Текст книги "Клуб интеллигентов"

Автор книги: Антанас Пакальнис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

СМЕХ РОБОТА

Наш космический корабль плавно опустился на космодроме планеты «Ура».

Гид-робот твердо взял меня за руку и повел по улицам незнакомого города. Я хотел побродить в одиночестве, но спутник железным голосом предупредил меня:

– По-иному нельзя. Здешняя толпа немедленно собьет тебя с ног, растопчет, раздавит.

И правда, меня ошеломили темпы, не виданные у нас на старушке Земле: по улицам, сшибая и топча один другого, атлетически толкаясь, прыгая через головы, рысью и галопом мчались люди.

Я вбросил в пасть гида-робота монету и осведомился:

– Куда это они бегут? Пожар, что ли?

– Э, не зазнавайтесь, что вы у себя живете в XX веке и разбираетесь в атомах и какой-то кибернетике. Люди нашей планеты живут в сотом веке. Куда они бегут? Разве не слышно, что объявляет рупор: получены туфли с носами острее комариного жала, чулки невиданного цвета и запланетные шляпки, заменяющие при необходимости и голову.

Меня весьма заинтересовала наружность граждан «Ура». Некоторые из них настолько укоротили и сузили свою одежду, что мелькали мимо почти обнаженными, лишь на голых шеях у них болтались галстуки да вместо брюк оставались ремешки. Они носили туфли, похожие на конец пики – с 10‑сантиметровой пустотой в носах. Я почувствовал себя несколько неловко, хоть моя стошовка была достаточно модной – ее швы шли поперек.

Мимо нас промчался лысый, но с пышной бородой, старичок лет пятнадцати, выкрикивая: «Экстренное сообщение! Женщины и девушки! Внимание! Новое чудо красоты! В этом году все стригутся только наголо!»

Бурлящий людской поток сдавил нас со всех сторон, оторвал от асфальта да так и понес дальше. Только железный кулак моего гида-робота расчистил небольшое пространство, и мы снова опустились на тротуар.

Неподалеку строители ремонтировали два новехоньких красивых дома. Я удивился:

– Зачем они ремонтируют новые дома?

– Эти дома строили два управления: «Ураган» и «Без пяти двенадцать». В спешке и экономя материалы, одни забыли уложить фундамент, а другие не настелили крышу. Премии получили.

– Но ведь это идиотство.

– Здесь много таких домов. Их жители написали уже двадцать жалоб. Конечно, на них никто не реагировал. Теперь корреспондент сочиняет фельетон. Когда его опубликуют, стройтрест не отзовется. И только после нескольких напоминаний ответит, что меры приняты, хотя на самом деле ничего сделано не будет. Зато после длительной переписки, годика этак через три, дома действительно капитально отремонтируют!

– Такое случается и на Земле! – сказал я.

– Сравнил! У вас на сигналы печати иногда вообще не отвечают.

На этой планете темпы, право, были ураганные. Вот из отдела записи актов гражданского состояния поросячьей рысью выкувырнулись молодожены, всего полминуты тому назад сочетавшиеся браком, и машина скорой помощи помчалась в родильный дом.

– У нас всегда рожают досрочно! – с достоинством заявил гид.

Тем временем на тротуар с космической скоростью с треском заскочил мотоцикл. Какой-то двенадцатилетний кавалер спешил к своей возлюбленной, живущей в ста метрах от него. Он переехал нескольких куриц, трех женщин и кошку, но зато прибыл на свидание с точностью до секунды.

– Почему таким не запрещают ездить?

– Ничего не поделаешь. Он и родился в машине отца, – пояснил мой провожатый.

Поскольку меня больше всего интересовала культурная жизнь, я спросил:

– А есть ли у вас университет?

Но гид, видимо, не расслышал.

– Да, универмаг есть, – ответил он и повел меня туда.

В то время, когда я ротозейничал, вдруг послышался глухой звук – плюмпт! Это упала в обморок покрашенная в синий цвет барышня: она неделю простояла в очереди и ей не досталась новейшая запланетная шляпка. Острый инфаркт.

Событие было трагичным. (До сих пор на Земле мне доводилось видеть только драматичные: глянь, купила девица шляпку, похожую на ночной горшок, и не знает – то ли на голову надеть, то ли под кровать поставить.)

Потрясенный трагедией, местный писатель на наших глазах написал новеллу в 15 строк, в которой весьма психологически проанализировал мышление несчастной девушки. Но редактор, даже не читая, отбросил его произведение. Он сосчитал лишь количество строк и сказал автору:

– Романы не печатаем.

И он был более чем прав. Новелла оказалась слишком длинной.

В редакции висела красноречивая картина, на которой был изображен человек, читающий роман на 200 страницах. «Он жил до нашей эры», – возвещала надпись. А лозунг на стене предлагал: «Покупайте электронные машинки для чтения – они помогут вам усвоить содержание новейших книг!»

И правда, романы здесь пишутся в 5—10 страниц. Книги выходят, можно сказать, вовсе без текста, с одним подтекстом, в котором и заключена вся хитрость. Читатели, конечно, ничего не понимают, но зато им предоставляется огромная свобода для размышлений.

А у нас на Земле?.. Стыдно и говорить. Уже длительное время в коридорах и литературной печати идет бурная дискуссия – решается проблема исторического значения: почему белая курица несет коричневые яйца, а коричневая – белые. Разве над этим фактом не стоит серьезно призадуматься? Может быть, именно воздействие на яйца белой курицы влияет на коричневую, а коричневой на белую? Но оппозиция не сдается, кричит: ничего подобного, решающим фактором здесь является петух!..

Из редакции мы с гидом завернули на художественную выставку.

Увы, здесь я ничего не понял – абстракционисты и модернисты нашей Земли, по сравнению с изобретательными местными мастерами, вполне могли считаться реалистами.

Я остановился у картины, которая называлась «Портрет человека». На ней была взрыта какая-то кочка и больше ничего.

– Где же тут человек? – спросил я.

– Да вот эта кочка! Это глина. Как известно, из нее господь потом и вылепил человека. Весьма новаторское мышление.

Спорить с железными мозгами робота было безнадежно. Железная логика остается железной.

Однако внезапно я просиял. Среди различных изображений, олицетворяющих смерть, пигмеев, кретинов и прочую пародию на человека, я узрел совершенно по-людски написанную картину. Она была запихнута в угол и покрыта толстым слоем пыли.

– Вот, – сказал я, радостно удивленный, – и у вас имеются превосходные художники!

Но тут мой гид-робот засопел, сверкнул металлическими глазами и начал тихо хихикать. Я удивился еще больше. А он уже стал фыркать, чихать, икать, его железные внутренности звякали все сильнее. Это означало, что он хохочет.

В конце концов внутри гида что-то ударило, он перекосился, скорчился, и из него посыпались винтики и болтики. Внезапно с шумом выстрелила какая-то толстая пробка, и гид немного успокоился.

– Над чем ты смеешься? – не понимаю.

– Над вашей отсталостью. Мы этот хлам давно уже собираемся выбросить на свалку, а ты восхищаешься! Ты дикарь, ты – папуас!

И он снова забренчал всеми своими железными внутренностями.

Оторопелый и пристыженный, я смахнул с картины пыль.

– Рубенс! Как он сюда попал?! – вскричал я.

Услышав это, робот упал навзничь, начал брыкаться и корчиться – его охватил новый приступ смеха. По полу покатились еще несколько винтиков.

В это время в углу я заметил еще несколько картин. Это были Гойя, Рембрандт, Репин, Суриков...

– Послушай, будь другом, собери мои болтики, – попросил он. Я больше не могу. Мне надо спешить. Еще сегодня я должен написать статью о невиданном расцвете всех искусств, забежать в школу выслушать уроки, закончить чтение романа, пообедать, успеть на футбольный матч, потом на концерт. Вечером – три важных совещания, а еще надо мне на свидание, сходить в кино, поспеть к портному расширить брюки на полсантиметра. Нельзя прозевать исторический момент!

Гид снова принялся дребезжать от смеха.

Собирая рассыпанные и сыплющиеся винтики робота, я невзначай глянул на брюки гида, туго обтягивающие его икры, и заметил, что отвороты штанин были отпороты еще совсем недавно – на их месте виднелись невылинявшие полосы.

Когда это было?

Я тоже задумался о бешеном течении времени.

ТЕПЛЮС

Когда видишь эти белые, крупные, как клавиши пианино, зубы – зубы старой клячи – кажется, что этот человек сейчас заржет. И он действительно ржет, этот слонообразный неуклюжий мужчина. Трясется весь, будто огромная груда студня.

– Мазня, а? Настоящая мазня!

Это голосом доброго барабана объявляет в кафе свое мнение о новом художественном произведении Теплюс. Он только что приковылял от другого столика, откуда и принес это мнение.

– Последняя заваль, скучища, банальщина, – грохочет барабан Теплюса.

Но вдруг грохот смолкает, слышна только хриплая шепелявость.

Что случилось? Ничего. Один авторитет, пьющий исключительно коньяк, заявил:

– А я думаю, что это очень интересное произведение.

Вскоре у другого столика уже гудит бас Теплюса:

– Мне кажется, довольно чистая работа...

Увы, один философски настроенный собеседник взял это под сомнение. Хотя и сосунок, но он был достаточно авторитетен и изъяснялся одними международными терминами. На это нужно было обратить внимание – такие иногда бывают непревзойденными новаторами и вообще весьма цивилизованны.

– Если мы глянем сквозь призму времени, то увидим... – сказал интеллектуал.

Через минуту Теплюс уже размазывал в другой компании:

– Если глянем сквозь призму времени...

– А где ты эту призму достанешь? В магазинах нет, – захихикала одна заслуженная борода.

Телпюс хотел что-то сказать, но глянул на огромную тень бороды на стене и не осмелился.

Беседа свернула в область театра. Один весьма солидный пьяница, с лацканами, закапанными всеми видами напитков, восторженно восклицал:

– Вот пьеса Дидъюргиса – действительно пьеса, о! Произведение, классика! Какие импозантные характеры! Какой подтекст! И какой контакт со зрителем!

Выйдя на улицу и встретив знакомого, Теплюс тут же и подбросил это мнение:

– Какой контакт зрителей! Подтекст разве лишь! А характеры импотентные...

Однако знакомый пьесой вовсе не восхищался.

– Рядовая болтовня, – махнул он рукой и ушел, даже не простившись.

Теплюс оказался на перепутьи, несколько растерялся, но не огорчился, так как знаток искусства, это не автор – критика глубоко не ранит его сердца.

Внимание привлекли бредущие впереди без цели два солидных художника. Теплюс крался за ними по пятам.

– Анализ и решение проблем, горячее художественное слово, раскрытие красоты человеческой души, глубина мазков заставляют призадуматься... – болтали художники о выставке творчества их приятеля.

Теплюс не только ушами, но и открытым ртом ловил каждый звук и заботливо мотал на ус услышанное. Вечером юбилей хорошей приятельницы, соберется женское общество – можно будет блеснуть образованностью.

Улучив удобную минутку, он и начал на вечеринке:

– Проблема анализов заставляет призадуматься... Внутренний жар и решение мазков показывают...

Участники празднества вопросительно поглядывали на хозяйку.

– Не обращайте внимания. Товарищ Теплюс очень быстро напивается, – объяснила юбилярша.

– Да я еще ни рюмочки... – по-дурацки вырвалось у Теплюса, а компания громко, невежливо расхохоталась.

Знаток покраснел, вспотел даже и вдруг стал говорить о погоде на завтра. Радио сообщило, что ожидается дождь, но он глубоко уверен, что будет распрекраснейшее вёдро.

И как было хорошо, что этого никто не мог опровергнуть... Как прежде: вместе с дымком сигареты и ароматом коньяка плывет, бывало, мнение по кафе, театральным фойе, коридорам собраний, стадионам – подхватывай его, разноси в толпе и окажешься на вершине Олимпа. А теперь... Мнения весьма запутаны, противоречивы, различны и непостоянны. Даже на самых лысых и бородатых знатоков рискованно положиться.

«Шикарный фильм! Режиссура, изобретательность операторов, кадры по всем линиям, со всех углов!» – своими словами расплескивает Теплюс свежеуслышанное мнение, а над ним смеются. А ведь это мнение в одном из ателье мод недавно одобрили трое красиво одетых эрудитов, непогрешимых, словно покойники.

Что же стряслось, черт подери?

Ведь некоторые острословы настолько обнаглели, что стали и сами спрашивать:

– Товарищ Теплюс, а как вам понравился концерт Плярпы?

Приперли к стене нашего милого знатока. На концерте он не был и мнения авторитетов подслушать еще не успел. Но разве мог этот знаток всех искусств признаться, что концерта не слышал? Никоим образом!

Потому он и попытался дипломатически вывернуться:

– Если заглянуть в сущность музыки, мы увидим, что тенденция раскрытия связей с массами сегодняшней тематикой, интенсифицируя производство и внедряя новые формы воздействия, которые...

Тенлюс так и не закончил, так как это было немыслимо: он не знал, что сказать.

Острословы и выгнали его за это из своего кружка.

Потом судьба стала еще более яростно преследовать его: при несовпадении мнений, Теплюс все чаще возвращался домой трезвым. Он стал сомневаться в мудрецах, пусть они и с бородами, и в черных костюмах – непогрешимые, как покойники.

А однажды смотрим и не верим – несет Теплюс книгу. Ту самую, о которой растекались весьма различные, противоречивые и туманные мнения. Возможно, он ее взял у кого-то, может, в библиотеке, а может, и купил – спросить было невежливо. Однако насмешники тотчас привязались:

– Покупаешь всевозможный хлам...

Теплюс съежился:

– Это не моя. Другу несу. Возвращаю.

Но на самом деле он эту книгу купил. Рискнул после обидных неудач и теперь, на досуге, меж днями критики, в кафе, парикмахерских и в иных местах, все читал по страничке.

И странное дело – книга его заинтересовала. Однако публично высказать истинное свое мнение и не осрамиться – для этого требовалась львиная храбрость. Хорошо опираться на авторитеты, но как положиться на собственный разум?

Поэтому он несмело, опустив глаза, вполголоса проговорился в кружке новых знакомых:

– Не знаю, мне понравилось...

И – о радость! – товарищи разразились почти вместе:

– И мне!

– Прекрасная книга!

– Говорят, уже раскупили...

Во рту Теплюса снова забелели клавиши. Он был удивлен, восхищен и потрясен до глубины души: значит, и сам он кое-что смыслит!

АМЕРИКАНСКАЯ МУЗЫКА

Поначалу почудилось, будто завизжала свинья. Но, нет. Визг перешел в хрюканье, потом звуки изменились: послышалось что-то вроде жужжания комаров и, наконец, раздался такой треск, что можно было подумать, будто кто-то палкой прошелся по штакетинам палисадника. Ехавшие в вагоне поезда пассажиры дружно глянули в сторону двери. Оказалось – играл на аккордеоне вновь вошедший – молодой, высокий парень, в сдвинутой на затылок шляпе, из-под которой рассыпались светлые курчавые волосы. Осоловелые глаза его блестели будто смазанные маслом, а лицо было покрыто таким толстым слоем крема, что лоснилось.

Непрерывно заставляя аккордеон повизгивать, юноша нашел свободное место и шлепнулся на него. Снял шляпу, скинул и повесил пиджак, в карманчике которого торчал зеленый носовой платок – «фантазия».

Все пассажиры оживились: и обрадовались: музыкант повсюду кстати, а особливо в дороге. Однако тот ни на кого внимания не обращал и, сощурив глаза, изо всех сил вымучивал свою мелодию. Что он играл – понять никто не мог. Поначалу все заинтересованно вслушивались в поток несобранных звуков, никто не хотел мешать музыканту: а вдруг это какая-нибудь возвышенная музыка? Выскочишь, спросишь и окажешься невеждой. Но когда юноша задумал покурить и утихомирил свое визжание, один очкастый плешивый пассажир, очевидно, интеллигент, придвинулся к играющему и вежливо спросил:

– Простите, из какой это оперы? Что-то не доводилось слышать...

Юноша гордо откинул голову, выпустил через угол рта узкую струйку дыма и, ухмыляясь, пояснил:

– Ха, это вовсе не из оперы. Это из кинофильма «Любовь в покойницкой». Вещь – люкс, верно?

Очкастый несколько растерялся.

– Простите... – повторил он. – Что-то не довелось слышать... Я по крайней мере такого фильма не видел.

Аккордеонист заботливой рукой взбил немного локон.

– Ха! – буркнул он. – Вы и не могли видеть. Я по радио слышал, из Америки. Вещь – люкс, точно?

– Гмм... – промычал интеллигент. – Ведь понять ничего нельзя. Ни мелодии, ни... вообще, черт знает, что за трескотня.

Юноша презрительно покосился на интеллигента и горделиво предложил:

– А вот, скажем, эта... Та ария, разумеется, сложнее, не каждому доступна, а вот эта – весьма свойское произведение. Из американского фильма «Невинность распутницы»...

Пассажиры покачали головами, в их глазах читался вопрос: не тронулся ли этот паренек? И все же не похоже. Красивый, рослый, в помятом, поношенном, но из хорошего материала костюме он смахивал на пропившегося эстрадного артиста. В его руках аккордеон то пищал, то мычал, блеял, ржал и издавал такие звуки, которых и наилучший мастер не выдавил бы из аккордеона. Пока он веселил публику, интеллигент порылся в карманах, открыл портфель и, достав вату, заткнул уши. Другие терпели, напрягая слух и мозги, видимо, ожидая чего-то неслыханного, желая понять – и не понимая.

Только один пожилой гражданин с коротко подстриженными усиками, склонившись всем телом к музыканту, развесив уши и разинув рот, так и впивал поток звуков. Глаза его светились от восхищения. Когда аккордеонист закончил, почитатель суетливо задвигался и даже хлопнул в ладони. Это несказанно понравилось музыканту, и он произнес:

– А теперь, если хотите, я вам сыграю из заграничной оперетты «Пи-пи, па-па, джиру-джиру, джиркшт». Увидите, – обратился он к почитателю, – музыка – на ять.

И он рванул. Поднялся такой шум, что казалось, будто принялись сигналить шофера сотни автомобилей, завывать пилорамы лесопилок или, скажем, кто-то взялся топоры на точиле затачивать. Одна бабенка, оглушенная такой музыкой, схватилась за щеку, прижала ее ладонью и жалобно застонала: «Зуб!» Остальные принялись вертеться, морщиться, косо поглядывать на музыканта. В конце концов один внезапно поднялся, схватился за живот и, скорчившись, с ужасным страданием на лице нырнул в дверь.

Тем временем аккордеонист закончил свое выступление и, довольный, сияя всем лицом, вздохнул. На него смотрели полные восхищения и уважения глаза староватого почитателя. Он пересел поближе к играющему и осклабился.

– Восхитительно, очаровательно! – похвалил он. – Давно такого не слышал.

Музыкант торжествовал. Вонзив один палец глубоко в свою прическу, он опять поправил локон, вынул зеркальце, покрутил перед ним головой, повращал глазами.

– Это все ерунда, – скромно признался он. – Теперь стало не то. Музыкальной литературы мало. Вот когда мой отец был органистом, так тогда всяческое наигрывали. Соберется, бывало, хебра на гулёж, самогона бутылку на стол, девах кучу приведем, и давай: крим-крам-крамбамболи... Еще и не такие аховые дела вытворяли... У одного музыканта я блат имел, так он мне всяческие ноты выкручивал. Он, знаешь, свистун был, но дашь бутылку форы и получишь... Эта музыка бешено действовала! Бывало, так заволнуешься, весь дрожишь... Однажды, представь себе, нашло на меня что-то, так хебра и говорит: «Лечиться тебе надо...» А я что – с Луны? Где это видано – здоровому человеку...

К беседующим подошли двое мужичков лет по пятидесяти, одетых по-деревенски. Некоторое время они с любопытством осматривали блестящий аккордеон юноши, а потом попросили:

– Ты бы, приятель, нам народную песню иль музыку игранул, вот любо-дорого послушать... А этой-то вашей мы не понимаем...

Однако юнец будто и не слышал. Только глянул сквозь щелочку глаз на мужичков и продолжал свой рассказ собеседнику. Крестьяне, ничего не понимая, постояли, подождали, потом махнули рукой и вернулись на свои места.

– Молокосос! – сердито бросили они. – И говорит как-то по-барски – ничего не поймешь.

Аккордеонист снова запустил пальцы в локоны, почесал затылок, сдвинул хохол вперед.

– А в костеле, бывало, – продолжал он, – когда исполнял ораторию на органе... Ну, как ее там... А, да-да-да, «Св. Мария ждет жениха», то набожные бабешки так и млели... Мирово́ выходило... Должен признаться, я и сам несколько вещиц сочинил... – он скромно потупил глазки.

– Вы сочиняете?! – едва не подскочил поклонник. – Возможно, и я слышал? Я, знаете, так люблю музыку, что не поверите... Помню, еще в прежнее время...

– Да, сочиняю, – серьезно ответил музыкант. – Вот могу сыграть... Возможно, это слышали:

 
Ах, цвинг, ты – сила,
Вся кровь застыла.
И потому я парень-жох,
Танцую только лембитвох.
 

И, подыгрывая на аккордеоне, он пропел одну только мелодию своего произведения. Окончив, он добавил:

– Слова тоже мои. Фартово, верно?

Заслышав это, пожилой гражданин по случаю такого почетного знакомства прямо-таки лез из кожи вон:

– Как же, слышал! Мы и теперь в закусочной исполняем. А это танго не ваше ли?

 
Ах, милая, любимая, кровавый любовник целует тебя,
Мои надломилися чувства, чахотку схватил я любя.
 

– Конечно, мое, – гордо откинув голову, заявил композитор. – Хотите – сыграю.

Дрожа от волнения и уважения к своему попутчику, короткоусый несколько раз одобрительно кивнул головой, и музыкант начал. Послышалось протяжное тоскливое мяуканье, весьма похожее на мартовский кошачий концерт. В мелодию музыки временами вплетались стоны женщины, страдающей от зубной боли. Мужчина, занедуживший животом, воротился на свое место, но, как видно, под воздействием музыки снова скорчился и, оттопырив зад, частыми шажками заторопился к двери. Интеллигент затолкнул пальцем вату поглубже в уши и спокойно читал книгу. Остальная публика или дремала, или болтала между собой, лишь изредка оборачиваясь, призывая на голову музыканта гром и молнию.

– Сошлись два сапога пара, – зло косились на собеседников пассажиры. – Один-то, возможно, и унялся бы...

Но аккордеонист тянул еще упорнее, а поклонник не мог на него налюбоваться. Он впивал каждый звук его музыки. «И волосы у него, как у настоящего композитора, – подумал гражданин. – Только странно, что на макушке вьются, а около ушей щетиной торчат. И запах от него идет какой-то неведомый, романтичный, который распознать нельзя». Охваченный любопытством, он наконец не вытерпел и спросил композитора:

– Скажите, вы, должно быть, из консерватории?

Музыкант снова сдвинул локон и, делая это, опять незаметно другим пальцем почесал затылок.

– Да, я там преподаю фортепьянную музыку, – подтвердил он.

– А я когда-то тоже на эстраде играл! Разрешите с вами познакомиться? – обрадовался энтузиаст музыки.

– Конечно. Вы, видно, мужик свой, – согласился композитор и вытащил из кармана какие-то бумажки. – Вот, прошу, – выбрав одну из них, он подал бывшему эстраднику.

Тот прочел на визитной карточке:

Пр. ДУДА

– Весьма рад, честь имею... – поклонился бывший артист. – А меня зовут Аницетас Вершялис.

– Очень приятно, – также поклонился музыкант. – Но вы возьмите и вот это. Это мой диплом, – он подал вторую бумажку.

Аницетас Вершялис жадно принялся читать диплом. И едва он бросил на него взгляд, как вдруг покраснел, его лицо перекосилось, потом внезапно почернело. Будто разбитый параличом, не шевелясь, держал он в руках бумажонку и, не поднимая глаз, все читал и читал. В устаревшем на два месяца документе было написано:

«Гр. Пр. Дуда направляется в психиатрическую больницу города N для обследования и лечения. Этим также удостоверяется, что больной буен, неоднократно пытался бежать от сопровождающего».

Аницетас уставил неподвижный взгляд широко раскрытых глаз в лицо Дуды, долго глазел на него. И странное дело: он внезапно заметил, что волосы музыканта когда-то были завиты, а теперь от былой красоты остались лишь следы завивки. Вздохнув и потянув носом воздух, Аницетас почуял от музыканта крепкий, бьющий в нос запах нафталина. А в это время Дуда преспокойно стал приводить в порядок прическу и тем же самым жестом ловко почесал затылок. «Обовшивленный, гаденыш!» – стал вдруг Аницетасу ясен весь секрет заботы того о локонах. Вершялис быстро поднялся, глянул в окно вагона и, взяв чемодан, не своим голосом произнес:

– Я здесь уже выхожу...

Он вернул музыканту записку и, не прощаясь, торопливым шагом пустился к выходу. На самом-то деле Аницетасу Вершялису надо было проехать еще три станции, но он решил на всякий случай перейти в другой вагон.

Один из пассажиров, наблюдавший за быстро скрывшимся Аницетасом, громко захохотал и сказал:

– Вот-те и американская музыка! Видать, и этому кишки скрутило...