Текст книги "Клуб интеллигентов"

Автор книги: Антанас Пакальнис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

ДОНЖУАН

Всевозможных размеров и оттенков животы, ляжки, зады, мощные и увядшие груди усеяли берега реки Нерис. Попадаются совсем еще белые как кость, но уже есть и розовые, и даже порядком на солнце подрумяненные и подгорелые. Одни пьют, другие уже пьяны, третьи похмеляются, четвертые спят и жарятся прямо в одежде – они пришли сюда уже усталыми. Под каждым деревцем и кустиком – одеяло или подстеленные брюки, а над ними гористый рельеф тел. Рядом – сумки с консервами, бутербродами, бутылками с молоком и водкой и прочими витаминами. Наисмелейшие, более закаленные в сфере пригородного отдыха, растягиваются даже поперек тропинок, в воде, на камнях.

Все они обложили реку, хотя большинство целый день купается на берегу – другой даже ног не замочит, только потом обливается и едет вечером домой довольный. Он знает, что пропотеть полезно, и этого уже достаточно для укрепления здоровья. Такого, пропотевшего, и смерть не берет.

Однако наиболее интересны те, что лежат на камнях и тропинках, которых коллеги осторожно обходят или просто переступают через них, а близорукие об них спотыкаются. Опытному ловцу ни компаса, ни ориентиров не надо – он знает, где рыбачить: лучше всего клюет на тропинках и камнях. Он не лезет в интимные кусты, где орехи уже завязались или завязываются.

А наш герой, страстно страдающий по девкам, слюнтяй Фирцикас Виштаутас, в выборе объектов совершенно не разборчив. Кидается на кого попало, как та мопассановская свинья Морен. Дело в том, что еще в школе уроки по психологии он просимулировал и к душевным запросам остался глух. Не ожидал, что эта наука пригодится в любви, облегчит долю донжуана.

Вот страдающий по девкам Фирцикас лежит на берегу, нежит жидкую бороденку и подстерегает добычу. Глаз его искушает собравшаяся под кустом кучка дочерей Евы. У одной из них особенно поэтическая ляжка, грудь другой – прямо-таки целый Декамерон. Виштаутас берет в руки приманку – колоду карт – и храбро пускается в бой. «Возьмем этот трофей!» – нацеливается он на лирику.

– Девчушки, может, в картишки перебросимся? – над девушками нависает черная бородка.

Но девицы щетиной не восхищаются, не тают и в обморок не падают – они читают конспекты лекций, по-видимому, готовятся к экзаменам. Лишь одна, наиболее намагниченная солнцем, приваживает бородку. По ее примеру берут карту и другие.

Стараясь быть любезным, Виштаутас проигрывает шесть раз подряд, становится «ослом», однако продолжает гнуть свою тайную линию, не выпуская мишени из глаз. А когда прицел направляется прямо в яблочко, одна девушка и говорит:

– Девчата! Да ведь он не только осел. Они бедный. Скинемся ему на бритье!

– А может, и голоден? Видите, ребра как у гармони меха, – сочувствует другая.

Итак, нацеленный ствол отводят в сторону, но Фирцикас с поля боя отступает геройски: успевает выдать анекдот со «времен универки», хотя сам кое-как только пять классов вымучил, а мимо университета раза два прошел по улице.

Но неудача не сломила духа храбреца, и Виштаутас вновь рыщет вокруг одиноких ножек, сует под нос карты:

– Душечка, бутончик, давай перекинемся...

Душечка из вежливости, разумеется, не отказывается, но вскоре опять берется за тетрадку, книжку или свои записи. Тогда Фирцикас плетется к своему кустику, вытягивается на подстилке и охотится глазами.

Когда на горизонте показывается полуголая желтоволосая красавица с пышно заросшим лбом, редеющими космами на затылке и редкими усиками, Виштаутас снова поднимается, трещит колодой карт между пальцами и подкрадывается. Он присаживается к одной, другой красавице, а потом, как поджарый пес, бредет к своему логову.

– Нет! – самокритично сказал наконец Виштаутас. – Надо менять оружие. – На другой день он у реки уже с волейбольным мячом.

И не ошибся. Тут же образовалась целая команда душечек. В игру включились не только дочери, но и восьмипудовые мамаши, которые знали, что заниматься спортом – даже лежа на смертном одре – полезно для здоровья. Фирцикас отбивал мяч из одного только молодечества, а сам целился в одну спортсменку, особенно хорошо подающую мяч, – ужасно хотелось узнать, какой у нее разряд. Оказалось, она истинный мастер спорта и уже побила ряд рекордов: четыре раза счастливо развелась и в пятый раз несчастливо вышла замуж. Поэтому на мужчин смотрит как на воплощение всех мерзостей.

Узнав это, Фирцикас хотел незаметно скрыться и перебраться под другие кусты, но его не отпустили толстые мамаши. Они как ухватили мяч, так и колотили его до потемок, а команда все пополнялась новыми игроками.

– Еще раз нет! – сказал Фирцикас, когда одна из мамаш села на мяч и раздавила его.

Теперь Виштаутас перебрался поближе к воде, к русалкам, развалившимся на огромных камнях. Предложил научить их плавать. Но русалки боялись утонуть и лениво жарились на своих каменных постелях.

Фирцикас испробовал еще один метод: наметив одну приличную крошку, сделал нырок у самых ее ног, при этом головой долбанулся о камень и вынырнул едва не плача. И хотя бока его ходуном ходили, как у загнанной клячи, он из последних сил трижды перевернулся через голову, дважды задрал ногу на затылок, провел весь комплекс утренней зарядки, стал швырять камни через реку – угодил в нескольких отдыхающих на другом берегу, выкурил сигарету, вскочил на палубу проплывающего мимо парохода, снова нырнул, выбрел из воды, напевая эстрадные песенки, поросячьей рысью отмахал пару километров вдоль берега, на коре дерева вырезал свое имя, наломал охапку цветущей черемухи и предложил своей избраннице вместе выкупаться. Однако девица, видя такой прилив энергии у кавалера, не рискнула – она сбежала.

– И еще раз к черту! – стукнул Виштаутас подвернувшуюся бутылку о камень. Бросив в реку двух одетых мальчишек, он отплыл к другим берегам.

Фирцикас попытался проникнуть в сердца красавиц с гитарой, но вскоре почувствовал, что времена Ромео давно прошли, а с транзистором он выглядел чересчур убогим – держал, вытянув в руке дребезжащую коробку, как нищий шапку.

Вспомнил Виштаутас, что на его вооружении остались сладости и бутылка, и снова вступил в отчаянную схватку.

Некоторые нимфы любили напитки и сласти, однако до тех пор, пока их не приканчивали. Похмеляться Фирцикасу пришлось все равно одному.

– Пьяница несчастный! – услышал из сладких уст горькую неправду Виштаутас, когда не стало на что пить.

– Стоп! – решительно отрезал Фирцикас. – Надо взять прицел на трудовой люд! С университетами и интеллигентками далеко не уедешь – теперь повсюду полно ученых кавалеров!

И заметил он особу в штанишках не слишком модных, скрывающих, пожалуй, третью часть сокровенных мест, не голую, с глазами и ногтями, намалеванными не очень ярко, напудренную не густо, скромно раскинувшуюся на тропинке. «Ну, эта колодка сама кинется в объятия. Еще пол-литра поставит!» – решил Виштаутас.

Итак, подкрался он и смело прилег под горячий бочок. Поскольку девица звучно храпела, Фирцикас сунул ей в нос метлицу.

– Боже, уже насилуют! – голосом откормленного фельдфебеля взревела спящая красавица. – Милиция!!!

– Что ты, что ты, душенька? Что тебе привиделось? – ласково пошлепывая по ляжке, попытался успокоить ее Виштаутас, но увидел, что отдыхающая публика весьма чувствительна к зову ближнего и не стал ждать, пока их окружат зеваки.

Дольше всех его преследовал пенсионер-общественник, награжденный медалью «За спасение утопающих». Однако на суше старик отстал от Фирцикаса на втором километре, и его подобрала скорая помощь.

А Фирцикаса в свои объятия словила... толстая мамаша, та, которая раздавила мяч. Она хотела возместить убытки, но Виштаутас был джентльменом и от денег отказался. Тогда мамочка предложила ему вместе выкупаться. «На безрыбье и рак – рыба», – сказал сам себе страдалец по девкам и растянулся рядом с мамочкой.

Так они купались до сумерек. Вечером мамочка позвала Фирцикаса починить телевизор, который, как на грех, оказался совершенно исправен. Впоследствии сеансы ремонтов повторялись. Фирцикас все чаще доламывал аппарат.

Но мамочкино ателье было слишком узким для деятельности Фирцикаса, его сердце рвалось к большим профессиональным широтам. Он чувствовал, что поступился принципами своей массовой деятельности, сошел с идейного большака, свернул на ложный путь.

Все это время к нему присматривалась одна прибрежная фея с огромной копной волос на голове. Ее давно уже восхищал спортивный талант Фирцикаса, в особенности волновали ее волосы, которые росли у него не только на голове, на лице, но... Нет, что вы! Густые кустарники, заросли, сплошные джунгли из волос путались, завивались, пробивались не только на груди, но и на спине. А пронизывающие карие глаза, а элегантные, выгнутые в коленях ноги, а экстравагантные мини штанишки, а...

Эти многократные «а» и свели их с глазу на глаз, и растаяли их взгляды в недрах их душ.

– А здесь глубоко? – послышался голос из чащи волос.

– Сейчас измерим! – живо отозвался Фирцикас, нырнул прямо под фею и вынырнул с ней на плечах. Крепко оседлав шею кавалера, она от радости болтала ногами. От счастья бултыхалось и сердце Фирцикаса.

Однако чем черт не шутит, когда бог спит..

В самый разгар любовного опьянения парочку застала врасплох все та же мамочка. Снова испортился телевизор! Она очень хочет, чтобы Фирцикас проверил кинескоп и прочие части. Виштаутасу, когда-то целый год отиравшемуся в профтехшколе, эта работа была сущим пустяком, но его фея на эту профессию смотрела подозрительно, опасаясь, как бы любимый не переутомился.

Мамочкин телевизор, будто одержимый бесом, портился все чаще и чаще... А она так любила этот домашний экран, в особенности передачу «В семье Петрайтисов»[22]22
  Многосерийный фильм-спектакль литовского телевидения.


[Закрыть]. Не дождавшись мастера, она однажды лично пожаловала на квартиру Фирцикаса. Но тут дверь у нее под носом захлопнула та самая пышноволосая фея.

В конце концов мамочка как-то изловила Виштаутаса на улице.

– Не могу, дорогая, не могу. У меня инструмента нет. Одолжил другу, а тот уехал в... Антарктиду... Вот когда вернется... – выкручивался Фирцикас.

Но мамочка предполагала, что Фирцикас говорит неправду. В один недобрый день прошмыгнула она в квартиру телемастера, свирепо прорвалась мимо волосатой вельмы конкурентки и разразилась:

– Он меня совратил, я на него в суд подам, напишу в газеты, на работу сообщу... Я из-за него с мужем развелась!

– Ничего ты в суде не урвешь, – категорически, тоном знатока заверила волосатая. – В одиночку Фирцикас тебя обидеть не мог. Да, да, – это доказано долголетней практикой медицины.

– А чем он докажет, что нет... Я буду говорить на суде, что... Он сильнее моего мужа. Суд на стороне женщин.

– Только не таких, как ты – с гнилой моралью!..

И они еще долго беседовали о вопросах семьи, любви, невинности и пра́ва, так долго, что Виштаутасу надоело прозябать в туалете – надежном убежище от уксуса и других волнительных жидкостей, которые женщины иногда применяют в любовных делах. Всесторонне перемыв косточки одна другой, они внезапно направили жало на Фирцикаса. И, бичуя его, соперницы так дивно сошлись во всех пунктах, что нашего героя мороз по коже продрал.

Вскоре Виштаутас услышал:

– Скотина! Бык! Жеребец! Боров! Кролик...

Он понял, что эти комплименты предназначены ему, джентльмену, который называл их одними лишь поэтическими именами. Откуда такая неблагодарность?

Однако самой страшной была конечная резолюция обеих красоток:

– Его надо проучить! Ты теперь иди прямо в суд, а я побегу в редакцию. Мы ему покажем, как разрушать крепкие советские семьи, разваливать нашу первичную общественную ячейку!

Это был голос его феи. Она вдруг вспомнила, что давно сама замужем, верная и любящая жена, и только вот такие буйволы, как Фирцикас, покушаются на основы семьи.

– Правильно ты говоришь: судебные и печатные органы нас поддержат! – решительно и отважно заявила, уходя, волосатая. Она вышла первой, за ней, согнувшись в пояснице, последовала и мамочка.

А Фирцикас теперь засел в комнате: трепещет, вздрагивает, заслышав звонок у двери, и пишет для женского журнала дискуссионную статью по вопросам любви.

ГОСПОДА

Наконец-то!

Наконец-то портной Тадас Тякис почувствовал любопытный, полный восхищения взгляд, явно устремленный на его ботинок...

Уже три остановки проехал Тякис, держа ногу выставленной в проход автобуса, однако его элегантной обуви никто, казалось, не заметил. А может, и заметил, да только не ахнул, ошеломленный ее красотой, и не отвернулся от зависти.

– Заграничные? – спросил изящно прилизанный пассажир с желтым лицом манекена, и его глаза масляно заблестели.

Тоненькие, в ниточку губы Тадаса гордо покривились, и грянул густой голос:

– Индонезийские!

– Ах, ах! Видно, очень дорогие?

– Семьдесят.

– Ай-ай! А где, простите, купили?

– Получил по блату!

Желтое лицо манекена от волнения изменило цвет и заблестело, будто новый медный пятак. А бесцветный, вылинялый глаз уже нежно и осторожно ласкал меховую шапку Тякиса.

– А это, простите, тоже привозная?

Недовольно вытянулась гордая ниточка губ:

– Что значит «привозная»? Абиссинская. Прямо из Сингапура!

Манекен был потрясен окончательно – даже не заметил, что Тякис явно заблудился в географических широтах.

– О! – только и вымолвил изящно упакованный поклонник импорта и протянул портному руку: – Разрешите представиться? Сигитас Сейлюс. Художник.

Тякис неуклюже поднял свой шестипудовик с мягкого сиденья и протянул руку-булочку:

– Художник? Очень приятно. А что малюешь-то, так сказать, картиночки разные, открытки или стены красишь? Мне нужно комнаты перекрасить.

– Да я тут, знаете, в этаком художественном цехе, стало быть...

– Понимаю, понимаю. Касательно цены я мелочиться не стану.

Сейлюс застыдился, – ведь он все-таки художник, – однако гардероб Тякиса был так дорог и элегантен, что тут же развеял неприятное чувство. «Почем метр?» – хотел спросить художник, но не осмелился. А из карманчика пиджака Тякиса торчали целых пять авторучек – одна из них – восьмицветная.

– Вы в Каунас? – неожиданно осведомился Тякис.

– Нет – я здесь пересяду на другой автобус. Вечером.

– Тогда, сударь, – прямо ко мне. Только без отговорок! Есть заграничный коньяк, словом, поглядишь, как пролетариат живет.

Сигитас Сейлюс противился так нерешительно, что это, видимо, было лишь преувеличенно-вежливым согласием.

На своем дворе Тякис первым делом показал гостю занесенный снегом гараж, в котором под замком зимовала «Волга», потом оба, притоптывая ногами, вошли в квартиру. Тякис провел Сигитаса по всем пяти комнатам, небрежно кивнул на холодильник, модную мебель, телевизор.

– Барахло! – с горделивым презрением бросил портной. – Устарело все. Меняю ежегодно, а в этом году не успел. Придется после ремонта.

Словно в сказке, откуда-то из-под стола явились коньяк, кофе, апельсины. Тякис включил телевизор.

– Надоела эта паршивая собачья будка. Хочу цветной. Говорят, за границей давно цветное.

– Да, да, ах, за границей... Ах, ах, чего там только не выдумывают! – таял от уважения Сейлюс.

Хотя на стенах висели только семейные фотографии, вся остальная обстановка комнаты Тякиса была настолько современна и изысканна, что Сигитаса в первые минуты одолевало желание упасть на колени.

Его внезапно отрезвил голос портного:

– Так говоришь, искусству себя посвятил? Всяческую, стало быть кипучую жизнь изображаешь? Во славу радости, понимаю. А много ли, признайся, за это получаешь?

– От выработки ведь. Сколько сделаешь – все твое.

– Понимаю, понимаю. «Искусство могуче и чудодейственно» – или как там поется? Но я вот знаком с композитором Прекаласом... Сопляк! Ничего у него нет. Даже собственного дома не построил, – нитка губ Тякиса искривилась в ядовитом презрении. Лазурь глаз залила ирония.

– Простите, уважаемый. Прекалас – не композитор. Он – дирижер.

– Все одно. Черт бы побрал эту ветряную мельницу! А вот мой знакомый писатель Верезга пешком ходит. Нищий. Последний костюм донашивает.

– Но извините, Верезга – наш лауреат!

– Ну и что! Клоун, что он умеет – вечно сидит без денег. Вот бухгалтер нашей пошивочной мастерской уже третью виллу построил. И каждый день в новом костюме. Голова!

– Ого! Как же он скомбинировал?

– А у него блат кругом!

Сейлюс второй раз попытался устыдиться – таким маленьким почувствовал он себя у подножия олимпа Тякиса. А портной ликовал. Розовато-фиолетовое его лицо налилось до яркой красноты и лоснилось, как облупленное. Ниточка губ исчезла – Тадас благосклонно разинул рот, его язык удобно отдыхал на нижней губе. Но вот он внезапно шевельнулся, юркнул в свое убежище и уныло перевернулся.

– Не ценят теперь человека, господин хороший. Возьмем нашего закройщика – голодранец, босяк из босяков, а его в депутаты выдвигают, председателем профкомитета избрали! А что у него за душой? Даже холодильник не в состоянии купить!

– Именно, именно. Голодранцев уважают.

– И культура пропала, я вам скажу. Мало просвещенных людей. По субботам и воскресеньям организуем мы этакие выпивоны. Но собирается всевозможный сброд, всякие там хунвейбины. Разве они заметят, оценят приличного человека? Подаст тебе лошадиную, и лакай! А я их коньяками и ликерами опаиваю! – в голосе Тякиса прозвучала обида.

В это время на экране телевизора показалась какая-то сцена из спектакля, и все время молчавшая жена Тякиса несмело вставила:

– Вот этот, который во фраке, любит ту, что с большим хохлом.

Однако Тадас был своим человеком в мире искусства:

– Ничего не понимаешь, а лезешь. Он даже не смотрит на нее. Ему нравится та, в черном платье. Шикарный материал. Парень со вкусом!

Жена попыталась спорить, но ее художественные познания не шли ни в какое сравнение с образованностью мужа.

Вскоре на экране замелькал спортсмен – по дорожке стадиона трусил запыхавшийся, разгоряченный бегун.

– Интересно, сколько он за это получит? – глаза Тякиса заблестели прозрачной синевой.

– Золотую медаль. Если выиграет, разумеется.

– Вы думаете, из чистого золота?

– Конечно!

– Да вы что, шутите? Кто же будет из пушки по воробьям палить?!

Сигитас Сейлюс смутился опять – на этот раз основательно. Кто там разберется в спорте – это тебе не искусство! Хотел извиниться, но вовремя не нашел нужных слов, а синева глаз Тадаса поблескивала так по-скотски нахально, что отняла последнюю смелость.

К счастью, когда попивали ликер, у Тякиса неожиданно из-под брюк выглянули кальсоны. Они были пушисты, из розового, неведомого Сигитасу материала.

– Что я вижу! – воскликнул он. – Наверное, турецкие? Нет? Тогда японские?

– Мульт, – коротко отрезал Тякис, так как следующего слога выговорить не мог – он дошел до предела опьянения.

– Ах, мульт! А я думал... – снова съежился Сейлюс.

– Муль-ти-пли-кационные! – с трудом выговаривая, неожиданно изрек портной.

– Мультипликационные кальсоны? Не может быть! Ах, ах!

Ослепительная красота нижнего белья озадачила художника – нагнувшись, он стал гладить «мультипликационный» пух. Однако в это дивное мгновение Тякис всей тяжестью брякнулся на кушетку, да так, что все пять авторучек затрещали. И тут же мелодично захрапел.

ОКОВЫ

Не знаю, никак не возьму в толк, что она от меня хочет, какой стих на нее нашел!

Была баба как баба, вместе прожили почти полгода, жили в согласии. А теперь вдруг скисла, взъерошилась, выставила иглы, как еж.

Утром, перед моим уходом на работу, Ирена, как всегда, молча подставила мне губы – чтобы поцеловал. Однако в этот раз я только рукой махнул и вышел. Не было настроения, и вообще мне уже надоела эта ежедневная процедура размусоливания. Подумаешь, удовольствие – целовать свою жену!

Конечно, пока Ирена была еще незамужем и в первые послесвадебные дни я, уходя на работу, бывало, всегда приласкаю ее. И ей это очень нравилось. Но я не ребенок и не могу играть всю жизнь. Пора мужать!

Вот хоть и вчера: шли на базар, а я забыл взять у нее сумку. Тогда Ирена силой попыталась всучить ее мне, но я засунул руки в карманы. Мол, другие мужья везде и всегда носят сумки! Носят, стало быть! Хоть бы тяжелая была, а то лежала в ней только газета для обертки. Чего я ее пустую буду таскать!

В другой раз задумал я прогуляться, рассеяться от повседневных забот, а она: «Владялис, и я с тобой, хорошо?» Я быстро нырнул за дверь, чтобы Ирена не успела одеться. Кто знает, может, у меня нервы расшатались, может, мне покой необходим, а она еще ворчит: «А, знаю, я для тебя чересчур проста, тебе со мной стыдно», – и так далее. Какой тут стыд, можно изредка пройтись и с женой, только уж чертовски это неинтересно. Однажды вышли вдвоем, и взялась приставать: «Владялис, сфотографируй меня! В этой новой шляпке ты еще ни разу меня не снимал». Тоже, видите ли, придумала! Может сходить к фотографу. Была бы девушкой – тогда другой разговор. Этого, разумеется, я не сказал, только подумал, а она уже и губы надула. Что ей до того, что я сегодня на работе проиграл пять партий в шахматы совершенному неучу и получил выговор за безделье!

Или опять: «Как тебе нравится моя прическа?» – привязалась – и все тут. «Знать, банку от консервов туда закрутила», – пошутил я, а она обиделась. Но чем я виноват, если ее высокая копна волос сразу напомнила мне консервную банку! Да и вообще, разве жене станешь говорить комплименты? Спасибо, я не умею кривить душой. А Ирена и разразилась: «Конечно, я теперь для тебя обезьяна! А давно ли еще щебетал: губки, глазки, ножки!» Никогда я ее обезьяной не называл и теперь бы не осмелился выговорить такое слово, хотя, правда, какие там, к черту «ножки», если туфли она носит сорок третьего размера!

А в домашнем аду все жарче. Дело в том, что я ненароком прозевал важный семейный юбилей: был день рождения тещи, а я ее даже не поздравил. Казалось бы, что в том страшного, ежели один раз и забыл: ведь всегда, еще до свадьбы, поздравлял, покупал подарки и долгие часы беседовал с ней по вопросам воспитания молодежи.

В конце концов я – не календарь, всякие там бабские даты в голове уместить не могу. Уважу, думаю, обеих сразу восьмого марта, пусть радуются. А чтобы забот было меньше и чтобы обеим угодить – деньги дам, пусть сами подарки покупают. Увы, когда предложил деньги, обе начали меня поносить и причитать. Дескать, не надо нам твоих копеек, скромный подарочек и то не можешь купить, и т. д.

Тогда я, желая поправить ошибку, получил зарплату и без всякого совершенно повода купил жене бусы, а теще сумочку и целую охапку цветов. И снова ад кромешный: напали на меня едва не с кулаками, говорят – деньги, видно, девать некуда, раз на ерунду транжиришь! Я, говорит, на машину начала собирать, а он, чего доброго, куклы начнет покупать!

А еще говорят: у мужчин и женщин равные права! Ни черта! Муж – только тень своей жены.

Когда я нашел ей хорошего портного, небосвод над нашей семьей несколько прояснился, однако вскоре вновь наступило ненастье с обильными осадками.

Однажды, направляясь в кино, я по рассеянности не взял ее под руку. А возможно, и не по рассеянности, возможно, мне было идти так удобнее, свободнее – я очень люблю руками размахивать. Тогда Ирена сама ухватилась за меня, а я как-то невзначай взял и стряхнул ее руку... О боже! Билет купила отдельно, за двадцать рядов от меня, три дня словечка не промолвила. А когда разразилась, я слушать не поспевал: «Помнишь, как было, поначалу не только мои пальцы в своей лапище сжимал, вокруг талии обнимал, обнявшись ходили. Душишь, бывало, а я молчу...»

Да, бывало... Но ведь земля не стоит на месте, время бежит, не все коту масленица. Вот и сегодня насмерть поссорились.

За ужином Ирена вдруг и говорит: вот, дескать, в прошлом году наш сосед Пятрас выиграл женский свитер. А ты, говорит, покупаешь эти билеты, а даже прелого лаптя не выиграл. Ужас, какой неудачливый.

Мне и так в последнее время не везло, а тут еще какой-то свитер выдумала! Тем более, что я хорошо знал, что Пятрас этот свитер жене купил, а выиграл он всего один рубль.

– Не свитер, а рубль.

– Что? – выпучила глаза Ирена. – Она сама мне показывала. До сих пор еще носит.

– Я тебе ясно говорю: один рубль. Откуда свитер – я не знаю.

– Если не знаешь, то помалкивай!

– Как же не знаю, если знаю: мы с Пятрасом этот выигрыш вдвоем пропили. Я полтинник добавил, купили бутылку вина.

Ирена тогда внезапно задумалась и даже вздохнула:

– Ах, вот почему ты приходишь с работы в шесть! Ведь работаешь-то до пяти. И, видно, не одни там в ресторане, с девками пьянствуете!

– Что ты, Ирена! Пока автобуса дождешься, пока втиснешься, доедешь...

– Не оправдывайся, знаю. Я все знаю!

– Ничего ты не знаешь...

– Я? Ничего не знаю? Ты за кого меня принимаешь, а? За разиню?

Спор продолжался до полуночи, пока я, потеряв надежду доказать свою правоту, не предал своего соседа Пятраса и рассказал, из какой лотереи этот свитер. Увы, Ирена ничуть не удивилась.

– Я и сама знаю, что Пятрас купил. Он добрый. А почему ты мне ничего не покупаешь? На вино находишь! Ты меня не любишь!

Это было похоже на смертный приговор, и я почувствовал – повеяло холодным ветром развода.

На следующий день в театре, как назло, я не успел подать ей пальто да еще первым вышел в дверь. Этого было достаточно, чтобы Ирена вовсе перестала разговаривать со мной. От соседей узнал: дескать, я не разговариваю с ней. Не она, а я!

Я не на шутку обеспокоился. Казалось, ничего особенного не случилось, однако было ясно видно, как быстро рушится наш семейный очаг. И что она от меня хочет, какая оса ее ужалила?

Не вытерпев, рассказал я о своей беде другу. Может быть, говорю, это портной ножку подставил – чересчур часто приходит, слишком долго талию и грудь измеряет, весьма внимательно изучает углубления и возвышения и т. д.

Товарищ, грустно улыбнувшись, утешил:

– У всех у нас судьба схожая, потому что все мы – дамские льстецы и угодники. Начинаем, все норовим понравиться, потом – хотим угодить, и в конце – потому, что к этому привыкаем. А они того и ждут. Начни ты снова лебезить и прыгать вокруг своей Ирены, льнуть к теще и увидишь: вернутся медовые месяцы.

– Но это оковы! Ведь еще Руссо объявил, что человек родился свободным...

– Да, но потом тот же человек сам себе построил прекрасные тюрьмы. Льстя и угодничая. Итак, браток, не надо было тюрьму строить, коли хочешь из нее бежать!

А мне хотелось плакать.