Текст книги "Клуб интеллигентов"

Автор книги: Антанас Пакальнис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

КРАХ КОНТОРЫ ПУСТОГОЛОВЫХ

Славная это была контора. Не контора, а загляденье. В общем, как видно, явление сверхъестественное. Ее механизм работал с точностью до секунды, как у хорошего хронометра. Но не из-за пружины, колесиков или волоска, а благодаря прическе. И если механизм не срабатывался, так тоже по одной причине – за волосами здесь бережно ухаживали. Иначе говоря, весь секрет был скрыт в локонах главного писаря Реклиса. Словом, данное явление заслуживает внимания и должно быть удостоено почести – самое малое – пришпилено на стенде для всеобщего любования.

Ни опозданий, ни пьянок, ни куражу супротив главного писаря не случалось. Солнце дисциплины и порядка было постоянно в зените. Если, скажем, какой-либо конторщик в какой-то день запивал и не показывался на работе, то сослуживцы тотчас же решали, что он болеет... Ежели иной не выходил на работу день-другой, то все знали, что он не на рыбалку отправился, а вызван, к примеру, в военкомат, и оставалось только гадать, какое звание ему присвоят... Если конторщик из-за беспечности или оплошности ляпал в бумагах явственную ошибку, то тоже было ясно, что виной тому не что иное, как тесное помещение конторы... Если главный писарь Реклис подхватывал, скажем, насморк, то по телефону сообщалось, что руководителя свалило воспаление легких, и работники дивились, почему, например, не чума или холера... Никаких потрясений, расстройств в аппарате не происходило и в день зарплаты: все добросовестно, пунктуально продирались к кассе, так как каждый ощущал духовный и физический подъем, наплыв сил.

Сколь высока была степень сознательности конторщиков, показывают хотя бы и такие факты: никем не понуждаемый, только по собственной инициативе Девиндарбис[14]14
  Делающий сразу девять работ (лит.).


[Закрыть] летом приносил и развешивал мухоловки, а другой сотрудник даже книжки с красивыми обложками покупал – расставлял их на полочке и любовался расцветкой... Книга приказов также была девственно чиста, никакими грешками работников не замарана... Пустоголовые, вдобавок, уже десять лет соревновались с соседней конторой «Смачная колбаса».

Да, так-то было... Но достаточно о звучном и прославленном прошлом этого учреждения.

В один прекрасный день Реклис пронюхал, что «Смачная колбаса» собирается проверить ход соревнования, и, ничего не ожидая, будто ненароком заглянул в соседнюю контору.

Он пришел в изумление, огорошенный кипучей деятельностью колбасников... Скрипели докрасна раскаленные перья работников, гудели вентиляторы. Конторщики, будто подгоняемые ветром, летали из комнаты в комнату, другие в это время окунали в ведра сверкающие пламенем перья – слышалось шипение, поднимались облака пара. Облачка пара плавали и над затылками сидящих. На стене висел график, стрела которого неудержимо поднималась вверх, приближаясь к цифре «5». Это означало, что контора заканчивает расходование пятой тонны бумаги. Пока Реклис любовался этой картиной, один из колбасников с головой, окутанной паром, подскочил к графику и довел черту до цифры «6». План был выполнен!.. Безостановочно звенели три телефона. Будто жонглер, ловко поднимая и бросая трубку, шипел ответы сиплый человек. Только один работник, очевидно, сверх плана, ковырял в носу пальцем да так быстро его вращал, что пальца нельзя было рассмотреть. В это же время перед носом конторщика, сидящего возле окна, повеяло дымом, вспыхнуло пламя – загорелся документ. Однако дежурный пожарник из своего угла направил на пламя струю огнетушителя, и опасность в ту же минуту была ликвидирована... Дух в конторе был настолько тяжел, что для пальто и шапок вешалки не требовалось – они висели в воздухе. Внимательно вглядевшись, Реклис заподозрил, что и вентиляторы крутит далеко не электроэнергия: сидящий за одним из столов колбасник изогнулся, как-то уж чересчур ненатурально отставив зад...

«Вот это воодушевление! Какой трудовой энтузиазм!» – завистливо подумал Реклис, мысленно сравнив сие учреждение со своим. Как это он прошляпил такое дело! Уж, кажись, так плавно крутился механизм его конторы, что и смазки не требовалось, можно было полностью отдаться уходу за своими волосами и быстрейшему приобретению «Москвича», и на тебе!

Призадумался писарь, пальцы в локоны запустил. И дотоле мял свой хохол, покуда не нащупал запрятанный глубоко под волосами ковшик, т. е. голову, размером в уполовник. И вовсе не в локонах, как ошибочно думают многие, а именно в голове его вызрела идея: нужен огонь, нужно зажечь коллектив!

Воротился Реклис в контору, смотрит – ну и порядочек! Сидят пустоголовые за столами спокойно, шуршат бумагами, как мыши, безмолвно, смирно, красиво. Никакой жизни, никакого творческого огонька... У одного работника прямо на глазах борода отрастает, а у другого на лысине муха, потирая лапку лапкою, зимовать собирается... «Кладбище, могила!..» – подумал писарь и никак не мог взять в толк, каким образом под его личным руководством и при наличии соревнования можно было до такого положения докатиться. И вот, долго не мешкая, созвал он конторщиков на совещание и объявил штурм:

– Киснем, друзья! Огня, воодушевления нам недостает! Любви к работе! Знаете ведь, что мы соревнуемся... Если так дальше пойдет – свалит нас «Смачная колбаса»! Прошу высказываться, вносить предложения по улучшению работы.

Наступила такая тишина, что стало слышно, как работники моргают глазами и ушами шевелят. На лицах всех застыла озабоченность неизмеримой глубины, а лбы нахмурились так, что брови с прическами слились.

Начальник, он же главный писарь, ждал...

– Нам бы помещение попросторней. Тесно... – наконец-то осмелился один.

– Действительно, задохнуться можно, – добавил другой.

Глаза начальника засветились радостью: значит, люди не спят.

– Вот-вот! – произнес он. – Почин сделан. Кто следующий?..

– Нужен вентилятор, – вмешался третий.

– Не вентилятор, а печка! – горячо возразил голос из красного угла. – Руки коченеют, работать невозможно!..

– Главное – шкаф для бумаг!

– А я, как вы хотите, без настольной лампы работать не буду! Я не кошка, впотьмах не вижу!..

– Запретить курение – вот что!

При виде такой активности работников в душе начальника тени разочарования понемногу рассеивались. Предложения он отмечал на листе бумаги.

– Видите, видите, сколько энергии у людей! Нужно только ее высвободить и повернуть в нужном направлении, – радовался Реклис. – Продолжаем. Кто еще хочет выступить?

Предложения посыпались как из мешка: одни в целях экономии рабочего времени требовали построить многоместную уборную, другие – купить кошку для охраны бумаг, третьи просили для возбуждения ума установить бильярд, четвертые хотели уйти в отпуск и пр.

Но пуще, нежели обычно, взволновало всех выступление Девиндарбиса, в котором он самокритично обрисовал истинное положение дел.

– Братцы, плесневеем! – сокрушался он. – Тлеем! Правильно говорит товарищ Реклис: не отдаем мы всех своих сил на осуществление плана, крадем народный хлеб, не вносим своего вклада... Мы обязаны сдвинуть дело с места, шагать с огромным патриотическим подъемом к еще более полному расцвету и опрокинуть «Смачную колбасу»...

На этот раз патриотическая волна захлестнула прежде всего сердце заведующей отделом Телефоните, и глаза ее увлажнились. Дрожащим голосом она произнесла одобрительное ответное слово и расплакалась. Еле-еле сдерживал слезу и писарь Реклис – к его горлу приметно поднимался комок. С теми же благородными чувствами бились сердца и других, энергия и решимость горели на лицах. Много еще огня было выплеснуто на собрании в этот раз – им бы и гранит был расплавлен. Даже муха, готовая дождаться весны на макушке упомянутого конторщика, ожила и, жужжа, описывала круги над этим половодьем энергии. А Реклис все спрашивал: «Кто еще хочет?» – и сердце его рвалось из груди.

В это-то время и раздался роковой голос:

– Я полагаю, нам нужно приступить к работе – ведь заседаем уже четвертый час, – произнес какой-то скептик, ненароком нанося удар по всему ходу дискуссии.

Бурлящая аудитория на миг перестала кипеть и вонзила пронзительные взгляды в подавшего реплику.

– Он сеет пессимистические настроения! Как можно говорить такое! – воскликнул Девиндарбис.

Его поддержал Реклис:

– В самом деле, товарищи, тут что-то неладно... Нельзя так как-то... нам нужно выяснить, наметить вехи... Мы не позволим мешать дискуссии. Я не знаю, но мне кажется, товарищи, надо как-то расшевелиться...

– Девиндарбис уже давно шевелится: полдня в столовой, другую половину – в сортире, – заметил скептик.

– Клевета! Это он сам там просиживает – из-за него надо в очереди стоять, товарищ писарь! – бросился к столу Реклиса Девиндарбис.

Неведомо, как долго продолжались бы прения, если бы не было затронуто чувство стыдливости Телефоните: она вспыхнула, как спичка:

– Ну, знаете... О подобных делах в таком месте... Я не перенесу!

– Невинность! Непорочная лилия! – задудел Девиндарбис и вдобавок ляпнул: – Дама, черт побери!

– Прошу без оскорблений! – предупредил писарь. – Говори о деле.

Однако в сердце Девиндарбиса уже начало наслаиваться что-то, похожее на нечто невообразимое, и он не смог сдержаться:

– Пусть она меня не задевает, я за себя не отвечаю... я могу крайне непристойное слово сказать!

– Сдержись! – пытался утихомирить оппонента Реклис. – Слово получишь потом.

Начальник безнадежно оглянулся: он не ведал, как погасить пламя разбушевавшихся страстей. А в дискуссию уже пытались ввязаться и другие.

– Знаю я тебя, – без всякой очереди вылез конторщик Мамулис, обращаясь к Девиндарбису. – Сказал бы, кто ты такой, да в присутствии женщины неудобно. Знаешь ты... кто?

– Какая я тебе женщина? – выпучила глаза оскорбленная Телефоните. – Когда ты меня замужем видел? Могу паспорт показать...

– Извиняюсь, я вовсе не намерен проверять твои документы. Но эта дрянь... Мамулис повернулся к Девиндарбису, однако Телефоните, не понимая, кому адресована последняя фраза, прямехонько кинулась в истерику.

– Послушай, Реклис! Мои документы для него дрянь? Что, я подделала их, что ли? Я подам в суд!

– Во-первых, товарищ Телефоните, надо считаться со словами. Я тебе не «Реклис», а «товарищ Реклис», – предупредил начальник. – А вы там, пожалуйста, говорите о деле, какие тут могут быть личные счеты? Наша задача – догнать и перегнать «Смачную колбасу». Ясно?

Как видно, это было не ясно, так как шум голосов и дебаты продолжались. На поверхность вновь всплыли личные дела, ибо своя рубашка – ближе к телу. Крови было попорчено много. Страсти разгорелись, и их не в состоянии была погасить целая пожарная команда.

И все же Реклису удалось закрыть собрание, продолжавшееся девять часов кряду. Смертельно измученные, шатаясь, будто пьяные, участники его разошлись.

Надо отметить, что начальник, сам того не ведая, сильно упрочил свое руководящее положение. На другой день он знал все: кто в рабочее время решает кроссворды или заполняет таблицу футбольного чемпионата, кто опаздывает на работу хоть на полминуты, кто вчера или позавчера пил, с кем и о чем говорил, когда пришел домой, верен ли жене, не болен ли подозрительными болезнями, сколько у кого денег, на каком боку спит, как падает напившись – ничком или навзничь и т. д.

Работники вползали к начальнику по одному и... в книге приказов возникли первые записи. Это обстоятельство веселило начальника: вот это коллектив! Вскоре на стене появился график с линией, четко поднимающейся вверх, вонзающейся в цифру «6». Следовательно, 6 тонн бумаги было исписано. Для поддержания боевого духа конторщиков был вывешен лозунг: «Однажды вспыхнув, не угаснем!»

Глаз посетителя веселило оживление: кто ранее торчал, скорчившись, у стола, теперь не сидел на месте – черкнет на бумажку слово и бежит. Пробежится по комнатам, приостановится на минутку, почешет затылок и обратно к столу, потом снова вскакивает и несется – только двери хлопают! И хоть для беготни оснований нет, то́ уже хорошо, что человек не сутулится, не заболеет профессиональной сидячей болезнью. И сердцу начальника приятно: поглядите, в каком разгаре работа! Ведь важно не стоять на месте, вперед дело двигать. А каким жаром, каким огнем решимости пышут собрания: для постановлений уже давно трех шкафов недостает! Не сравниться теперь «Смачной колбасе» с пустоголовыми.

Но... позвольте... чем это ошеломлен и почему опустил кудрявую голову начальник Реклис? Не приказано ли ему остричься наголо, или «Москвич» надолго застрял где-то в очереди?.. Начальник читает казенное письмо с важной подписью:

«В связи с бесцельной тратой государственных средств на работы, не имеющие пользы для народа, штаты, расходующие лишь бумагу, сократить, а контору пустоголовых ликвидировать...»

Такой удар! И это в то время, когда контора приложила невероятные усилия, когда она была готова перевести попусту еще несколько тонн бумаги сверх плана, когда она добилась серьезных успехов! Теперь она могла оставить колбасников далеко позади... А кто же победил? Победила «Смачная колбаса». Ее ликвидировали чуть позже...

СМЕРТЬ КИРВАРПЫ

Недавно, при перестройке и вывозке мусора в Н‑ском учреждении, среди прочего старого хлама обнаружено было весьма странное существо, внешне схожее с человеком. Поинтересовались, что «оно» такое? Медицинская экспертиза склонялась к тому, что это – покойник, который отдал богу душу не от избытка ума или угрызений совести, а от болезни. Поскольку совести у него отродясь не было, то, припертый бедою, он начал страдать изжогой.

До событий, приблизивших его кончину, работал он начальником строительства и именовался Кирварпой. Любимейшим и крепчайшим его ругательством было «а чтоб тебя разнесло на девять частей!», что поутру перво-наперво адресовалось к часам, показывающим девять – к этому времени ему надлежало отправляться на службу, чего он из-за своей неистребимой лени не любил. Стало быть, высказав с утра «а чтоб тебя разнесло на девять частей», понурив голову и ворча, около двенадцати он все-таки показывался в своем кабинете. Оттуда, даже через дверь, обитую кожей, доносилось громыханье его тяжелых сапог, под которыми со скрипом прогибались доски пола, потом трещал стул, прижатый его 120‑ю килограммами, звякал графин с водой, шлепались на стол пудовые папки с бумагами, доносилось рыкание в телефонную трубку. Так-то и начинались его трудовые полчаса. Кто-нибудь спросит – почему полчаса? Да потому, что сердце его очень уж точно чуяло начало обеденного перерыва, и должен он был отправляться обедать. Порой за эти полчаса он успевал на скорую руку прогнать вон вторгшегося посетителя или своего подчиненного и тогда, выходя и потягиваясь от усталости, он, переводя дух, говорил себе: «Ох, и крепко я сегодня поработал». Мимо очереди ожидающих, стоящих у двери, он проходил как-то боком, напрягая шею, словно бык, готовый поддеть на рога любого, и шествовал вниз по лестнице. Если кто-нибудь из посетителей пытался догнать его, пробовал схватить за руку или вымолвить слово, начальник, не оборачиваясь, мычал: «Завтра, завтра! Разве не видите – перерыв на обед. Я тоже человек». А после обеденного перерыва заканчивались приемные полчаса, а с ними для начальника кончались и остальные рабочие часы, во время которых, как предполагалось, Кирварпа чаще всего заседал, или занимался вопросами укрепления семьи (гонялся дома по комнатам за прислугой), или спортивными делами (на стадионе от энтузиазма лягал ногами в зады сидящих спереди), или выяснял проблемы рыбоводства (торговался со сторожем рыбхоза о плате за разрешение порыбачить в пруду) и тому подобное. Изредка он повышал свой культурный уровень, часами играя с сыном в шашки...

Положение дел несколько освещает дневник, найденный в столе помершего. Жаль только – в начале одна страница вырвана, и первые сильные переживания, которые потрясли душу начальника и, надо думать, побудили его взяться за перо, так и останутся для мира тайной.

В начале второй страницы обнаружена такая запись:

12 марта(год не указан). Снова на меня жалоба!.. Взбесились, что ли? Разгоню всех к чертям! Разгоню!!! Тотчас же уволить, не мешкать ни минуты. Нашлась свинья.

(Внизу – подпись и печать)

Заинтересованные, читаем дальше.

17 марта. Не понимаю, совершенно ничего не понимаю... и ничего не знаю, и знать не хочу... Упрекают, говорят, будто я чересчур мало бываю на работе... Смешно. И посетителей мол, не принимаю, груб – да‑а! А как быть? Кто ни придет – всех и принимать? Ну нет. Начнут на голову лезть. А кто же тогда будет работать, руководить учреждением? Пушкин?

(Подпись)

13 апреля. Ну и свиньи! Мне выговор закатили, а тех жалобщиков вернули на работу. На каком основании? Невиданно и неслыханно... Но удивляться нечему: человек – свинья. Еще моя покойная родительница, когда кололи и разделывали свинью, страшно дивилась: «Каково сложение, каково сложение – совсем как у человека». Так вот, точно так же и теперь выходит. Ах, как безумно грызет изжога...

(Без подписи)

15 мая. Мерзкая погода. Стало быть, футбольный матч – шлехт. Теперь о служебных делах. Сегодня принял двух посетителей, сверх установленного времени задержался на полторы минуты. И все из-за того выговора: проявлю прилежание – возможно, и снимут... Эх, куда подевались вы, былые денечки, когда я работал еще при той власти! Приходишь, бывало, в учреждение раз в месяц за зарплатой, и никто тебе ни слова. Кассир издали кланяется, приветствует, доволен, что вовремя пришел, не помешал ему банковские операции выполнять. А теперь? Ого! Лезет, смотри, какой-нибудь посетитель, примите, мол, некогда, работаю. Что за люди! А я, чтоб вас разнесло на девять частей, не работаю, не расходую энергию?!

(Подпись с восклицательным знаком)

31 мая. Семья! Что за семья, черт побери, без прислуги?! Развал, а не семья. Однако и с прислугой добром, выходит, нельзя. Не дается. «Пиши, мол, заявление». Тут я и говорю: «Ах так, так-то ты! Я тебе, беспутница, покажу заявление, я тебе покажу». А в другой раз сын взбеленился, стал на голове ходить, пришлось и его приструнить: «Поди, говорю, сюда, собака, я тебе уши оборву». Да где там, издали отмахивается: «Завтра, папуля, завтра, лады?» Иной раз спрашиваешь себя: у кого они этому научились?

(Нежная подпись: «Отец»)

20 июня. Все сильнее мучает изжога. Пытался лечиться разными способами, но болезнь не отступает. Теперь пью соду с уксусом и «Боржоми» со шнапсом. Возможно, поможет, врачи советуют не терять надежд... Нужно также признаться, что мне объявили второй выговор. Я их спрашиваю: за что, отвечают – за бюрократизм. А что обозначает это международное слово? Придется заглянуть в словарь. К тому же добавили: говорят, от людей оторвался, от масс. Ну, уж тут-то я не виноват. Что можно поделать, если в последнее время телефон портился трижды на день, а однажды совсем не работал?.. Ох, не выдержу – так грызет под ложечкой...

(Вместо подписи – чернильная клякса)

3 августа. В июле проводил отпуск у моря. Видел много воды и женщин, а теперь снова эта проклятая работа. Сегодня разговаривал с целой оравой работников и посетителей (точно не помню, с пятью или шестью, а возможно, их было и больше). Потерял 2,5 минуты своего дорогого обеденного времени. Возможно, задержался бы и дольше, да не стерпел, вытолкал одного клиента за дверь взашей, а остальные сами уразумели... Кажется, должны бы хоть тот второй выговор снять. Ведь работу-то я улучшил и, если бы не болезнь, смог бы поднять ее на еще более высокий уровень.

(Кирварпа)

9 августа. Что тут стряслось, что приключилось, ума не приложу... Вчера министр заявил мне: «Хватит заседаний – берись за дело». Что бы это могло значить? Как же так – без заседаний? Где же тогда душу отведешь, как зажжешь в людях трудовой энтузиазм, как их поднимешь, убедишь? Прежде, вспоминаю, бывало так: созываешь собрание, проговоришь час, два, три, иногда семь или двенадцать и сразу вопрос выяснишь... Хорошо помню такой случай: с одной строительной площадки кто-то спер балку. Созвали собрание по этому вопросу. Заседали девять часов. В прениях участвовали двое: я и начальник строительной площадки, который, после того как я закончил говорить, с места заявил: «Но ведь на самом деле балки недостает!» Понял наконец гаденыш! Вот что значит сила слова!..

(Видимо, от волнения подписаться забыл)

24 августа. Нравится мне каждый день заглянуть в газету, выяснить, к примеру, какая будет сегодня погода. Прочтешь с утра, скажем, что день будет безоблачный, ветер теплый, южный, слабый до умеренного, и знаешь, что можешь спокойно отправляться копать червей для рыбалки. Но случается и по-иному. Вот сегодня бюро погоды предсказало вёдро, а у меня гроза, буря!!! Фельетон обо мне и моих строителях! А название-то каково: «Возводя две стены». Выходит, что мои кадры целый месяц штукатурят одни и те же две стенки: пока одну заканчивают, от другой штукатурка отстает и падает. Тогда снова возвращаются к первой, а когда ее залатают – в другой опять голый кирпич выглядывает. И так конца-краю нет. Думаю, что это явная выдумка, клевета. Года два назад эти же строители мне домик отгрохали – все крепко: ни сучка, ни задоринки, ни кусочка штукатурки не отлупилось. А видишь как клевещут. Надо бы выяснить, кто эту писанину сочинил. (Только бы здоровье не подвело.)

(На углу красуется резолюция: «Обязательно выяснить».)

25 августа. Я пропал... Вряд ли перенесу... Должно быть, мне голову проломили. Направился сегодня в новый дом (иначе пригрозили выговора не снимать) для расследования жалобы на месте. Заводит меня рабочий в свою новую квартиру и сетует: «Видите, паркет пляшет, двери не закрываются, воды нет, потолок каждую минуту на голову может обрушиться и т. д., полюбуйтесь, пожалуйста, и исправьте». – «Нет, говорю, товарищ, погоди, для такого дела нужны указания свыше. Изложи жалобу в письменном виде». А тут этажом выше что-то стукнуло легонько, и как хрястнет лепка с потолка мне на голову – я так на пол и сел. «Убийцы! – ору я. – Это покушение на мою личность!» А эта скотина поднимает меня с пола и улыбается: «Ерунда, говорит, это ваша лепочка изволила упасть. Счастье еще, что не свыше, если бы оттуда, то и указания больше не потребовались бы...» Лежу теперь с забинтованной головой, ужасно болит макушка, а изжога, как бритвой, режет. Одно мне непонятно: кто это придумал, чтобы факты на местах проверять? Кому жизнь не дорога – пожалуйста...

(дрожащей рукой проставлена одна буква «К»)

18 ноября. Приступил к работе, только сил будто и нет. За время болезни потерял 4,05 кг живого веса – это не шутки. Вдобавок за это время чертовы мыши сгрызли пакет заявлений в полтора пуда, которые я из году в год хранил с такой заботливостью, и на которые в мое отсутствие никто не ответил. Что будет, если жители вспомнят и спросят, куда я их подевал? Не сожрал ведь я их, я не крыса... Пора заканчивать, приглашает министр, надо идти...

На этом записи в дневнике обрываются.

Опросом работников учреждения покойного было установлено: никаких достоверных данных о кончине упомянутого лица не сохранилось. Один лишь слух, вернее рассказ уборщицы из строительного треста. Она все слышала и видела сквозь замочную скважину. Как только Кирварпа в тот день воротился из министерства, тотчас в его кабинет, никого не спрашивая, проскользнула незваная гостья. «Начальник, я к вам», – вежливо склонилась она. Не поднимая головы и не взглянув на пришелицу (он никогда не смотрел человеку в глаза, а все как-то воспринимал затылком), начальник закричал: «Вон! Я занят! Время сейчас нерабочее!» Гостья второй раз вежливо поклонилась и промолвила: «Но я за вами пришла. Я – смерть». Кирварпа, разъяренный донельзя, стукнул кулаком по столу: «Неважно! Пиши заявление. Прошу соблюдать порядок и не запугивать...» Но тут он почувствовал, как по спине его забегали мурашки, и впервые за свое начальствование решился взглянуть на клиента. Поднял голову, откинулся и... так и оцепенел с выпученными глазами...

Вот и все. Положение дел разъясняют некоторые данные медэкспертов, производивших вскрытие тела:

«...В голове гражд. Кирварпы мозг не обнаружен: она целиком забита всевозможными распоряжениями, указаниями, резолюциями и даже каким-то образом в нее засунута телефонная абонентная книга; глаза – видят только то, что душе угодно; барабанные перепонки заменены какими-то звуконепроницаемыми металлическими пластинками; нос – имеет свойство издалека чуять настроение высших начальников; вместо сердца вмонтирован обыкновенный заржавелый будильник, который точно и с чувствительной дрожью сообщал время обеда, минуты приема граждан и последний час рабочего дня; в жилах – ни капли крови, одни жидкие чернила; глотка – широкая, брюхо – бездонное... После смерти труп найден в таком положении: ногами повернут к двери, а на подошвах сапог белеет надпись, сделанная мелом: «Рабочий день окончен. Приема нет».