Текст книги "Клуб интеллигентов"

Автор книги: Антанас Пакальнис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

КТО УБИЛ КЕННЕДИ?

В колхозе люди совершенно всерьез принялись гадать: где по вечерам пропадает бригадир Дзидас Дублис?

Начало маршрута колхозники выследили легко – они видели, как под вечер Дзидас забегает в лавчонку, накупает лимонаду, колбасы, конфет и сигарет. Однако куда он направляется дальше, так и не пронюхали.

Одни думали – Дублис тайно пьянствует, другие – ходит к девкам, третьи – с настоятелем костела режется в преферанс, печатает фальшивые деньги, занимается браконьерством и подобное.

А как только наплывает серый вечерний туман, бригадир проваливается словно в воду. Не один пытался обнаружить следы Дублиса, но попусту. И все-таки однажды кто-то заметил узенькую, согнутую спину Дзидаса, ныряющую в кусты, которые разрослись у самой конторы! Это показалось подозрительным.

– Дублис самогон гонит! – пронеслось по окрестностям.

Но так как Дзидас хмельного и в рот не брал, этот слух слухом и остался. А Дублис с разбухшим портфелем по вечерам частенько растворялся в тумане. Деревенские пацаны во всю глотку орали, что напали на бригадиров след, который вел за болотистый лесок, в избенку колхозника Валдаса Минкштимаса. Но и в это никто не верил.

Да и как поверить, если Дублис, оберегая свой авторитет, вообще, даже будучи приглашенным, никогда не заглядывал к колхозникам. Да и что он мог делать у этого легкомысленного Валдаса, одинокого старого холостяка?

* * *

И снова сегодня душу Дублиса затопила повседневная муть, ржавеет сердце, аж во рту тошно. Выпил три бутылки лимонада – не помогает, не смывает душевную копоть. Снова эти нескончаемые дела с массами, т. е. с колхозниками. Лезут и лезут. Одних выгонишь – нагрянут другие. Скоты! Развалятся и: бригалир, бригадир! А как ты меня, чернопятый, за глаза называешь, а? Жандармом, фельдфебелем! Господином старшиной! Околоточным! А другие угодничают. Вы, говорят, для нас как генерал, вы наш генералиссимус. Врут, гады. Я не пастух, но до генералиссимуса, конечно, еще придется тянуться. Находятся и такие антиколхозные элементы, которые говорят: разгони нас всех, на кой черт мы тебе потребны? Ведь тебе нужны только показатели. Чего не хватит – припишешь, и председатель будет доволен... Я вот-вот так бы и поступил, но куда тогда девать колхозную демократию? Нарушать устав колхозной жизни нельзя.

Ноет сердце, а кому душу откроешь, изольешь боль, кто поймет! Вокруг трусы, насмешники, подхалимы. Если не осмеют – то ославят.

Примерно так думал Дублис, пробираясь через кустарник к старому холостяку Валдасу Минкштимасу и таща под мышкой тяжелый портфель. «Что такого, что он – мягкоголовый. Человек все равно с головой. Попусту не заспорит, в глаза не вцепится, что услышит – промолчит. Один, другой трудодень конечно, накинешь сверх положенного. Но хорошему человеку не жалко. Приятно с таким время провести».

Нашел Минкштимаса у радиоприемника, тот слушал вечернюю передачу старика-сказочника.

– О, товарищ бригадир! Пожалуйста, пожалуйста, товарищ Дублис.

Товарищ Дублис разложил на столе консервы, колбасу, конфеты, сигареты, выставил десять бутылок лимонада – чтобы на всю беседу хватило. Минкштимас болезненно покосился на обилие бутылок.

– У меня от покупного живот слабит... – несмело признался он. Я хлебного кваса наварил.

Бригадир насторожился.

– Сахар кладешь?

– Яблочный сок...

– Смотри, Валдас, ты осторожнее. Не успеешь оглянуться, как станешь алкоголиком.

– В другой раз заквашу без сока.

– Правильно. Степень сознательности, как вижу, у тебя высокая. И принципиальность.

– Да уж где мне равняться с вами, товарищ бригадир. Вы просвещенный человек, еще при Сметоне кассиром были, а я только три класса...

– Ничего, не падай духом, Валдас. Когда получу более высокий пост, и тебя назначу каким-нибудь начальником. Хотя бы ветеринаром. Ведь ты любишь животных?

– Больше всех товарища бригадира...

– Только не угодничай. Не люблю подхалимов, – поморщился Дублис и стал говорить о погоде.

После шестой кружки лимонада, одолев круг колбасы, Дублис растрогался:

– Ты, Валдас, мне как брат. Только с тобой еще можно потолковать как с человеком.

Выпитое давно гнало Минкштимаса во двор, но Валдас крепился и терпеливо слушал рассказ Дублиса.

– Ладно, если бы они только лезли, эти мужики! Еще и напраслину возводят. Говорят, крепостничество я в колхозе завел, трудодни незаконно списываю, дисциплину только с милицией и поддерживаю, всячески их обижаю. Девятый форт[5]5
  Девятый форт – тюрьма в Каунасе, где в годы гитлеровской оккупации производилось массовое уничтожение мирного населения.


[Закрыть], говорят, открыл... Колхоз девятым фортом называют! Разве это не происки контрреволюционных сил? Не стремление оклеветать колхозную демократию? Явная идеологическая диверсия!

– Дело рук ревизионистов, товарищ бригадир.

– Вот, вот. Они хотят ревизовать существующее положение в колхозе, покушаются на самые основы хозяйства.

– Агенты империализма, товарищ Дублис.

– Ты, Валдас, в политике ориентируешься. На здоровье. А эти жалобщики – темнота несусветная. Как-то раз нарочно порасспросил – погляжу, думаю, какая мешанина у них в головах. Спрашиваю одного: «Что теперь происходит в Абиссинии?» Не был, говорит, не знаю. А в костел ходит. Спрашиваю другого: «Кто убил Кеннеди?» – «Не я», – говорит. Дегенерат! Только пятый ответил: «Освальд». – «А кто второго Кеннеди убил?» – «Сирхан». – «А кто они такие?» – «Оба евреи». – «Арабы, – говорю, – осел». – «Нет, – говорит, – арабы не будут убивать. С арабами у нас дружба». – Вид ишь, какая ужасная темнота! Дикари! «А где теперь Чомбе?» – спросил еще у одного тупоголового. «Спиши, – говорит, – трудодни, посади под арест, расстреляй, но не знаю». – «А почем яйца?» – «По рубль двадцать». Это он знает. Стало быть, спекулирует, на базаре сидит...

– И пьет без меры, товарищ бригадир. По храмовым праздникам буйствует, по понедельникам трудовую дисциплину нарушает. А пить начинает с пятницы после обеда... Будьте здоровы, товарищ бригадир!

– На здоровье, Валдас. Совершенно правильно. Пьет четыре дня в неделю.

Заканчивая десятую бутылку лимонада, друзья отклонились от повседневных дел в сторону проблем мирового масштаба. Разрешив их по-деловому, перешли на квас производства Минкштимаса. И тут бригадир, уставившись на собеседника, глубоко задумался.

– Изъясняешься ты, Валдас, умно, как прокурор, а говорят, что ты – дурак...

Валдас будто от сна очнулся:

– Кто говорит? Никто этого не говорит.

– Говорят...

– Так ты и сам дурак! Чего к дураку лезешь-то?

– Я – дурак? Да я тебе покажу! Моя голова – не чета твоей.

– С тобой не поменяюсь, господин старшина!

– А-а, и ты туда же, раскоряка! Демагог!

– Я тебе не педагог! И не говори нецензурных слов. Как еще товарищеский обсудит!..

– Я обращусь в высшие инстанции.

– Не прыгай выше пупка! Задержат тебя и на других станциях, фельдфебель! Не стони!

– Шиш ты еще получишь, а не трудодни.

– Мне приписанных и не надо. Сам зарабатываю, господин околоточный.

Поговорив подобным образом еще минутку, оба почувствовали, что настало время драться. Драться неизбежно, обязательно, ибо решить словом ничего было нельзя.

Именно в этот момент взгляд Дзидаса, скользнув мимо плеча Минкштимаса, неожиданно уперся в другого Дублиса, который по-генеральски улыбался со стены, с большой фотографии. Водянистые, выцветшие глаза светились энергией и разумом.

Словно внезапно разбуженный, Дзидас, не отрываясь, глазел на огромный, вставленный в рамку снимок, и его рука, сжавшая горлышко бутылки, разжалась, упала на стол.

«Значит, любит меня! Уважает! А‑а‑а!»

– Когда увеличил? Когда ты успел? – скрипящим голосом, но просияв, спросил бригадир, показывая на портрет. Минкштимаса еще продолжала трясти злость, и парень молчал.

А лик Дублиса на снимке был так приятен и симпатичен, что живой Дублис не сдержался:

– Скажи, когда ты успел? Ну в самый раз!

Валдас наконец опамятовался:

– Так это я... в свободное время...

– Ты сам?

– Трудно, что ль...

Дзидас подскочил, протянул ладонь.

– Дай руку, Валдас! Мастер! Налей квасу. Прости, что... Нервы. Мужики вконец истрепали, Ты мне как брат родной. Как прежде...

Потряхивая обмякшую руку Минкштимаса, бригадир надумал пошутить:

– О, я еще тебя пощупаю! Скажи, змей, кто убил Кеннеди? И ты не знаешь?

– Которого?

– Обоих.

Лицо Валдаса украсила замысловатая и хитрая усмешка.

– Я, – сказал он. – Я убил!

– Ты? – Дзидас выпучил глаза, остекленелые от кваса. – Не может быть! А потом разразился смехом: – Ты? А как ты, ужака, туда пролез, а? Говори, как? Ах, беспутный!

Минкштимас, довольный, тоже хохотал, захлебываясь и охая.

ХУЛИГАНЫ

Тяжело, медленно, будто нагруженные бомбовозы, летали сонные осенние мухи и дохли со скуки. Жена председателя колхоза Кулокене била их старой газетой. Неожиданно взгляд ее зацепился за строки какой-то заметки, и женщина принялась читать. И так углубилась, что даже не вступила в разговор с соседкой, которая уже давно сыпала через окно наисвежейшими окрестными новостями.

Потом глаза ее загорелись вдохновением и она обратилась к мужу, уплетающему гуся:

– Знаешь, есть такой закон. Против хулиганов.

– Давно знаю. Но мы не хулиганы, и нас он не касается, – равнодушно отозвался муж, вовсе не замечая страстно горящих глаз супруги.

– Зато вокруг хулиганами кишмя кишит! Шага ступить нельзя.

– Снится тебе. С чего бы?

– А вот возьми хоть и Рамялиса. Хулиган первого сорта. На всех собраниях тебя критикует, а ведь собрание – публичное место! И еще говорит, что мы зажимаем критику. Наоборот, ты всегда просишь высказаться, а все молчат.

– А, этот. Мы его за язык в товарищеский суд передали. Наказали уже.

– Погладили, а не наказали. Знал бы ты, что он о тебе болтает! Говорит, Кулокас с людьми не считается, гоняет, поедом ест. Злее помещика, говорит. Разве это не клевета на колхозный строй? Еще и меня зацепил: бездельничает, дескать, Кулокене, могла бы пойти огороды полоть.

– А как ты к нему придерешься? Вообще-то он человек трудолюбивый и спокойного нрава.

– Спокойного? Да он весь как чирей – не дотронься. А ты возьми, напустись на него – увидишь. Только старайся при свидетелях.

– Кто же пойдет в свидетели...

– А твои подчиненные? Откажутся – с должности вон, трудодни спишешь. Засвидетельствуют. В борьбу должна включиться вся общественность.

* * *

И свидетельствовали.

На другой день, встретив Рамялиса, Кулокас, даже не поздоровавшись, набросился на него с обвинениями: вчера, мол, тот пьянствовал, побил в школе окна, жену и детей прибил, потом колхозную контору пытался поджечь, председателя последними словами выругал, и того чище.

Рамялис слушал и думал: «Кто из нас с ума сошел – председатель или я?» Не выдержали такой клеветы нервы колхозника, и бухнул он Кулокасу:

– Или к черту, брехун! Скройся с глаз моих!

Кулокас, просияв, повернулся к стоящим рядом заместителю и бригадиру:

– Слышите, он мне угрожает! Будьте свидетелями.

Все трое за ночь вымучали заявления, вызвали уполномоченного апилинковой милиции Безменаса и... и Рамялису принесочили пятнадцать суток. За хулиганство.

У правосудия были основания – заявления трех серьезных свидетелей: Рамялис давно собирался убить председателя колхоза, постоянно угрожает и поносит его. Кроме того, пытается разрушить колхоз, свергнуть Советскую власть и т. д.

* * *

Успех зажег в сердцах Кулокасов огонь решимости. Их взгляды шныряли по всем углам, упорно выискивая жертвы. А кто ищет, тот находит.

– Старика Вербилу надо бы заломать, – молвила Кулокене Кулокасу. – Встретила давеча в магазине, а он при всех и говорит: «Не собираетесь ли уже в город? Слышал, и домик строите». Так оскорбить приличных людей! Ему-то что за беда, раз дом строим! Хулиган!

– Правильно, – одобрил муж. – Вербила и в газеты пописывает. Пора по рукам дать!

Пострадал и старик Вербила. И как не пострадать: засвидетельствовали обе продавщицы. Не пойдешь в свидетели – председатель отберет и выпас и огород. Они и писали: «Вербила обозвал руководителя колхоза Кулокаса проходимцем, вором и расхитителем, на глазах колхозников подорвал его заслуженный авторитет. Тратит также много времени на писанину в газеты, от чего страдает колхозное производство...

А Кулокасы объявили: «Безжалостно вырвем с корнем все пережитки прошлого!»

И вырывали.

Кулокене забросила в сторону вышивки, журналы мод, забыла про мух, которые, освободясь от преследования, шлепались теперь прямо в борщ, и вся окунулась в общественную деятельность. Как только кто словечко против или ругнется – тут же Безменаса зовет, акт пишет; как кто слишком громко чихнет – снова к Безменасу бежит. Словом, радиусом в километр вокруг Кулокасов образовалось как бы безвоздушное пространство, а еще вернее – райские кущи: люди разговаривали и ругались только шепотом, пьяные этот круг проходили строевым шагом, а драться и песни петь направлялись в соседние колхозы.

А Кулокене только погон и резиновой палки недоставало:

– У того нос слишком нахально вздернут! Глаза бы мои не видели!

– В этом-то он не виноват...

– Раздражает меня. Как его увижу, после заснуть не могу, весь день как разбитая.

Или:

– А тот не только не здоровается, но и вовсе не разговаривает. Ясно, черт-те что думает. Неужто это не презрение к человеку?

– Но ведь он не хулиганит.

– Как это нет? Это тихое хулиганство.

В разгаре борьбы председатель товарищеского суда Куялис и уполномоченный Безменас с ног сбились: картошку не выкопали, дров на зиму не завезли.

Но вот однажды антихулиганский механизм Кулокасов дал осечку – из районного центра вернулся ненаказанным один колхозник. Потом – второй, третий, четвертый. Милиция и суд почему-то отказались наказывать. Нет, мол, здесь никакого проступка, слишком мелкое дело.

Кулокасы, разумеется, немедленно подали жалобу на районный суд и милицию. За несоблюдение законов и небрежение в работе. А сами еще ожесточеннее стали лезть во все щели, где только мог начать плодиться самый что ни есть мизерный микроб хулиганства.

Однажды отпрыск Кулокасов принес из школы «Тихий Дон» Шолохова. Сунула мать нос в книгу и получила инфаркт. Временный, разумеется.

– Такая похабщина! Видать, этот хулиган писатель уже давно в тюрьме сидит!

Сам Кулокас ретиво шарил в уборной восьмилетней школы – нюхал оставленный учениками дымок и внимательно осматривал рисунки и надписи на стенах.

Постоянным посетителем данного заведения он стал с тех пор, как, случайно забежав сюда, нашел стишок и о себе:

 
Кулокас дело
Ведет умело:
Бекон – в район,
И ходит смело...
 

«Откуда они, сукины дети, узнали, что я тем районным свиньям отвез в подарок несколько колхозных поросят? – чистосердечно подивился Кулокас. – Погодите, гаденыши, однажды я вас поймаю!» – принял он решение.

Вернувшись с боевого поста в уборной, жену он застал в рыданиях. Уткнувшись в стол, она вся вздрагивала, не в состоянии сквозь слезы вымолвить и слова.

Выяснилось, что ее смертельно оскорбил все тот же Рамялис. Самое обидное, что в данном случае отомстить ему было невозможно. Оказывается, эта скотина, эта свинья, это дермо, проходя мимо Кулокене, демонстративно почесал себе весьма неприличное место. Она была так ошеломлена, что забыла даже зад показать.

– Против него теперь можно возбудить и уголовное дело, но поверит ли суд? – всхлипывала жертва.

– Это доказать нетрудно, – твердо заявил муж. Я только с Куялисом посоветуюсь...

Драматическую сцену прервал запыхавшийся колхозный почтальон:

– Важная новость! Отныне дружинники могут применять резиновые дубинки!

– Боже, как хорошо! Я первая вступлю в дружину. А может, и оружие дадут? – глаза Кулокене зажглись боевым огнем.

– Возможно, и дадут потом. Конечно, пистолет дадут обязательно.

– Вот бы мне автомат! Хоть и неумеючи, но из него все равно попала бы...

Жена председателя вытерла слезы. В воображении она уже видела себя с автоматом на груди и гранатой на боку – будто живой памятник героине.

В конце концов я не знаю – может быть, она жаждала получить пулемет или портативную пушчонку: стремления отважных необъятны и неизмеримы. Они бесконечны...

НЕЗАВИСИМЫЙ ЧЕЛОВЕК

В один прекрасный день Тарпушакис заметил, что гитлеровцы засучили брюки. Все время разгуливали засучив рукава, а тут – нате пожалуйста – голые икры светят. Ни то ни се. Рукава, понятно, дело другое. Каждый сознательный мясник рукава засучивает. Но что можно содеять ногами? Только бежать.

Этак рассуждал Тарпушакис, забившись в свой подвал и уберегая дорогую жизнь, когда фронт катился на запад. Потом вылез вон, стряхнул пух, огляделся и перевел дух. Жизнь, стало быть, осталась в неприкосновенности, и вообще весь организм сохранился в целости. Остается лишь впредь его здоровым уберечь, не допустить его гибели.

На этой разумной мысли Тарпушакис и остановился. Начал о работе думать. Молочную немцы взорвали как военный объект. В ней Тарпушакис всю фашистскую оккупацию выстрадал, распивая самогон, и вот неожиданно эти страдания окончились. Принялся Тарпушакис приискивать местечко для пережидания новых горестей и взглядом нацелился на кооператив в одном далеком городишке. В магазине не было заведующего, а для занятия этой должности у Тарпушакиса все таланты были налицо. И главное, место это было совершенно невинное: подальше от политики и поближе к товару. Похаживай себе вокруг весов, а вся жизнь, власть, политика тебе не препятствуют. Только сам никуда не лезь – может, и при этой новой власти продержишься.

И Тарпушакис решил вцепиться в работу. Но ведь могут случайно и не принять, подумать, что человек фашистской власти с усердием послужил. С заслугами, скажут, нам не нужен. И все же куда как хорошо получать зарплату и на нее справлять все свои удовольствия. Этак рассуждая, исподволь Тарпушакис сделал ревизию своей совести. Начал всевозможные мелочи прошлого распутывать.

И хоть бы какую-нибудь соринку, какой-нибудь пустячок нашел! Ничего. Абсолютно чисто.

– При Сметоне вел небольшую торговлю, разве не вел? – говорил со своей совестью Тарпушакис. – Трудно понять. Все было в руках жены, ничего я не мог поделать... К какой-нибудь буржуазной партии примыкал или нет? Обходил издалека. Правда, старшина с настоятелем много раз уговаривали примкнуть к националистам, да все не собрался, и это теперь мне на руку. Устроился в контору по сбору отходов сырья. А как гитлеровцы нагрянули, снова места лишился. Еще хорошо, что старшина, спасибо ему, рекомендовал меня в молочную... Стало быть, снова живу, влачу фашистское иго, ну, еще и кое-какой бизнес с маслом проворачиваю...

Говорил, говорил Тарпушакис со своей совестью и наконец договорился, что для кооператива он подходит. Не лез никуда, ни во что не вмешивался – вот и остался здоровехонек и чистенький.

Вступил он в кооператив. Приняли. И как не принять! На новом месте никто его не знает, а он торговлю до винтиков изучил. Только вот когда он заполнял листок по учету кадров, подумать можно было, что он малограмотный: почти на все вопросы о своей деятельности ответил одним словом «нет».

Итак, теперь он в магазине, товары ласкает и жизни радуется. Только очень уж осторожен и внимателен – оберегает свою особу от внешнего воздействия. Чаще всего молчит, говорит только о погоде, дровах, курах, питании и других аполитичных делах. А вообще только слушает. Ну, а если человек только слушает, то все равно что-нибудь услышать должен. Вот он и слышит.

– Слыхал? – любезно трется около уха раскулаченный гражданин Шешялаукис. – Говорят, громыхало этой ночью. Пятнадцатого, говорят, увидишь.

– Бога ради, потише ты, – вздрагивает Тарпушакис. – Пожалуйста, не касайся только политики. Ничего я не знаю, не слышал, – выставив руки, защищается он и тут же почему-то спрашивает: – Так, говоришь, пятнадцатого?

– Как топором отрублено. Своими ушами слышал.

– Не может быть! Что ты говоришь? – удивляется Тарпушакис. – Ну, ну, валяй дальше.

А тот Шешялаукис по сторонам отирается, слушки пускает и отчасти спекуляцией занимается. Раньше, говорят, в Америке был, потом воротился, поместьице приобрел, а теперь происхождение свое сменил, добрым и нежненьким стал. Даже в колхоз вступить хотел. Порядок или что другое надумал оберегать, но порешил, что все равно выгонят, и воздержался. Словом, очень приятный человек, только к политике слабость питает. Влечет его, паразита, политика, и баста. И не одна, а две политики. Вторая состоит из сахара, цемента, железа и других съедобных и несъедобных предметов. Как только прибывает в магазин транспорт с товарами для колхозников, глянь, Шешялаукис тут как тут и вынюхивает вокруг.

– Оставь цемента мешочек, оставь сахара мешочек, – частенько напоминает он Тарпушакису, чтобы тот случайно не забыл.

– А что мне колхозники скажут? – сомневается Тарпушакис.

– А кому я продаю? Не колхозникам разве? Что, их деньги лучше моих?.. Ну, без разговоров. Взвешивай. Ведь один черт.

– Может, и один... Как знать, – соглашается Тарпушакис.

Но с этим никак не мирятся колхозники. Требуют своего, и кончено. Тарпушакис весьма уважает их за упорство. Пришедшего уже издали встречает, улыбается во весь рот и спрашивает:

– Чего, господин, желаете?

– К чему это меня господином обзываешь? Батраком у меня не служил, – отвечает колхозник. – Взвесь-ка сахару килограмм.

– С удовольствием. Для вас – я завсегда. Я человеку никогда не отказываю. Только вот нету, раскупили.

– Как это раскупили? Ведь вчера только привезли, – не сдается колхозник.

– Многое что привезли. Привезти все можно. Да и распродать недолго.

– Ну, оптом, понятно. Спекулянта накормишь, а человеку и нет, – скрипнув зубами, уходит покупатель.

Тарпушакис выпроваживает его как милейшего гостя, приговаривая: «Что ты... я всем поровну». И пойми ты теперь этих покупателей, если можешь. Если бы он товары Шешялаукису не сбыл, разве пожалел бы их другому? Но ведь сбыл. А что он может поделать? Ведь он – заведующий. С другой стороны глядя, ведь со спекулянтом и возни меньше, и угостит, и о политике можно пошептаться. Изредка не стерпит Тарпушакис и сам, найдя повод, кое-кому раскрывается:

– Я политики не касаюсь, но... но вы увидите... – сияет он.

– А что же еще мы увидим? – спрашивает собеседник.

– Нет, нет, у меня с политикой ничего общего.ГПоговорить можно всяко. Язык без костей, – Тарпушакис языком гасит огонь.

Попробует на зуб одного, другого, затем утихнет Тарпушакис, но ненадолго. Бездельничать станет и снова замечтается. Невзначай перебирает в голове свою торговлишку, то акции, всунутые в заводишко старшины, вспомнит, то буржуазная жизнь как-то идиллически предстанет, и другие кулацкие мечты услаждают.

– Слыхал? – снова бормочет на ухо Шешялаукис. – Говорят, двадцать пятого...

Тарпушакис слушает, но разве обязательно ему слышать? На всякий случай, конечно, в газету тоже можно заглянуть. Читать не будешь, так еще знакомые обидятся, упрекнут в отсталости. А Тарпушакис, раз он человек далекий от политики, больше всего к четвертой полосе привык. Ищет там известия на свой вкус, но, как нарочно, все факты бьют прямо в лоб. Оказывается, все, даже самые круглые, военные даты силы не имеют. Нужно жить в мире. Стало быть, и дальше зарплату получать, есть-пить, два раза в неделю бороду брить, соблюдать правила уличного движения, стоять на страже своего здоровья. В свете таких перспектив будущего Тарпушакис иногда даже пугался своих военных мыслей. А что, если правление кооператива подслушает, о чем он с кулаком толкует? Порой такой образ мышления может и не понравиться. Был бы помоложе, то для укрепления духа хотя бы значок ГТО нацепил. Все внешность была бы более советская.

Позвали однажды Тарпушакиса в комитет профсоюза и чуть ли не в отчаяние привели.

– Нет ли у тебя, Тарпушакис, – говорят, – настроения в наш подшефный колхоз отправиться? Лекцию не прочитал бы?..

«Вот как просто конец приходит», – еще не осознавая величины несчастья, только оглушенный, сказал себе Тарпушакис и схватился за пульс. Но тут вспомнил, сколь много усилий вложил он, оберегая свою личность, и решил не сдаваться.

– Я ничего против не имею, – ответил он. – Против начальства я не... Начальство всегда остается начальством. Без начальства не проживешь. Должно быть начальство...

– Но как на самом деле? Поедешь?

– Против поездки я ничего против не имею. Поехать всегда можно. Сел и поехал. И приехал. А потом назад вернулся...

– Значит, согласен?

– Раз надо, то и соглашаешься. Согласиться нетрудно. Взял и согласился.

– Так как же все-таки?

– Способностей у меня нет, – наконец нашел подходящую отговорку Тарпушакис. – Только дело испорчу. Чувствую, что запутаюсь. Потом скажут, видишь... Нет, способностей нет, хоть... в общем я не против.

Видит профкомитет, что Тарпушакис выкручивается, и предлагает ему все же ехать. Видит опасность и заведующий – уже не выкрутиться. Ввяжется в политику и пропадет, и независимость будет нарушена.

Когда вопрос стал таким образом, Тарпушакис взял да слег. Здоровехонек был, а вот внезапно какие-то боли сдавили, температура поднялась. Говорят, что знакомый врач приписал ему эти симптомы, но это – врачебная тайна. Не от добра, а от трудов заболел человек. Болеет он себе, будучи здоровым, и в колхоз ехать не надо, и отдых непредвиденный. Приятная болезнь. По-латыни она симуляцией называется.

Знакомые не были бы знакомыми, если в трудный час не пришли бы больного проведать. Собираются они, военные даты намечают, утешают всячески. Болей себе на здоровье, а останешься невредим, никакая политика не пристанет.

Но сколько же можно болеть? Как только другие люди в колхоз уехали, Тарпушакис тут же совершенно неожиданно исцелился. Этому никто не удивлялся, так как хорошо знал, что в каком-то приходе, по воле какого-то настоятеля одна набожная бабенка из мертвых воскресла и поведала о могуществе календарных дат.

Пошел, стало быть, Тарпушакис в магазин. Сперва взвесился, уточнил, на сколько поправился за время болезни, и приступил, так сказать, к работе. Испробовал, не отвык ли покупателя обманывать, тут же нескольких для примера обставил и сильно этому обрадовался. Способности, следовательно, еще не иссякли, и вообще жизнь кажется усладой. От такого счастья Тарпушакис, взвешивая товар, даже руку на весы не положил, к чему был привычен. Пусть человек разок получит полным весом, не жалко. Сегодня под вечер Шешялаукис обещал прийти за цементом. Разумеется, притащит той сивухи, а Тарпушакис не станет вдруг переносить этого смрада, потребует шампанского и говорить будет только по-английски. Неважно, что языка не знает – пьяный сговорится.

Занятый такими мыслями, Тарпушакис дождался и вечера, но Шешялаукис, как оказалось, был весьма непунктуален и недружественен. Он пришел на час позже, и то приведенный другими. Очертя голову, с мешком сахара на спине, притопал он в магазин. По бокам вышагивали два колхозника.

– Неси, господин. Как вынес, так и занеси, – подгоняли они. – Или сюда. Стой. Теперь положи. Вот так. Только культурно, господин, не рассыпь...

Можно было бы предположить, что, лицезрея эту картину, Тарпушакис замрет, почернеет или вытаращит глаза. Однако таких признаков замечено не было. Он только так страшно глянул на сообщника, что, казалось, тотчас расправится с ним на месте. А колхозники немного повременили – дали обоим торгашам полюбоваться друг другом, потом спросили Тарпушакиса:

– Мы вот тебе сахар доставили, – говорил один, – так скажи нам, давно ли у Шешялаукиса служишь?

– У какого Шешялаукиса? Я ничего не знаю... я нигде не служу, то есть извините, служу... видите ведь...

– Не врешь ли случаем, Тарпушакис? Ты ведь здесь не работаешь. Как это может быть, – ты тут, а товар там, а?

– Так еще неясно, из моего ли магазина этот сахар, или нет? – вспотел от тяжелого разговора Тарпушакис.

– Куда ты торопишься? Мы спрашиваем, какую зарплату он тебе платит, а ты сразу о сахаре. На других товарах написано...

– Я всем продаю... На многом может быть написано...

– И все сносят покупки в один кулацкий мешок?

Тарпушакис решил, что наилучшим в эту минуту будет пожать плечами, и, недолго раздумывая, так и сделал. «Все, черти, знают», – пришла в голову неприятная мысль. Видя, что влип, Тарпушакис все же пытался выкрутиться.

– А вот спросите его! – показал он на растерянного Шешялаукиса. – Продавал я вам товары в больших количествах или не продавал?

Кулак быстро сообразил, куда клонится дело, и отрезал:

– А что, может, скажешь, что я у тебя украл?

– Кто тебя знает? Мог и украсть, – подскочил Тарпушакис. – Знаю я таких.

– Сам ты вор! – загорелся злобой Шешялаукис. – Вспомни, сколько содрал ты с меня за эти... пустяки?

– Цемент и сахар – это тебе пустяки? Не заплатил, ужака, а говоришь... сперва заплати, а потом...

– Накось, выкуси, – Шешялаукис сунул Тарпушакису под нос кукиш.

Тарпушакис схватил гирю, но колхозники успели поймать его за руку.

– Не горячись, – предупредили они. – Теперь будет обоим воздано.

– Почему обоим? Я ведь не кулак... Пожалуйста, не путайте меня с кулаками... Если что не так, то извините... – из почтительности чуть ли не вдвое согнулся Тарпушакис и в тот миг заметил, что выставил кулаку зад. Что за чертовщина тут творится: склонишь голову к одному – зад оборачивается к другому? А попросту совсем прямым, независимым и быть нельзя.

– Не крути хвостом, – заметили это обстоятельство и колхозники. – Извинением не отделаешься. Придется рассчитаться.

Понял Тарпушакис, что нечего попусту губами шлепать, и с грустью посмотрел в угол. Его взгляд привлек вылезший из мешка с мукой жирный таракан. Шевеля усами, насекомое жалостливо смотрело прямо в глаза хозяину. Тарпушакис долго наблюдал за своим постояльцем, и его охватили природолюбивые мысли... Вот, скажем, таракан. Жрет, живет, а черт знает, для чего живет. Но все равно, видимо, к своей неопрятной родне принадлежит. А Тарпушакис? И сравнить не с кем.