Текст книги "Девушка из Дубровника"
Автор книги: Анна Жилло
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)
А тот садик, кстати, я так и не нашла. Как будто он прятался за Уэллсовской Зеленой дверью. И от этого ощущение волшебства, тайной магии стало еще сильнее. Когда мы встретились, это был город радости и надежды. Потом он внезапно стал городом разочарования. А сейчас… Была в нем какая-то тихая грусть. Как будто мы с Глебом уже попрощались. И это показалось неуловимо знакомым, как будто подобное я уже испытывала.
Я свернула на узенькую улочку-лестницу и села прямо на ступеньку. Тут же подошла наглая мускулистая кошка, потерлась об мою ногу – может быть, даже та же самая, которая вылизывала свои растопыренные пальцы. Я вспомнила девушку в коротких шортах, пару в возрасте, тот взгляд, которым мы обменялись с Глебом. Взгляд, похожий на обломок ракушки, острый и короткий. И тут же по ассоциации вспомнилась другая раковина, на Бобаре. Сразу же зачастило сердце, мелко дрогнули пальцы.
Еще высоко поднимается солнце, Листья и травы все еще живы. Но лето смеется, И дни его лживы.
Оно умирает под маскою счастья, Под яростной синью уставшего неба, Пресытившись властью, Смешно и нелепо.
Тают мечты, и надежды сгорают. На сотни вопросов не будет ответа. Любовь умирает… Любовь – или лето?..
Откуда вдруг выплыло это стихотворение, из каких глубин памяти? Угловатое, резкое, пронзительное – как… что? Быть может, кто-то из поэтов Серебряного века? Было в нем что-то от той эпохи, утонченной, нервной, наполненной предчувствием грядущей катастрофы.
Я бродила по улицам среди толп туристов, уже ни во что особо не всматриваясь – просто впитывая в себя энергию этого солнечного города. Как будто запасалась ею на зиму, которая обещала быть очень долгой. Не по времени – по ощущениям.
Глеб позвонил около двух, когда желудок начал жалобно поскуливать.
– Подходи к «Дубравке», – сказал он. – Мы будем на веранде. Что тебе заказать?
– Что угодно, кроме рыбы и устриц. Удиви меня.
– Ты серьезно? – хмыкнул Глеб. – Ну ладно.
Вообще-то я сильно рисковала. Он вполне мог заказать кабана на вертеле. Или какую-нибудь экзотическую дрянь. Осьминога, например. Только для того, чтобы я не выпендривалась. Но я загадала. Если это будет то, о чем я подумала, значит… Я побоялась закончить фразу даже мысленно. Значит, все будет хорошо. Неважно, как именно. Просто хорошо.
Это было глупо. Страшно глупо. Я рисковала получить осьминога (дался же мне этот осьминог!) с соусом из разочарования. Что там говорил Глеб о приметах? Что верит только в хорошие? Но это даже приметой не было.
Идти было недалеко, но на веранде мне пришлось их поискать – за столиками, похоже, не было ни одного свободного места. Бранко, приподнявшись, помахал мне рукой. Перед ним на столе стоял стакан апельсинового фреша, перед Глебом – бокал вина.
– Давно заказали? – спросила я, нервно поправляя приборы.
– Как только тебе позвонили, – Глеб посмотрел на меня удивленно. – Так проголодалась?
– Да, – буркнула я. – Тот бутерброд утром был маленький. Очень маленький.
Официант поставил на стол блюдо мясного ассорти.
– Это нам, – сказал Глеб, скинув себе на тарелку чевапчину.
Я то ли зарычала, то ли зашипела, постукивая сандалией о ножку стула. Бранко покосился на меня с не меньшим удивлением.
– Как ваши дела? – спросила я. – Все сделали?
– Да, все нормально, – кивнул Глеб.
Похоже, посвящать меня в эти самые дела он не собирался, да я и не горела желанием о них знать. Гораздо больше волновало другое: что мне принесут. Как будто от этого действительно зависела вся моя дальнейшая жизнь.
В конце концов, если это сказка, если я в волшебном городе – то почему бы и нет?
Официант бесшумно подкрался сзади, и я вздрогнула, когда передо мной вдруг оказалась тарелка размером с добрый тазик.
– Карбонара, – сказал он и пожелал мне приятного аппетита.
Глава 41
Королёва, не смей реветь! Что за истерика на пустом месте? Они ведь решат, что ты из-за этих дурацких макарон распсиховалась. Потому что рассчитывала на жареного павлина в трюфельном соусе.
– Где тут туалет? – спросила я, старательно моргая.
– Ника, что случилось? – испугался Глеб.
– Линза. Соринка попала, наверно.
Глеб вытаращил глаза. Уж ему-то прекрасно было известно, что со зрением у меня все в порядке и никакие линзы я не ношу. Еще не хватало только, чтобы он начал это выяснять прямо сейчас.
– Вон туда, – махнул рукой Бранко.
Я выскочила из-за стола и рысью помчалась в указанном направлении. К счастью, в туалете никого не было. Вцепившись руками в раковину, я всхлипывала и блаженно улыбалась. И радовалась, что за отпуск отвыкла постоянно пользоваться косметикой – иначе на кого была бы сейчас похожа?
«Удиви меня» означало вовсе не «закажи мне что-нибудь эдакое». «Вспомни, что я заказывала в прошлый раз» – вот что это значило. Большинство людей не помнят даже то, что они сами ели день-два назад, если, конечно, это не лютая экзотика.
Все будет хорошо…
«Что все, дура?» – высунулась ручная шизофрения и тут же была отправлена туда, куда не забирался ни один проктолог. Я и без нее знала, что «хорошо» будет локальным и кратковременным. Но лучше уж так, чем дотягивать отпуск, выискивая подвох в каждом слове. Пусть эти оставшиеся дни будут такими замечательными, чтобы я потом вспоминала их не один год. Как знать, может, это вообще окажутся самые яркие и волнующие воспоминания всей моей жизни?
Я вернулась за стол и с жадностью набросилась на спагетти, наматывая на вилку целый ком.
– Ник, все в порядке? – осторожно спросил Глеб, переглянувшись с Бранко.
– Все, – пробурчала я, едва не подавившись.
– Как тебе Срдж? – поинтересовался Бранко.
– Что, извини? Срдж?
– Немного помягче, – поправил он, и действительно, у него это звучало как «Срдьжь». – Ну, гора. Поднималась наверх?
– Нет. Решила, что лучше мы вдвоем. Бранко, не обидишься?
Он покачал головой и посмотрел на Глеба. Точно таким же предостерегающим взглядом, как тогда, когда я спросила о часах. Я тоже покосилась на Глеба, и что-то в его лице мне очень не понравилось.
– Хорошо, – ответил он коротко и принялся методично распиливать на две части кусок мяса.
– Глеб… – нахмурился Бранко.
– Все нормально, – Глеб внимательно изучил мясо в тарелке и начал разрезать уже разрезанный кусок – еще раз пополам. Так же медленно и аккуратно.
Это было похоже на то, как если бы при мне заговорили на языке, которого я не знаю. Только для того, чтобы я ничего не поняла. И снова всплыло ощущение, что для меня в их мире места нет. У них свои секреты.
Карбонара, напомнила я себе. Пусть это будет такой мантрой. Одно слово – вместо того чтобы убеждать себя снова и снова.
– Мне так все равно правильно не произнести, – вздохнула я, пытаясь перевести разговор на другую тему. – Срдж – язык сломаешь. Из одних согласных.
– Это еще ерунда, – с готовностью отозвался Бранко. – Вот в чешском из таких слов можно целые фразы составлять. Prd krt skrz drn, zprv zhlt hrst zrn. Пожалуйста – целая фраза, и ни одного гласного.
– И что это значит? – я даже опешила, настолько пугающе она прозвучала.
– Пукнул крот через дерн, сперва заглотив горсть зерен. Есть и длиннее, но я уже не помню. Все потихоньку забывается.
Я фыркнула, представив крота, запихнувшего в пасть пригоршню зерна и просунувшего задницу сквозь траву. Впрочем, аппетита эта картина мне не испортила, и я намотала на вилку очередной ком спагетти. Зато атмосфера заметно разрядилась, и мы принялись болтать о чем попало.
– Вас подождать? – спросил Бранко, когда мы закончили и вышли из ресторана.
– Да нет, не стоит, – Глеб взял меня за руку. – Сами доберемся.
Они снова обменялись многозначительными взглядами, и Бранко пошел к стоянке, где оставил машину.
– И? – словно между прочим поинтересовался Глеб, когда Бранко скрылся из виду.
– Что? – я притворилась дурочкой.
– Какая еще линза? У тебя был такой вид, как будто ты побежала плакать.
– Бран, наверно, решил, что я полная кретинка, – вздохнула я.
– Не исключено. Ника?
– Ладно, – сдалась я. – Я загадала. Если ты угадаешь…
– То что? – Глеб остановился и пристально посмотрел на меня.
Я пожала плечами.
– Тогда… не знаю, просто все будет хорошо.
– И эта женщина еще спрашивала, не пятнадцать ли мне лет, – пожаловался в мировое пространство Глеб. – Так я угадал? Будет хорошо?
– Да.
– Ну слава богу. Вообще-то я хотел заказать тебе пржолицу – далматский стейк. Но в последний момент как стукнуло в голову. Что удивить тебя надо не едой, а чем-то другим. Ну, например, тем, что я запомнил, что ты заказала в тот раз. Так?
Я молча кивнула.
– А Бран смеялся, что я передумал, потому что пржолица битком набита чесноком. Мол, целоваться будет не в кайф.
Он наклонился и поцеловал меня.
– А что не так с горой и с фуникулером? – спросила я, когда мы перестали шокировать публику и пошли дальше.
Глеб поддел носком туфли камешек и проследил, как тот заскакал по тротуару.
– Ничего, все так. Гора как гора. Фуникулер как фуникулер.
Мы медленно брели вдоль крепостной стены, разговаривая о всякой ерунде, но я знала, что он мне сказал неправду. Что-то определенно было не так. На этот раз точно не со мной – с ним.
Иногда я возвращалась домой, съездив куда-то, и говорила Андрею: «С машиной что-то не то». Его это дико бесило. Напомнив о том, что женщина за рулем – это обезьяна с гранатой, он начинал выяснять: «Что не то? Ты можешь толком объяснить? Едет не так? Звучит не так? Тормоза? Двигатель? Руль? Колеса? Что???» Объяснить я не могла. Тормоза тормозились, двигатель работал исправно, руль не люфтил, в сторону не вело. Но я могла голову дать на отсечение: что-то не в порядке. Проходило несколько дней, а то и недель, и оказывалось, что в насосе вода, и двигатель троит. Что стерлись тормозные колодки. Что одно из колес начало понемногу спускать. Мельчайшие неосознанные ощущения складывались в смутное тревожное состояние.
Вот и сейчас со мной было что-то похожее. Как будто в дальнем уголке мигала крошечная сигнальная лампочка.
Мы купили билеты и забрались в стеклянную кабину, подвешенную на тросах. Туристы рассредоточились вдоль стенок, опоясанных поручнями, и вытащили свою технику, готовясь фотографировать и записывать видео.
Вздрогнув, кабина начала быстро подниматься. Я фотографировала красные крыши Старого города, которые становились все меньше и меньше, гавань, похожий на кита остров Локрум, ворча, что стекло отсвечивает. Глеб не отвечал. Он повернулся ко мне спиной, так, что я не видела даже его профиль, только затылок. И вдруг, когда под кабиной проплыли несколько высоких деревьев, я разглядела на темном фоне отражение его лица.
Он стоял, закрыв глаза, стиснув зубы так, что проступили желваки. Я опустила взгляд и увидела, как сильно он сжимает поручень – даже костяшки пальцев побелели.
Так вот в чем дело! Разумеется, Бранко знал об этом.
«Я не то чтобы совсем боюсь высоты, но… попугиваюсь». Его побледневшее лицо, когда он увидел меня на перилах балкона. И непонятное поведение на мысе Сустепана…
Странно, но эта его слабость, да еще в том, что как раз было моим превосходством, сделала Глеба еще ближе для меня. До сих пор я видела в нем только силу. Даже когда он в чем-то ошибался, что-то делал не так. Это были именно ошибки – не слабость. Но, похоже, именно ее мне в нем и не хватало. Пусть даже в чем-то одном.
Кабина причалила наверху, мы вышли и спустились по лестнице на смотровую площадку.
– Подожди здесь, – сказала я, и он не стал возражать.
Пока я разглядывала Дубровник с высоты и фотографировала, Глеб сидел на парапете у башни. Оборачиваясь, я ловила его взгляд – такой же растерянный, как сегодня утром, когда застала его врасплох.
– Пойдем кофе выпьем, – предложила я, обойдя площадку со всех сторон.
Мы поднялись на веранду кафе, и я села лицом к ограждению и к склону – так, чтобы Глеб оказался к нему спиной.
– Расскажи, – предложила я, когда официант поставил перед нами чашки. – Это с тобой всегда было? Или что-то случилось?
Глеб молчал, изучая пенку на своем кофе, и я добавила:
– Послушай, когда я тебе рассказала о себе, корона не свалилась. Даже о том, что темноты боюсь в незнакомых местах. Не говоря уже о всяких прочих вещах. И если бы я знала раньше, что ты боишься высоты, не потащила бы тебя сюда. Прости за пафос, но у нас с ней особые отношения, так что я знаю, что она может делать с людьми. И в этом нет ничего постыдного.
– Особые отношения? – Глеб посмотрел на меня с сарказмом. – После того как ты грохнулась с двадцати метров?
– Это была ошибка партнера и рабочих арены, – я покачала головой. – При чем тут высота?
– Тогда почему ты боишься летать на самолетах?
– Именно поэтому. Потому что мне теперь трудно доверять незнакомым людям. Особенно свою жизнь. Механику, у которого, может быть, болит зуб. Пилоту, которому, может быть, накануне не дала жена. Диспетчеру, который, может быть, задолжал банку по кредиту и думает, откуда взять денег. А высота… Всегда огорчаюсь, когда достается место не у окна.
Высыпав в чашку сахар из пакетика, Глеб долго и старательно его размешивал – так, что мне начало действовать на нервы бренчанье ложки.
– Мне было восемь, – сказал он наконец. – Я первый раз был с Браном в Цавтате…
Глава 42
Поймав мой взгляд, Глеб положил ложку на блюдце.
– Это было после второго класса. Не помню, говорил тебе или нет, Бран к нам пришел как раз во втором, они тогда вернулись из Праги.
– Может, и говорил, но я уже забыла. Понятно тогда, откуда эти шутки про крота.
– Да, он свободно по-чешски говорит. В общем, мы в Цавтате прожили уже почти месяц, и как раз накануне того дня приехал Влах, у него начался отпуск. И почему-то решил пойти с нами на Сустепан. Бран хотел показать мне огневую точку и другие укрепления. Тогда там не было ограды наверху, на мысе. Мы затеяли какую-то возню на краю, Влах на нас прикрикнул, чтобы мы оттуда ушли. Уже не помню, то ли я Брана толкнул, то ли он меня, но я поскользнулся на иголках – ты же видела, сколько их там. Ну и поехал вниз. Влах в последний момент успел поймать за рубашку и вытащить. Отвесил хороший подзатыльник и сказал – до сих пор помню: «Jebiga, жизнь слишком коротка, а время идет слишком быстро, на тот свет никогда не поздно, не стоит торопиться». Попало нам обоим капитально. И на Сустепан Влах нам запретил ходить дальше городских пляжей. Там вообще место такое… с дурной славой. То ограбят кого-то, то изнасилуют. А на мысе и любители красивых видов гибли, и самоубийц туда тянет, как магнитом.
– Ты мог бы еще тогда мне все это рассказать. Когда мы там были, – сказала я, положив ладонь на его руку.
– Мог бы, – кивнул Глеб. – Но знаешь… трудно признаваться женщине, что чего-то боишься до поросячьего визга. Самое интересное, Кит, сначала мне совсем не было страшно. Когда Влах меня вытащил. Смотрел вниз – туда, куда должен был упасть, и… и ничего. Зато потом, ночью… Проснулся в ледяном поту и уснуть не мог от ужаса. И вот с тех пор…
– Другой на твоем месте больше никогда бы в Цавтат не приехал.
– По правде, мне очень не хотелось. На следующее лето. Но было стыдно – неужели я такой трус? К тому же никто не знал, что случилось. Я уговорил Влаха никому не рассказывать, особенно моим родителям. Ну и себя заставил поехать. И даже на Сустепан потом ходил, но на мысе с тех пор был только один раз. Прошел, не останавливаясь, подальше от края. С тобой – второй.
– А как ты на Бобаре прыгал со скалы? Там же приличная высота.
– А как бы я тебе признался, что боюсь? К тому же иначе пришлось бы плыть вокруг скал в темноте. Я и так был со всех сторон виноват, что затащил тебя туда и обманом заставил на ночь остаться.
Я потянулась через стол и поцеловала его, едва не опрокинув обе чашки.
– А что с часами? Это тоже как-то связано?
– У тебя точное время в телефоне? – спросил он, разблокировав экран.
– Вроде.
– Смотри.
– И что? – не поняла я, взглянув на дисплей. – Пятнадцать сорок. А у меня? – я посмотрела на свой телефон. – Пятнадцать сорок две.
– Я вчера проверял по телевизору и поставил точно. Суток не прошло, уже на две минуты отстали. Ника, это, конечно, звучит как полный бред, но когда я падал со скалы, время как будто остановилось. Не знаю, как это объяснить, но…
– Когда я падала, время не остановилось, но замедлилось. Как будто летела очень-очень медленно. Я слышала, такое часто бывает в подобных ситуациях. Иллюзия, конечно.
Я не стала ему говорить, что сегодня утром для меня время не замедлилось, а действительно замерло. Потому что обстоятельства были несколько иные.
– Это было как в кино показывают – все зависло. А потом резкий скачок – когда Влах меня поймал. Не знаю, иллюзия или нет, но с тех пор все мои часы отстают. Сначала были наручные, будильник, сейчас в телефоне. Во всех телефонах, которые у меня были. В компьютере – хотя это в принципе невозможно, там время подстраивается под сервер. В машине – и в мице, и сейчас в хонде. Хотя бортовой компьютер через сигналы по радио время сверяет. Но телефон, компьютеры – на две-три минуты, не больше. А вот наручные за неделю отстают где-то на тридцать-сорок минут. Поэтому перестал носить вообще.
– Я тоже не ношу, – если я чему и удивилась, так только очередному совпадению. Нет, очередным совпадениям. – Только у меня не отстают – ломаются. Именно наручные. Сами ломаются или браслет. Или ремешок рвется. Ни одни больше месяца не прожили. Причем ломаются так, что ни один мастер починить не может, хоть механические, хоть электронные. И началось это, когда из больницы вышла.
– Бывают в жизни чудеса, ужа ужалила оса, – задумчиво сказал Глеб. – Слышала когда-нибудь про закон парных случаев?
– Да, – кивнула я. – Но говорят, что это всего лишь вопрос фиксации внимания. Обращают внимание на одинаковое, а разное просто не замечают. Это как с одинаковыми цифрами. Смотришь двадцать раз подряд на часы и тут же забываешь. А потом увидишь, к примеру, пять пятьдесят пять – опачки, это, наверно, какой-то тайный знак от тайных сил.
– А то, что мы оба чуть не погибли, сорвавшись с высоты, – это тоже вопрос фиксации? – возразил Глеб. – И что после этого нас не любят часы? А что мы оба по жизни столкнулись с людьми, которые нас пытались закатать под плинтус? Ника, у нас столько похожего, что меня это, по правде говоря, даже пугает.
– Сильно пугает? – я смотрела за спину Глеба на поросший деревьями Локрум. Интересно, а обратила бы я внимание на то, что остров похож на кита, если бы Глеб не называл меня Китенышем?
– Не знаю. Но иногда такое ощущение, что гляжу в зеркало и вижу вместо себя тебя.
– Глеб, это уже слишком. Может, хватит на сегодня мистики? – поморщилась я. – Ты смотришь только в каком-то одном разрезе. Но если хорошо подумать, различий у нас намного больше, чем сходства. И, если честно, я рада, что ты мне рассказал. Теперь ты уже не супермен, а обычный человек с обычными человеческими слабостями. Мне так проще и уютнее.
– Ника, а ты что, воспринимала меня как супермена? Серьезно? – Глеб поперхнулся кофе и закашлялся. – Даже после того как я тебе рассказал, какой я гад в повседневной жизни?
– Глеб, не обижайся, но твое гадство выглядело какой-то мальчишеской рисовкой: ах, я такой плохой, и не говори, что тебя не предупреждали. Давай без кривляний. Ты вполне успешный мужик, умный, сильный, красивый. Не жадный, не вредный, внимательный. Не куришь, пьешь умеренно, в постели бог. Блин, ты даже готовить умеешь и носки сам стираешь. Мечта, а не мужчина. Да, временами в тебе включается учитель жизни и ты бываешь слишком самоуверенным, но это уже побочка. И я действительно иногда чувствовала себя рядом с тобой каким-то недоразумением.
– Ника, давай на этом закончим, – он махнул официанту. – Мне, конечно, очень лестно, что я такой замечательный, но ты перегибаешь палку. И знаешь, мне неприятно слышать, что рядом со мной какое-то… недоразумение. На самом деле в чем-то ты сильнее меня. Просто у меня была фора, а ты еще только на старте. Все. Закончили.
– Мы можем обратно пешком спуститься, – предложила я, когда мы вышли из кафе. – Я видела на карте, там то ли дорожка, то ли лестница.
– Ты представляешь, сколько тут идти? – хмыкнул Глеб. – Нет уж. Ничего, не умру, не в первый раз. Возьмешь меня за руку, и будет не так страшно.
– Прикалываешься? – улыбнулась я.
Глеб не ответил, но посмотрел на меня так, что мне сразу расхотелось смеяться. А когда мы зашли в кабину фуникулера, я действительно взяла его за руку – и держала, пока не оказались внизу.
В Цавтат мы возвращались на катере. Поднялся довольно сильный ветер, небо потихоньку затягивало, хотя дождя и не обещали. Места нам достались на корме, где качало очень даже ощутимо, в лицо то и дело летели брызги. В Дубровник кораблики бегали мимо Супетара, а вот возвращались, подходя ближе к Бобаре, правда, не с той стороны, где мы были. Когда катер поравнялся с островом, мы переглянулись, и Глеб прижал меня к себе, обняв за талию.
– Странно, еще пяти нет, а мне кажется, что уже целый день прошел. Длинный-предлинный, – сказал он.
– Мне постоянно так кажется, – вздохнула я. – Время идет очень быстро, но когда оборачиваешься назад… Гуляла утром по Дубровнику и думала, что мы там были с тобой всего восемь дней назад. А такое чувство, что прошла целая вечность.
– Вечность и прошла. Как раньше – уже не будет.
Это можно было понимать по-разному, но я предпочла не вникать. Не поспоришь. Действительно – не будет. По крайней мере, для меня – точно.
За час пути нас основательно поболтало, и я мечтала только об одном – добраться до дома, лечь и не шевелиться.
– И как только люди на яхтах путешествуют? – проворчала я, глядя на стоящую у причала «Люси Грей».
– Нормально путешествуют, – рассеянно отозвался Глеб, читая на ходу сообщения в телефоне. – Привыкают.
– Ни за что!
Впрочем, на твердой почве сил у меня волшебным образом прибавилось. Мы даже зашли в супермаркет и бандитерскую, а дома в четыре руки приготовили ужин.
– Эй, там, наверху! – крикнул из сада Бранко, когда мы с Глебом сидели в шезлонге с вином и считали самолеты. – Уберите все с балкона. Вещи из сушилки, подушки, салфетку со стола. Ночью будет шторм.
– А ты куда? – спросил Глеб.
– Пойду к «Люси», посмотрю, что там не закреплено.
– Помочь?
– Не надо.
– Не обижайся на Брана, Кит, – сказал Глеб, когда тот ушел.
– В смысле? – не поняла я. – За что?
– Я видел, тебя покоробило, когда ты днем предложила подняться на гору, а он начал на меня выразительно пыриться. Типа «Мурка, не ходи, там сыч на подушке вышит».
– «Мурка серый, не мурлычь, дедушка услышит», – машинально продолжила я, даже не удивляясь, что он это знает. – В общем, да, неприятно было. Такое чувство, что вы без слов обсуждаете что-то, не предназначенное для меня. Потом-то я поняла, но тогда… Примерно так же, как если вы по-хорватски при мне говорите.
– Понимаешь, Ник, Бран никогда не страдал тонкой душевной организацией. И если ему сказать, что он ведет себя не комильфо, он удивится и не поймет, в чем дело. На что угодно могу спорить, в тот момент он совершенно не думал, что тебя это заденет. Точно так же и с хорватским. Он говорит на четырех языках. Не знаю, как у него сейчас с чешским обстоит, но по-русски он обычно говорит только со мной. Почти свободно, хотя и с акцентом. Но все-таки без практики – сама понимаешь, сложно. Поэтому когда он не знает, как что-то сказать по-русски, автоматом переходит на хорватский. Только и всего. Со мной тоже бывает, когда говорю по-шведски. Если запнусь, могу перейти на финский или на английский. Совершенно не задумываясь, что кто-то может это понять превратно.
– Господи! – я закатила глаза. – Как вы это делаете? Один на пяти языках, другой на четырех. А я один иностранный толком не могу выучить. Пока занимаюсь английским, все, вроде, ничего, как только перестаю – вянет на корню.
– Я же говорю, практика. А по-хорватски я в детстве говорил лучше, чем по-русски. Второй родной, а может, и первый. Я вообще билингва. До пяти лет отец со мной разговаривал только по-хорватски. Если я вдруг обращался к нему по-русски, не отвечал. Однажды он меня в парк повел, и я там с качелей упал, колено разбил. Иду к нему, реву, а он ноль внимания – пока я по-хорватски не сказал, что случилось.
– Ничего себе! – возмутилась я.
– Ладно, неважно, – махнул рукой Глеб. – Ну а финский и шведский как-то сами выучились, легко. Но вот, к примеру, писать по-шведски я почти не могу, ошибки ужасные делаю, как первоклассник. Но мне и не надо. Слушай, может, пораньше спать ляжем?
– Давай. Я что-то сегодня устала, как собака.
– Очень-очень устала?
– Не смотри на меня так! – фыркнула я. – Очень.
– Как не смотреть? – он вскинул брови и начал потихоньку стаскивать с меня майку с китом.
– Что, прямо здесь?
– Какая ты, Ника, зануда, – вздохнул он и не слишком деликатно спихнул меня с колен, расстегнув попутно застежку лифчика. – Иди сушилку сними, а я подушки уберу.
Когда я вошла в комнату, подушки с шезлонгов громоздились на кровати, а сверху – подушки с постели, на манер крепости. Глеб выглядывал из-за них с совершенно идиотской улыбкой.
– Солдаты! – завопил он. – Противник идет на штурм. К оружию! Подпустим его на пушечный выстрел!
– Придурок! – я сгрузила на кресло полотенца и купальник. – Ты, наверно, и в танчики на компе играешь.
– Солдаты, противник использует обманные маневры, чтобы обмануть нашу бдительность. Быть на чеку! Не поддаваться на провокации!
– Ну держись!
Я запрыгнула на кровать, схватила одну и подушек и от души огрела его по спине. Глеб вцепился в мою ногу, и я упала, развалив крепость. Тогда он поймал меня за руки и прижал к кровати, но я вывернулась и уперлась коленями ему в грудь. Кончилось все тем, что мы свалились на пол. Я попыталась забраться обратно, чтобы занять господствующую высоту, но Глеб стащил меня вниз.
– Сдавайся, – потребовал он. – Сдавайся на нашу милость. Иначе мои солдаты будут щекотать твой пуп.
– Нет! – заорала я. – Сдаюсь! Give up! Только не пуп!
– То-то же! Не бойся, горожанка, мои доблестные солдаты будут тебя грабить и насиловать пылко и сладострастно. Тебе понравится.
– Слушай, генерал! – захохотала я, залезая на кровать. – Ты ничего не перепутал? Это ты сидел в осаде, как таракан за печкой. Кто кого должен грабить и насиловать? Хреновый из тебя аниматор. Может, лучше в сантехника Тирета поиграем?
– Как скажете, фрау. Гутен… как там по-немецки вечер? – Глеб медленно снял майку и поиграл мышцами. – В общем, я сантехник херр Тирет, пришел прочистить засор в вашей… эээ… раковине.
– Валяй, – сказала я, одним рывком стащив с себя все, что еще осталось, и запустив в него. – Прочищай, коль не шутишь.
Глава 43
8 сентября
– Лучший способ разбудить человека – это кофе в постель, – сказал Глеб. – Вылил и беги.
Я открыла глаза. Самолет в 5.55 давным-давно приземлился, как и десяток его собратьев. Часы показывали половину восьмого. Глеб, одетый и умытый, возился у плиты. Сердито шумел, закипая, чайник.
– Дай поспать, изверг, – неизвестно к кому обращаясь, пробормотала я и накрыла голову подушкой.
Наши вчерашние глупые, но очень приятные игрища затянулись далеко за полночь – пошли, называется, в постель пораньше. А потом мы лежали, обнявшись, и слушали завывания ветра, который действительно разошелся не на шутку.
– Даже спать жалко, – сказал Глеб, целуя меня за ухом. – Вот так лежать бы и лежать.
– Угу, – пробормотала я, куда-то проваливаясь…
– Подъем! – Глеб стащил с меня подушку. – Так как насчет кофе в постель?
– Я уже два дня зарядку не делала.
– Ну, не сделаешь еще разок, велика беда. Ее что, обязательно утром делать? Это принципиально?
– Нет, но…
– Ну вот. Сделаешь попозже, если так уж надо. Твои правила – тебе их и менять. Хотя… нет, не так. Твои правила – тебе и решать, менять их или нет.
– Я быстро.
Растягиваясь на балконе, я подумала, что если бы Глеб захотел, вполне мог бы меня убедить, и я бы согласилась. Нет, ну а что – человек старался, завтрак готовил, а теперь ему придется меня ждать, и все остынет. Я бы привычно почувствовала себя виноватой и забила на зарядку. Несмотря на то, что это не прихоть и даже не привычка, вернее, не только привычка, но еще и медицинская необходимость. Стоило один день даже не пропустить, а просто снизить нагрузку, и к вечеру мышцы и связки начинали поскуливать. И никакой секс в экзотических позах на полноценную замену не тянул. Даже если бы это был шпагат в стойке на руках, прогнувшись.
Ну, и почему я об этом не сказала?
Неудобно же. Про такие вещи.
Неудобно, Ника, на потолке спать – одеяло сваливается. А потом по пьяни ноешь про инвалидную коляску. В конце концов, всего-то четыре дня осталось, какая, нафиг, разница?
Эта мысль – о четырех днях – кольнула иглой, и я привычно тряхнула головой, пытаясь прогнать все ненужное.
– Извини, что тебе пришлось ждать, – сказала я, быстро приняв душ и сев к столу. – Но без растяжки с утра к вечеру я просто развалина. Ну, не совсем, конечно, но определенный дискомфорт имеется.
– Могла бы и раньше сказать, – Глеб пожал плечами и насыпал мне в чашку кофе.
– Знаешь, мы многое могли бы сказать друг другу раньше, и тогда все было бы гораздо проще.
У него дрогнула рука, и он просыпал сахар мимо чашки. И посмотрел на меня, сдвинув брови.
– Может, еще не поздно?
– Может быть, – согласилась я.
Повисла пауза – мы смотрели друг на друга выжидательно. Конечно, я не думала, что Глеб начнет рассказывать подробности о своем семейном положении, но о том, что все-таки произошло ночью после ресторана, – это точно не помешало бы. А вот чего от меня ждал он, я не представляла. Мог хотя бы намекнуть.
– Ладно, – вздохнул Глеб и налил в чашку кипятка из чайника. – Проехали.
– Как скажешь.
Какое-то время мы молча ели, потом на тумбочке зажужжал его телефон. Глеб встал, взял телефон, посмотрел на экран.
Мне очень нравилось смотреть, как он улыбается. В каждой улыбке были какие-то свои чувства, эмоции, которые обычно очень хорошо читались. Но такой я еще не видела. И разгадать ее полностью не могла. Удивление, растерянность, немного досады. Радость. И что-то еще, совершенно непонятное.
– Вот и компромат подвалил, – сказал он. – Хочешь, тебе скину?
Подойдя к столу, Глеб протянул мне телефон с открытой на экране фотографией.
На снимке мы с ним сидели за столом в «Дубравке», глядя друг на друга. Глеб убирал с моего лица прядь волос. Размытым фоном – небо, море и форт Бокар. Изображение была настолько красивым и чувственным, что у меня по спине побежали мурашки. Вряд ли у кого-то оно вызвало бы сомнения в характере наших отношений. Это действительно был компромат чистейшей воды.
