Текст книги "Клуб интеллигентов"

Автор книги: Антанас Пакальнис

ГОРЯЧАЯ ДИСКУССИЯ

Она началась по поводу поэзии: воспитанник детских яслей Нейлонас Жвирблис сочинил поэму «Интеллектуальный экстаз».

Поскольку теперь неграмотных нет, и всякой темноте навечно пришел конец, то у нас пишут не одни только писатели. И нет ничего удивительного, если сегодняшний индивидуум еще до появления на свет свободно погружается в недра философии или кибернетики и, пребывая в пеленках, может смело защитить диплом доктора на тему «Детали семейной жизни фараонов» или предсказать что-либо интимное из жизни будущих поколений.

Первой с поэмой Нейлонаса Жвирблиса[28]28
  Жвирблис – воробей (лит.).


[Закрыть] ознакомилась его подруга по яслям Перлоне:

– Ой, не могу! Мировецки! По сравнению с тобой все эти надутые старики теперь ноль!

Потом Нейлонас показал произведение маме.

– Что это, что это у тебя, лапушка?

– Слепая, что ли? Не видишь – написал поэму! – важно шмыгнул носом Нейлонас.

– Ах, боже мой, моя лапушка стихи пишет! Отец, глянь-ка – наш сын поэт!

Впопыхах прибежал отец:

– Что горит? Где?

Мать молча подала скомканный лист тетради, на котором поверх жирных пятен сияла жемчужина поэзии Нейлонаса:

 
Обмирая, гляжу – светит глаз.
Человеческий будто. Но хвостик виляет.
Боже мой, кто ответит тотчас,
Ведь душа в неведеньи моя утопает?!
 
 
Наконец рассмотрел. То корова стоит.
Шерсть красна. Почему, почему – не зеленая?
В нос ужасною вонью разит, —
Глянул – рядом со мной поросенок.
 
 
Кто же тут? Непонятно ни мне, ни тебе...
На скотину двуногую пялю глаза!
Только слышу я вдруг: беее—беее!!!
Ах ты, черт, да ведь это – коза!..
 

Отец покрутил бумажонку, почитал с одного конца, с другого и съежился: ну как есть ничего не понимает, наверно, весьма гениально. Не желая показаться невеждой, он попытался дать стрекача из мира эрудитов, но этот маневр ему не удался. Нейлонас начал истерически кричать. Спасать положение кинулась мама: подсунула поэту альбом с голыми танцовщицами из кабаре, налила в бутылочку венгерского коньяку, наспех надела соску, однако сын грубо оттолкнул напиток:

– Молокососом меня считаешь? Где коктейль? Подай соломку!

Этот поэтический конфликт, возможно, так и остался бы событием только семейного значения, однако Нейлонас свое произведение издал отдельной книжкой. А одна редакция опубликовала дискуссионную рецензию на нее и призвала широкие читательские массы высказаться.

Сперва отозвались «узкие массы» – два квалифицированных критика, кандидаты наук самотолкания Араратас Слога и Везувиюс Чяудулис. Оба созрели на школьной скамье, были хорошо откормлены, прекрасно познали жизнь по учебникам, поэтому с легкостью анализировали творчество своего ровесника.

Араратас Слога с восхищением писал о поэзии Нейлонаса Жвирблиса: «Смелый самоанализ, органически перерастающий в страстные сношения с анализом действительности, условная поэтика переходов этого анализа, полная драматических коллизий, волевых порывов, боевых интонаций, художественных контактов, специфических концепций, импульсивного мироощущения, синтеза личных основ, сферы типизации, монолитности, стилистических контрастов, диалектики ситуаций, перипетий аспектов, стихийных сдвигов, интерпретаций осмысленных координат...»

Араратаса Слогу по существу дополнил Везувиюс Чяудулис:

«Поэт давно перерос себя и ощутил в себе драматическое соотношение с самим собой. В свете новаторской эпохальной поэзии Нейлонаса Жвирблиса бледнеет творчество самых выдающихся наших поэтов. Их поэзия – как поэзия Донелайтиса и Монтвилы – чересчур прямолинейна, окостенела, это лишь однодневное стихотворное средство агитации... Сложное поэтическое мышление, тенденции мировой поэзии – вот что стремительным потоком изливается в поэме Жвирблиса...»

А Нейлонасу любое творчество давно уже надоело. Довольный, он читал критику, растил бородку и всячески совершенствовал прическу – пробовал зачесать волосы то на лоб, то на шею, даже косы пытался заплести.

Дискуссия об «Экстазе» продолжала кипеть и бурлить. Слога и Чяудулис отбивали теперь атаки оппонентов и так вошли в азарт, что забыли портных, преферанс, даже заграничное радио больше не слушали, а все прочие культурные развлечения и вовсе забросили.

Особенно потряс критиков один дерзкий голос читателя – он откровенно хулил всю эту столь полезную дискуссию. «Нашли о чем спорить – из-за выеденного яйца. Юнец под себя гадит, а они мозги ищут там, где их нет. Мещане».

– Что?! – едва ли не в один голос закричали Везувиюс и Араратас. – Мы – мещане?! Мы можем с фактами в руках доказать, насколько вульгарным является это безаппеляционное утверждение. Этот, с позволения сказать, критик между прочим пишет: «...ищет мозги там...» А где? – разрешите спросить?

Вскоре в печати вновь остро схлестнулись два мнения. Один участник дискуссии утверждал, что Слога и Чяудулис типичные буржуазные мещане, а другой весомо ему парировал: откуда, мол, взялись буржуазные мещане, коли у нас достаточно своих, советских!

А Нейлонас только гордо улыбался и продолжал холить бородку и всяческие другие поэтические причиндалы.

Увы, весь этот приятный творческий покой нарушил дедушка поэта.

Однажды он листал комплект дорогих сердцу старинных журналов, и вдруг видит – одна страница с изображением весьма им чтимого деятеля из бывших, еще со времен первой мировой войны, варварски обезображена жиром и чернилами! Это и был тот самый лист, на другой стороне которого Нейлонас нашел гениальную поэму «Интеллектуальный экстаз».

И дедушка Жвирблис, в общем-то нерешительный человек, стал уверенно распоясывать ремень. Увидев это, поэт закричал: «Мама!» и вполне аргументированно завизжал:

– Бить непедагогично!

– Но зато полезно. Снимай штаны, – приказал дед.

А Слоге и Чяудулису штанов никто не спустил. Говорят, они свои авторучки заложили до другой, новой литературной моды…

КОНКРЕТНАЯ АБСТРАКЦИЯ

Он узнал их сразу – время от времени их фото и дружеские шаржи появлялись в печати.

Это был юный бородач художник Шмикялис, еще более юный верзила прозаик Виштялис и совсем юная рыжеволосая девица – поэтесса Пучюте. Не знал он только, что молодые представители Парнаса частенько ныряют в сей укромный и теплый уголок и своими проницательными и острыми взорами наблюдают отсюда за бурливой жизнью кафе, что здесь рождается множество гениальных мыслей, вспыхивают горячие дебаты об искусстве.

«Он» – это Матас Молюгас, прибывший из деревни, начинающий литератор, новеллист, а в общем-то колхозный счетовод. Прикатив сегодня в Вильнюс, он оделил редакции своими произведениями и по этому поводу зашел в кафе выпить предгонорарную чарку. Разумеется, сделал он это напрасно, но в творческом труде уверенность в своих силах необходима.

Где они усядутся? Только бы далеко не забрались...

О чем-то горячо споря, жрецы искусства шли прямо на Молюгаса и приземлились у соседнего углового столика. Матас размяк от счастья – так близко живых деятелей искусства он никогда не видывал.

Особенно впечатлял свирепый долговязый литератор Виштялис – его очки сверкали молниями:

– Представляете себе, критик Тачау в своей полемической статье замалчивает Салдапениса! Это нахальство, это тенденциозно! О себе я уж не говорю... Я этого так не оставлю, я напишу ответную статью!

Виштялиса горячо поддержала поэтесса Пучюте:

– Просто абсурд! Ведь это такой новатор! Каков стиль! Я подсчитала однажды: в десяти предложениях Салдапенис пятьдесят раз применил слово «он». Ведь это замечательно, оригинально, динамично! Какая экспрессия!

Художник Шмикялис также поддержал мнение товарищей, но реагировал более сдержанно:

– Разумеется, умолчать о Салдапенисе нельзя. Это фигура. Это интеллект. Это эмоции. Помнится, читал я один из его очерков – кажись, «Угадайте, что я здесь написал» – так едва-едва понял. Хитро закручено. Не каждому дано понять такое чтиво.

Этакая беседа притягивала Молюгаса будто магнитом. Об одном сожалел Матас – уши слишком малы и не все слова улавливают. Но и отрывки услышанного разговора удручали и подавляли счетовода, и он краснел от стыда из-за своей отсталости. «Салдапенис? Талант, пьедестал, столп! А я-то считал, что он пишет плохо и умышленно все запутывает, чтобы не разобрались. Думал, что шарады и ребусы годятся только для отдела головоломок, что это не литература...»

– Ради Салдапениса я все равно не смолчу! – прервал мысли Матаса долговязый прозаик. – Я буду протестовать! Игнорировать такого мастера! Только вспомним его новый рассказ «Психо-бзихо». Это шедевр! Изображенный в нем человек все время бежит. Читаешь и весь дрожишь: куда же он забежит, еще, чего доброго, угодит под троллейбус или на бегу с ума сойдет. Бешеное напряжение. А он, оказывается, влетает прямо домой и тут же садится ужинать. Какой неожиданный финал! И все мотивировано психологически. А бегал он, как выясняется, без всякой причины – просто надоело ходить шагом, и все тут. Феноменально!

И зрением и слухом Молюгас словно клеем приклеился к компании художников и упивался их эрудицией. Так вот и познаешь человека, этак вот и обогащаешься! Это головы! Университет! Академия!

Но эрудиты только начали беседу, а рюмка Матаса была уже пуста. И он заказал еще сто граммов коньяку – приходилось жертвовать собой ради искусства...

– Недавно мне довелось побывать у художника Племаса – он на дому организовал небольшую выставку своих работ, – рассказывала поэтесса Пучюте. – Знаете – изумительно! На одном полотне он изобразил только лишь точку – желтую точку, ничего больше. Но давайте только вникнем, только призадумаемся... Какой взлет, сколько экспрессии, мысли. Как хочешь, так и понимай... Словом – гениально!

– Ну, в общем-то не совсем, – вежливо вмешался художник Шмикялис, расчесывая пальцами бороду. – Художник Племас чересчур лаконичен и консервативен. Мы, например, идем дальше – мы точку дробим и из нее делаем портрет человека или натюрморт. Мы одухотворяем точку, придаем ей подобие человека. Мы пропагандируем красоту.

– Видел, видел! – отозвался Виштялис. – Безумно оригинально. Но к чему ты, Раполас, на одном из портретов приставил ногу ко лбу персонажа? Нужно было руку – рука ближе, более естественно. А нога, да еще кривая, знаешь, плохо компонуется. Вот нос вместо подбородка – это уже хорошо, сочетается, не нарушает комплекса...

«Вот те раз, стало быть, нос вместо подбородка... Черт побери... Вот что значит центр, столица, а ты засиделся в деревне, вот ничего и не разумеешь», – всерьез задумался Молюгас. В это время рыжеволосая поэтесса Пучюте перехватила инициативу и сыпала словами:

– А помните тот заграничный фильм – ну, тот, в котором беспрерывно танцуют современные танцы? С каким вкусом одеты актеры, какие художественные прически у женщин! А интерьер комнат, мебель! Шикарные автомобили! Ах... Как художественно силен фильм! Во всем – вкус, такт. Смотря такой фильм, отдыхаешь...

Допивая третьи сто граммов, Матас услышал и строфу поэзии, которую, потряхивая патлами, окрашенными в рыжий цвет, продекламировала Пучюте:

 
«И взглянул и узрел он всю бездну души напролет,
И все мысли, глубокие и разумные,
И целиком устремленные в космос,
И вопрошающие беспрестанно:
«Какова ныне температура на Марсе и на Венере,
И сравнить ее можно ли с пылкой страстью земною?»
 

Это стихотворение почему-то называлось «Забор» и одним хорошим приятелем Пучюте, также поэтом, было горячо расхвалено в печати, так как сама поэтесса ему нравилась больше, чем любая поэзия. «Вот какие всеохватывающие ассоциации может вызвать обыкновенный забор у талантливой и наблюдательной поэтессы, – писал рецензент. – Глядя на забор, окрашенный в синий цвет, поэтесса видит не покрытую краской деревянную доску, не лужу под забором и грязь, нет, она видит ясное небо, мысленно устремляется ввысь. Но это далеко не мистическое произведение, а напротив – оптимическое, воспламеняющее, мобилизующее на новые свершения и подвиги».

Когда Пучюте окончила декламировать, ее партнеры поднялись и, склонив головы, пожали поэтессе руку:

– Глубоко!

– По-новаторски!

Такой элегантный жест уважения растрогал чуткую душу барышни, и она едва не расплакалась.

– Но вот находятся, с позволения сказать, писатели, – звонко запела Пучюте, – которые пишут о всяких там строителях, монтерах, о доярках и свинарках. Ослы несчастные! Ведь каменщики и доярки существовали тысячелетия тому назад! Что в этом нового! Примитивно!

«Пресвятая дева! – испугался Молюгас. – А я во всех рассказах изобразил колхозников. В одном даже троих доярок сразу! Капут, не напечатают...»

С перепугу Матас выпил еще рюмку «сверх плана» и затаив дыхание продолжал прислушиваться. В одном из рассказов он описывал колхозников, компостирующих торф, и конфликт, происходящий в это самое время. «Этот, может быть, и пройдет, – с дрожью в сердце понадеялся Молюгас. – Тысячу лет тому назад такие удобрения не готовили. Это актуально». Едва промелькнула эта мысль, как он услышал:

– Встречаются и более серьезные проявления примитивизма. Один писатель, я слышал, описал вывозку навоза, – очки Виштялиса вновь засверкали иронией.

– Простите – вывозку чего? Не понимаю, – насторожилась Пучюте.

– Ну, показал, как возят навоз.

– Ах, ах! А что такое навоз? Это, извините, то, – ах, не могу – что находится в уборных?

– Не совсем.

– Но ведь это омерзительно! Это отсутствие культуры. Они не знают жизни!..

«Вот те и влип... – вовсе взгрустнул Молюгас. – И как это я так ужасно отстал – не понимаю... Возьму-ка я еще стопочку да послушаю дальше. Как все-таки развиты люди, во всем сведущи».

И Молюгас взял еще.

Будто в тумане он видел, как художник Шмикялис подаивал горстью свою жидкую бородку, как притухали и снова вспыхивали очки Виштялиса, как беспрестанно вынимала зеркальце поэтесса Пучюте. До слуха еще доходили наиболее звучные фразы из беседы художников.

– Конкретная абстракция – вот в чем будущее искусства! – категорически заявил Шмикялис, комкая бородку. – Не довелось ли вам случайно читать в иностранной прессе статью «Искусство, понятное самому себе»? Нет! Весьма сожалею. Я принужден говорить с отсталыми людьми.

– А разве в этой гипотезе скрыта фаза ищущей души? Входит ли она в сферу пластики? – быстро и квалифицированно вопросил Виштялис.

– Она именно и гармонизируется в красоте абстракции, – тотчас пояснил Шмикялис.

– Да, в этом, мне кажется, и заключена абсолютная субстанция, – не отстала от мужчин и Пучюте.

Молюгаса охватил жар – рубаха прилипла к спине, на лбу заблестели мелкие капельки. От коньяка? Нет, наверняка нет. Коньяк впитался где-то в ноги, и они стали будто свинцовые. А голова не вмещала мыслей и клонилась вниз. Не так-то легко и просто усвоить суть искусства... Субстанция! Так. Астракция! Субстанция гармонизируется... С чем гармонизируется абстракция? Абстракция входит в сферу пластики. Так. Вот точка. Желтая точка. Почему желтая? Мы точку дробим, мы идем дальше. Постой, куда мы идем? Quo vadis?[29]29
  Quo vadis? – Куда идешь? (Латин.)


[Закрыть] Еще одну стопку... Душно, черт побери! Какова сейчас температура на Венере? Я вас прямо спрашиваю: какова температура на Венере? Что? Навоз? Откуда навоз? Это абстрактный навоз. Без запаха. Ха-ха-ха! Да здравствует Салдапенис! Он гений! Спокойной ночи!

И Матас Молюгас уютно пристроил голову среди пустых рюмок.

КОРОЛЕВСКАЯ БОЛЕЗНЬ

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Прокурор, и было у него два ока: одно – дреманое, а другое – недреманое. Дреманым оком он ровно ничего не видел, а недреманым видел пустяки.

Н. ЩЕДРИН

А случилось это в те времена, когда у короля королевства Кроликов Макока II приключилась в животе незначительная боль.

Плотно позавтракав, владыка на сей раз часом дольше упражнялся в канцелярии очищения, вернулся красный и потный, будто рожь косил. Тут-то и почувствовал монарх, что в утробе что-то покалывает. Хотел диктатор посоветоваться с главным врачом королевства, да передумал: пусть, может, само собой пройдет, а начнешь лечиться – при дворе сразу узнают, а вскорости известие и страны достигнет. Насочиняют кролики всяких оскорбительных историй, анекдотов, слухов, а вдруг еще болезнь окажется срамной и подозрительной? Тогда – конец, народ высмеет и отвернется. Станет игнорировать! Погибнет авторитет! Придется уступить трон жене и дочерям, так как сын еще не народился. А разве бабы совладают, обуздают такую уйму кроликов? Чего доброго, попадут вожжи кобыле под хвост и разнесут королевскую карету.

Надобно заметить, что Макок основное внимание уделял культу утробы, что есть кормежке. Однако по исполнении этих благородных церемоний оставалось еще свободное время. По утрам спать не хотелось (владыка ложился лишь после обеда), и он шествовал к королеве – сны истолковать, поиграть в картишки – или сворачивал в дворцовый кукольный театр – представление посмотреть и с куклами поиграть. А коли и после этого сон не брал, монарх приглашал министра двора, который докладывал о событиях дня, рассказывал, что нового в колониях и в соседней Лопоухии.

– Как поживают господа кролики? – спросил король у министра двора тем утром, ровно в 15 часов.

– Как у господа бога за пазухой, – ответствовал подданный. – Страна процветает, всяческой продукции произведено сверх меры, кролики интенсивно размножаются. К примеру, одна крольчиха принесла целую дюжину крольчат! И все здоровыми растут – в кино и костел уже ходят, твист танцуют, обучаются музыке, играют в футбол и бильярд. Многодетные матери – госпожи крольчихи – во славу господ кроликов обязались рожать враз не менее двух наследников по плану и еще одного – сверх плана.

– Got mit uns![30]30
  Got mit uns! – Бог с нами! (Нем.)


[Закрыть] – удовлетворенно изрекло его величество (король никак не мог отвыкнуть от гитлеровских фраз). – В честь госпожи крольчихи повелеваю: во всех костелах страны отслужить торжественный молебен, а известие об этом огласить всему миру. Обоим родителям крольчат присвоить звание ударников семьи и заслуженных мастеров спорта!

Произнеся это, владыка почувствовал, что колики в животе ослабели.

– А что слышно в королевстве Лопоухии? – поинтересовался сиятельнейший.

– Темнота, насилие, разврат, моральное разложение, охлаждение к вере...

– В того, кто от веры отходит, вселяется бес! В святом писании сказано... – поднял кулак всемогущий.

Однако мысль свою он не закончил. В дверь, отдуваясь и пыхтя, вкатился дворцовый курьер.

– Ваше величество! Господи! – слуга стукнулся лбом о паркет. – Все те двенадцать крольчат в лисят обратились... И дразнят кроликов!

– О mein Gott! Какой позор! Не дай бог, если об этом узнают!..

Острый укол вновь пронизал нутро диктатора – ко́лика так сдавило, что даже корона затрещала и забренчали ордена. Придя в чувство, его величество принялся расспрашивать:

– Возможно, та госпожа крольчиха их не крестила? Крестила, говорите? Гм. Так, может быть, на исповедь не вела? Вела. Причастие приняли? Приняли, говорите. Гм. Так, может, в костел не ходили, святую обедню не слушали? Молились, говорите... Ага.

После напряженного раздумья мозги монарха в конце концов осенило солнце разума:

– Теперь мне все ясно – это нагло сфабрикованная клевета вислоухитян, – проговорил непогрешимый. – Немедленно опровергнуть! Огромными буквами, громовым голосом! В нашем священном краю такого не было, нет и быть не может!

И тут же, желая удостовериться, не вздувается ли какая-либо шишка, король прошествовал в то место, которое благородные господа никогда не называют истинным своим именем. Приложил его величество ладонь повыше пупа – пищеварительный аппарат пылал, как печь, был подозрительно красен. «А, чтоб тебя разнесло! Надо доктора звать. Но, возможно, и утихнет. Got mit uns!»

Чуточку перепуганный, властелин, не мешкая, направился в кукольный театр.

Искусство всегда действовало на него благотворно: улучшался аппетит, поднимались показатели прироста и привеса, усиливалась боевая и иная потенции, охватывал здоровый сон. А главное – среди кукол повелитель поистине ощущал свой подлинный вес и испытывал большую безоблачную радость.

Возьмет, бывало, какую-нибудь гордую, надувшуюся куклу, дернет за веревочку – она руку поднимет, еще дернет – бах на колени, ключом заведет – улыбается, жеманится, в ладошки бьет, поет, глаза закрывает, поднимает ножки! Одно удовольствие!

И теперь Макок выбрал несколько наиболее солидных марионеток, завел до отказа и воскликнул: «Да здравствует Макок II, император кроликов! Виват!» Однако аплодировала и кричала «Виват» только одна кукла из всех, и та, как выяснилось, была под хмельком. Остальные стояли застыв, испорченные, а возможно, уже неверные и непослушные своему королю.

Крайне озаботило его величество положение в искусстве, позвал он дворцового плотника и повелел износившиеся куклы выкинуть вон, а вместо них вытесать новые – голосистые, с большими ладонями, крепкими ногами и позвоночником – чтобы всегда могли веселить монарха.

Поиграв с куклами, король надумал несколько повысить свой культурный уровень и направился поискать что-либо для чтения. А библиотека его висела на стене – это был настенный календарь.

Оторвал один листок император и стал просвещаться. Углубился он в весьма актуальный и волнующий материал: «Почки борова в одеколоне, фаршированное вымя с грибами и сливами, паштет из змеиных яиц, ва́ренная в вине рыба, филе косули в шоколадном соусе...»

Блеск этого меню просветил мозги Макока, согрел кровь, зазвенел в ушах, будто гимн благородному брюху, в которое вселилась столь непонятная боль. «Десерт – фирменные «Три девушки» с коньяком и шампанским...»

Но не успел повелитель выяснить, что это за лакомство «Три девушки», как в кабинет снова прошмыгнул слуга:

– Высочайший! Недосягаемый! Непогрешимейший! Те лисята совершенно обнаглели, они господ кроликов обижают!

– Врешь, исчадие сатаны! Я же сказал, что никаких лисят у нас нет и быть не может. Это выдумка вислоухитян. За игнорирование дворцовой информации – в подвал!

И снова его величество налег на успокаивающую сердце литературу, энергично развивая интеллект, и тем заглушал раздирающую брюхо боль. Однако королевскому развитию помешали. Словно ледяной град, обрушились на него неожиданные известия:

– Властелин! Гениальный! Лисята начали мошенничать!

– Державнейший! Лисята хулиганят, развратничают с волчатами!

– Грабят, обкрадывают господ кроликов.

– Берут взятки, спекулируют!

– Живут в краденых домах, разъезжают на ворованных машинах...

– Славят бога Блата!

Чем дальше слушал Макок информацию холопов, тем шире становилась его улыбка, делалась горькой и колкой. «Ну и врут, глупцы! Понаслушались пропаганды вислоухитян и дерут глотку, разводят панику. Знать, придется их немного в подвале остудить».

Действительно, кто же мог поверить, что в священном краю заведется такое зло, что господа кролики будут славить не бога и короля, а какого-то неслыханного идола Блата!..

И все же крохотная бацилла сомнения проникла сквозь твердый череп монарха и принялась теребить мозги. Тогда непогрешимый и единодержавный обратился к своему духовнику. Узнав все королевские беды, ксендз осторожно напомнил:

– Пресветлый князь! Кого бог любит, тому и крестик дает. Не огневил ли случайно господа, произнося: «Got mit uns»? Дело в том, что, произнося такое, уподобляешься владыке неба и земли, но и как бы унижаешь его, низводишь до лакея. Подумай, сын мой помазанный! «С нами бог». Значит, не мы – его дети – с ним, а он с нами, он шагает по нашим стопам, он наш слуга!.. Уж не буду вспоминать, чем закончил Гитлер с этим лозунгом...

– О, mein Gott! Я совершенно не подумал, – схватился за больной живот Макок. – Теперь всегда буду говорить: «Wir mit Gott!»[31]31
  Wir mit Gott! – Мы с богом! (Нем.)


[Закрыть]

Но после исповеди и причастия здоровье короля не улучшилось. У поясницы не прекращался подозрительный внутренний монолог, а королевский аппетит, гордость всей страны, пал ниже мужицкого. Возникла опасность похудеть. «Народ не опознает, нужно заказать новые портреты», – горевал монарх.

Чего только не предпринимали придворные, желая рассеять грустные думы короля и поднять его настроение. Орденами, медалями, лавровыми листами и птичьими перьями увешали и украсили своего государя. Он попросту сгибался от металлической ноши и заслуг перед кроличьей нацией. Прочие знаки славы он нацепил сам. А раз вешал, то, видимо, знал за что, видать, заслужил.

Когда ничего не помогло, позвали шута. Тот пересказал все анекдоты королевства и наиболее интересные новости. Макоку особенно понравилась история, в которой один кролик, соревнуясь сам с собой, досрочно откормился и пришел во дворец проситься в меню властелина. «Какой патриотизм, какая сознательность у этих моих созданий!» – воскликнул император, на минутку забыв о боли. А шут прилагал все старания:

– Разве болезнь вашего величества – болезнь? Плевать на такую хворобу! Закопать и табак посадить. Вы здоровы, как жеребчик. А болен-то правитель Лопоухии Кевеша – тот скоро и ноги протянет.

– Вот видите – просиял Макок. – А что те пустомели болтают, какие пускают пузыри! Немедленно пригласите господина министра информации!

Ничего плохого не думая, министр выложил то же самое, что ему и королю сообщили курьеры: лисята не только терроризируют кроликов, но и плодятся ужасно быстрыми темпами, морально отравляют сознание приличных четвероногих.

Макока разобрал неудержимый злой смех, и непогрешимый так откровенно расхохотался, что через глотку стал виден только что съеденный завтрак.

– Что ты тут болтаешь, старая перечница! – произнес король успокоившись. – Неужто все кролики таковы?

– Разумеется не все. Я говорю только о выродившихся, а вам уже мерещатся все. Вы, ваше величество, плохо думаете о господах кроликах! А лисья эпидемия ширится, и ей надо немедленно объявить войну!

Слушая это, гениальнейший не верил своим ушам.

– Нет! Got mit... wir mit Gott! – страшным голосом вскричал всемогущий. – Я не позволю клеветать на господ кроликов.

Однако министр информации, хоть и кроличьего происхождения, был честен и смел:

– Стало быть, надо подождать пока все кролики обратятся в лисят и негодяев, тогда...

– Повесить! Тут же, на моих глазах! – засверкал молнией и прогрохотал Макок. – Желаю зрелищ!

И в то грозное мгновение, видимо, от перенапряжения, у короля лопнул аппендикс. Вызванный дворцовый врач ничем помочь не мог.

Лишь один шут остался верен до конца:

– Это не у вас, наше солнце, кишка лопнула, это у императора Лопоухии Кевеши разорвало желудок... А вы здоровы, как слон и десяток верблюдов!

– Вот видите... – торжествующе улыбнулся гениальнейший и скончался счастливым.