Текст книги "Дом вверх дном, или поместье с сюрпризом (СИ)"

Автор книги: Анна Светлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 39

Голоса нарастали, сливаясь в общий поток. Шепотки, мольбы, всхлипы наполняли зал. Истории людей, чьи жизни оборвала Пелагея.

– Мур-мяу! Не слушай их, – Дарён тронул меня лапой, его янтарные глаза выражали беспокойство. – У тебя может разум от всего этого помутиться. Нам нужно найти...

– Знаю, – я сжала кулаки. – Душу возлюбленного Пелагеи. Ты уверен, что она здесь?

– Да, – произнёс кот.

Я пошла вперёд, рассматривая пламя каждой свечи. Красные, синие, зелёные, золотые – все разные, как судьбы людей. Некоторые горели ярко, другие едва мерцали.

– Как мы узнаем её? – спросила я, ощущая холодок по спине.

– Она будет отличаться, – Вранко поднялся к потолку. – Ищи самую древнюю свечу. Ту, что горит дольше всех. Ту, что хранит память веков.

Я шла осторожно, стараясь не задеть ни одной свечи. Голоса становились громче, словно души почувствовали моё присутствие.

И тогда я увидела её – в дальнем углу зала. Большую, почти в мой рост, чёрную, с пламенем цвета калины. Она стояла отдельно на каменном возвышении.

– Там, – сказала я, указав на яркий огонёк. В груди разлилось тепло, будто что-то внутри откликнулось на зов пламени.

Дарён зашипел, выгибая спину:

– Осторожно, Любава. Это не просто душа. Это ведьмино проклятие. Оно может быть опасным для тебя.

Я подошла к чёрной свече, ощущая, как каждый шаг даётся всё тяжелее, словно невидимые цепи оплетают ноги. Пламя слегка колебалось. Запах полыни и мёда окружил меня. Сердце забилось часто-часто, как у пойманной в силки птицы, отдаваясь в висках глухими ударами.

– Ты пришла..., – послышался глубокий, мужской голос, полный невыразимой печали. Он словно обволакивал меня, проникая под кожу, заставляя кровь бежать быстрее.

– Я ждал много лет...

– Кто ты? – прошептала я, и Слеза Алконоста в моём кармане потеплела, отзываясь на зов.

Пламя свечи взметнулось выше, и я снова услышала голос – глубокий, как омут лесного озера:

– Я тот, кто любил Пелагею больше жизни... До того как она стала ведьмой...

Я вглядывалась в кроваво-красное пламя. Оно пульсировало, словно живое сердце. В горле пересохло, а в глазах защипало от непрошенных слёз. Что-то древнее и могущественное коснулось моей души, оставляя на ней невидимую печать.

– Она держит души людей... – голос из пламени звучал как шелест осенних листьев. – Но меня – крепче остальных...

Холодок пробежал по моей спине, забираясь под ворот платья, словно ледяные пальцы призрака. Воздух в комнате стал густым, как мёд на морозе, тяжёлым для вдоха.

– Как мне освободить тебя? – спросила я.

Пламя свечи взметнулось выше, обдав меня волной жара, от которой защипало глаза.

– Освободи всех... – огонёк свечи вздрогнул, и я почувствовала запах полыни, смешанный с ароматом свежескошенной травы. – Мы связаны... Как звенья цепи... Как нити в полотне судьбы...

Слова отозвались болезненным эхом в груди. Я сжала камень в кармане так сильно, что острые края впились в ладонь, но эта боль была почти благословением. Она не давала мне потеряться в водовороте чужих эмоций, которые накатывали волнами, грозя захлестнуть с головой.

Вранко опустился рядом со мной, тяжело взмахнув крыльями.

– Теперь ты понимаешь, Любава? – спросил он. – Чтобы спасти Буяна, нужно разрушить власть Пелагеи. А для этого...

Я сглотнула комок, что встал поперёк горла.

– Нужно освободить все души, – закончила я, оглядывая бесконечное море свечей. – Все до единой.

Сотни свечей. Сотни душ. Сотни жизней, оборванных ведьмой.

Колени задрожали, грозя подкоситься. Я прикусила губу, чтобы не выдать смятения.

Дарён потёрся о мои ноги, его рыжая шерсть искрилась в полумраке, словно осыпанная крохотными искрами кузнечного горна.

– Это опасно, – предупредил он, выгибая спину. – Пелагея почувствует, что ты здесь, и придёт за тобой.

Его слова упали камнем в колодец моего страха, но вместо того, чтобы утонуть, я ощутила, как внутри разгорается ровное пламя решимости.

Пусть приходит. Я готова встретиться с ней.

Посмотрев на чёрную свечу, выпрямилась. В её пламени мне почудилось лицо – красивое, гордое, с глазами, полными тоски. Черты его менялись, но взгляд оставался неизменным – взгляд человека, познавшего и великую любовь, и великое разочарование.

– Я освобожу тебя, – прошептала я.

Что-то дрогнуло в воздухе. Пламя свечи взметнулось выше, и мне показалось, что я слышу далёкий вздох облегчения.

Слеза Алконоста в кармане внезапно ожила, пульсируя теплом. Я коснулась её через ткань, и сила древнего камня хлынула в мои жилы. Сердце забилось чаще.

Хор шепотков вокруг нарастал, превращаясь из едва различимого шелеста в многоголосое эхо. Голоса сплетались и расплетались, как нити в руках искусной пряхи.

– Спаси нас... – шептали одни, их слова царапали сознание, как коготки мелких зверьков.

– Освободи... – умоляли другие, их мольба обвивалась вокруг сердца, сжимая его невидимыми путами.

– Разорви узы крови... – требовали третьи, их голоса звенели сталью, от которой дрожали кости.

Я зажмурилась, пытаясь справиться с головокружением. Когда открыла глаза, мир вокруг казался ярче, острее.

Воздух наполнился ароматами – мёд смешивался со зверобоем, свежескошенная трава переплеталась с солью слёз. Почувствовала, как между лопаток медленно стекает капелька пота, щекоча кожу, как дрожат колени, грозя подкоситься в любой момент, как пересохли губы, покрывшись болезненными трещинками.

Я протянула руку к первой свече – тонкой, с голубым пламенем, говорившей голосом ребёнка. Пальцы замерли возле огня.

– Не бойся, – прошептал детский голосок. – Я не обожгу тебя...

Коснувшись пламени, я ощутила не ожог, а прохладный ветерок. Огонь обволок мои пальцы, словно живое существо, ластящееся к хозяину.

В тот же миг внутри меня что-то дрогнуло и откликнулось – будто струна, на которую капнули росой.

– Я помогу тебе, – прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

Вдалеке раздался крик – тревожный, пронзительный, от которого волосы на затылке встали дыбом. Звук отразился от стен, многократно усиливаясь, превращаясь в вопль.

«Пелагея почувствовала моё присутствие в этом зале. Она уже в пути», – пронеслась мысль.

Страх ледяной волной прокатился по телу, но следом пришла ярость – горячая, ослепляющая, придающая сил. Я выпрямилась, расправляя плечи, чувствуя, как внутри разгорается пламя решимости, такое же яркое, как тысячи свечей вокруг.

– Пусть приходит, – сказала я. – Пора положить конец её власти.

Я обвела взглядом море свечей, каждая из которых была чьей-то украденной жизнью, и произнесла громче, увереннее:

– Я освобожу вас. Всех до единого.

Слеза Алконоста в моём кармане вспыхнула с новой силой, словно скрепляя мою клятву древней магией.

Глава 40

Воздух в зале налился густой, давящей тяжестью, словно перед грозой. Чёрная свеча, водружённая на каменное возвышение, затрепетала, роняя зловещие блики. Дарён, прильнув ко мне, дрожал всем телом, его шерсть встала дыбом. Вранко, восседая на моём плече, беспокойно переступал с лапы на лапу.

– Чуешь, Любава? – прошептал кот, прожигая меня янтарным взглядом. – От этой свечи мертвечиной несёт, могильным холодом.

– Фрол… – проговорила я в ответ, не отрывая взгляда от пляшущего пламени.

Воздух сгустился ещё сильнее, и вдруг раздался звук, словно лопнуло хрупкое стекло. Я обернулась и замерла, лишившись дара речи. В дверях стояла Пелагея. Не та иссохшая старуха-ведьма, какой я знала её прежде, а молодая красавица, пленяющая взор. С глазами цвета предгрозового неба и волосами, чёрными, как небо в безлунную ночь. Лишь во взгляде читался истинный возраст – древний, как сама тьма леса.

– Догадлива ты, девонька, – голос её звучал как тихий шелест осенней листвы, опавшей на сырую землю. – Прозорлива не по годам.

Дарён зашипел, выгнув спину дугой, готовясь к прыжку. Вранко расправил крылья, собираясь в любой миг броситься на защиту. Пелагея зашипела и потянула к ним руки.

– Не тронь моих друзей, ведьма, – процедила я сквозь зубы, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, готовая смести всё на своём пути.

Пелагея усмехнулась одними губами и, словно тень, скользнула в комнату, не касаясь половиц – казалось, она плыла над полом.

– Не ведьма я, а такая же хранительница, как и ты, Любава. Только избрала иной путь, – она остановилась у стола и провела рукой над свечой, словно лаская её. – Да, это Фрол. Когда-то любила его больше жизни. Он сгинул в проклятом походе, но я не смирилась, не отпустила. Века минули, а я всё ищу способ вернуть его в этот мир, вдохнуть в него искру жизни.

– Так это ты… – слова застряли комом в горле. – Так ты для этого души невинные собирала? И Буяна…

– Сила нужна великая для такого дела, – кивнула Пелагея. – Души сильные, чистые. Особливо детские. Буян твой – ключ последний. В нём сила древняя, родовая спит…

– Что ты с ним сделала? – спросила я, чувствуя, как удушливый запах горя и невосполнимой утраты сгущается вокруг, словно саван.

– Призрак его в доме был заперт, – Пелагея расплылась в довольной улыбке, как кошка, полакомившаяся сметаной. – Тело же… – она запнулась, будто споткнувшись о край пропасти, поняв, что сорвалось с языка лишнее.

– Тело? – я подалась вперёд, словно подгоняемая порывом ветра. – Значит, он жив?

Пелагея поджала губы, будто пробуя на вкус горькую правду, но затем небрежно махнула рукой, отбрасывая её, как назойливую муху.

– Тело его лежит в сохранности в моей Костяной башне, как драгоценный артефакт под стеклом. Но без души – это лишь пустая оболочка, жалкая тень былого величия.

Ярость вскипела в моей груди, обжигая изнутри, застилая глаза алой пеленой. Мир сузился до точки, пульсирующей от гнева.

– Не отдам его душу! – выкрикнула я, сжимая кулаки до побелевших костяшек. – И тело верну!

Пелагея не разозлилась, лишь печально улыбнулась, словно глядя на глупого ребёнка.

– Упрямство твоё понятно мне. А сама разве не рвёшься душой к своему возлюбленному? Разве не готова на всё, чтобы вдохнуть жизнь в его угасшие глаза? – она подошла ближе, и я почувствовала, как от её волос веет терпким ароматом полыни и дымом костров, словно она сама – порождение тёмного леса. – Предлагаю сделку, Любава. Помоги мне в ритуале воскрешения, и я отпущу твоего Буяна. Клянусь кровью своей, древними силами и пеплом предков.

– Врёшь! – Вранко, чёрный, как сама ночь, каркнул с подоконника, разорвав тишину своим предостережением. – Не верь ей, Любава! В её словах – яд!

– Молчи! – Пелагея взмахнула рукой, и Вранко словно подавился криком, забился в немом отчаянии.

Сердце моё разрывалось на части от боли, тоски и отравляющего страха. Перед глазами встал живой образ Буяна – его глаза, полные озорного огня, улыбка, согревающая душу, сильные руки, державшие меня в объятиях.

– Хочу видеть его тело, – сказала я твёрдо, собирая волю в кулак. – Отведи меня в Костяную башню. Покажи мне, что он жив. Докажи, что ты не лжёшь.

Пелагея прищурилась, словно хищная птица, впиваясь взглядом в моё лицо.

– Хитришь, девонька? – промурлыкала она, касаясь моей щеки пальцами, холодными, как речной лёд. – Али думаешь, меня, древнюю, обмануть сможешь? Веками живу, таких, как ты, перевидала.

– Не хитрю, – ответила я, глядя прямо в немигающие глаза. – Но и слепо верить не стану. Покажи мне тело Буяна и его душу, тогда и помогу.

От Пелагеи пахнуло терпким запахом раздражения, словно полынью, но она быстро взяла себя в руки, накинув маску благодушия.

– Будь по-твоему. Завтра на закате приходи к Костяной башне. Увидишь бренную плоть возлюбленного, а после обсудим детали ритуала. Она повернулась к двери, но, словно опомнившись, замерла на пороге, обернувшись через плечо. – И не вздумай искать обходные пути, Любава. Судьба Буяна в твоих руках. Один неверный шаг – и его душа развеется по ветру, как пепел от костра, а тело обратится в прах, развеянный по полю.

Когда дверь с тихим скрипом закрылась, колени мои подогнулись. Я рухнула на лавку, дрожа всем телом, словно осенний лист на ветру. Дарён, почувствовав мою слабость, запрыгнул ко мне на колени, прижавшись тёплым боком.

– Что делать будешь, хозяйка? – спросил он тихо, заглядывая в глаза.

Я погладила его по шелковистой шерсти, глядя на одинокую чёрную свечу. Пламя её трепетало, словно живое существо, попавшее в беду, молящее о спасении.

– То, что должна, – ответила я, чувствуя, как внутри разгорается огонь решимости, вытесняя страх. – Не только Буяна спасу, но и все души, что Пелагея в плену держит. И Фрола отпущу на вечный покой, чтобы не мучился.

Вранко, освободившийся от колдовских пут, подлетел и, кружась над головой, проговорил:

– Опасно это, Любава. Пелагея силу страшную накопила за века свои.

– Но у меня есть вы, – улыбнулась ворону. – И правда на моей стороне. И сила, что недавно начала пробуждаться.

Я жадно вдохнула, пытаясь ухватить запах грядущего. Сквозь едкий дым горечи и липкий страх пробивался тонкий, едва уловимый аромат надежды – хрупкий росток, тянущийся к свету.

Взгляд скользнул к окну, за которым чернела стена леса, закутанная в саван тумана. Там, в сердце его, в Костяной башне, покоилось бездыханное тело моего Буяна, а дух его томился в ледяных объятиях колдовства.

– Держись, родной, – прошептала я в ночь, словно обращалась к самой тьме. – Я иду за тобой. Вырву тебя из плена, верну и тело, и душу, чего бы мне это ни стоило.

Чёрная свеча на столе вдруг вспыхнула, озарив комнату пляшущими тенями, словно отвечая на мой шёпот. В её трепетном пламени на миг мелькнуло лицо мужчины – прекрасное, но искажённое печатью векового заточения. Фрол. Он тоже ждал освобождения. Ждал, когда я исполню свой долг.

Решение окрепло внутри, как молодой дуб после грозы. Завтра начнётся битва за души. И я не имела права её проиграть.

Глава 41

Ночь растворилась в дымке рассвета, день промелькнул, не оставив следа. Сумерки подкрались к избе, окутывая, словно паук оплетает старый пень липкой сетью. Я, как зачарованная, сидела у окна, вглядываясь в непроглядную тьму, пока Дарён, свернувшись калачиком, мирно дремал у моих ног. Вранко, примостившись на жерди под потолком, изредка вздрагивал, расправляя свои вороные перья, словно предчувствуя грядущее.

– Солнце клонится к закату, – прошептала я, поднимаясь с лавки. – Пора отправляться к Костяной башне. Дарён лениво потянулся, выгнув спину дугой, и настороженно взглянул на меня своими янтарными глазами.

– Любава, а что, если ведьма обманет? Что, если в ловушку заманивает?

– Может, и обманет, – спокойно ответила я, затягивая пояс. – Но и я не с пустыми руками иду. Я достала из-за пазухи Око Истины, оберег от морока и наваждений. Воздух в избе словно сгустился, наполнился тревогой и ожиданием неминуемого.

– Идём, – прошептала я верным спутникам. – Пора Буяна из плена вызволять.

Костяная башня вздымалась над лесом, словно гнилой клык в пасти прожорливого чудовища. Белёсые стены, сложенные из костей позабытых тварей, сочились призрачным светом в сгущающихся сумерках. У входа, словно сотканная из теней, ждала Пелагея, закутанная в траурные одежды, будто сама ночь обрела плоть.

– Пришла, – не спросила, скорее пропела она, глядя на меня немигающим взором угольных глаз. – Смелая девка. Али, не боишься?

– Боюсь, – честно ответила я, не отводя глаз. – Да только страх – плохой советчик, когда родного человека спасать надобно.

В уголках губ Пелагеи промелькнула тень, отдалённо напоминающая улыбку.

– Входи, – проскрипела она, отступая в зияющую чернотой пасть проёма. – Увидишь, что обещала.

Внутри воздух был густым и вязким, как болотная тина, пропитанный приторным дурманом трав, воска и ещё чего-то сладковато-гнилостного, отчего разум мутился. Дарён прижался к моим ногам, дрожа всем телом, а Вранко застыл, нахохлившись на плече, напряжённый, как натянутая тетива.

Пелагея повела меня вниз по узкой винтовой лестнице. Ступени, выточенные из цельных костей, поскрипывали под ногами. Чем ниже мы спускались, тем холоднее становился воздух.

– Здесь я храню самое ценное, – прошептала ведьма, остановившись перед низкой дверью, оплетённой ржавым железом. – Тела тех, кто мне служит верой и правдой.

Едва её костлявые пальцы коснулись двери, та распахнулась бесшумно, словно петли её были смазаны маслом. За ней открылась просторная комната, залитая трепетным светом множества свечей. В центре покоилось ложе, укрытое чёрным бархатом, а на нём…

– Буян… – выдохнула я, не в силах сдержать порыв.

Он лежал неподвижно, неземной красоты, словно изваяние из слоновой кости. Русые пряди рассыпались по подушке, а широкая грудь не вздымалась от дыхания. Лицо, знакомое мне лишь по призрачным очертаниям, теперь предстало во плоти – точёные скулы, прямой нос, упрямый подбородок.

– Он спит, – прошептала Пелагея, приближаясь к ложу. – Спит сном без сновидений, без пробуждения. Тело его здесь, а душа…

Она сделала знак следовать за ней. Мы прошли через арку в соседнюю комнату, меньшую по размеру, но столь же богато убранную. Здесь, на каменном постаменте, стоял хрустальный ларец, а на нём, словно маяк, возвышалась свеча. Не простая свеча – высокая, из желтоватого воска, с вплетёнными в него травами и символами, вырезанными острым ножом. Она светилась изнутри, словно в сердцевине её пульсировало живое пламя.

– Вот она, душа твоего Буяна, – проговорила Пелагея, осторожно приблизившись к ларцу и протягивая руку. – Видишь, как трепещет? Чувствует твоё присутствие.

И вправду, пламя в свече забилось сильнее, словно томилось желанием вырваться на свободу. Я потянулась к ней, но Пелагея отстранила свечу, остановив меня предостерегающим жестом.

– Не трогай, – тихо предупредила она. – Одно неосторожное прикосновение – и душа его рассыплется прахом.

От свечи исходил запах – терпкий и горьковатый, сплетённый из ароматов полевых трав и дикого мёда. Запах Буяна, каким он являлся в те редкие мгновения, когда призрак его обретал подобие плоти.

– Как же ты сотворила такое? – прошептала я, не в силах отвести взгляда от зловещего мерцания свечи.

Пелагея криво усмехнулась, с материнской бережностью устанавливая душу Буяна обратно на крышку резного ларца.

– Древнее колдовство, девонька. Старше, чем эти леса, старше, чем сама земля под ними. Душу вынуть, в воск запечатать, тело усыпить. Так и служат мне – телом здесь, а духом там, куда прикажу.

Лёгким взмахом руки она растворила ларец в недрах каменного постамента.

– Теперь понимаешь, зачем ты мне понадобилась? Ритуал обновления требует силы свежей, крови молодой. Иначе свечи догорят, души развеются по ветру, а тела обратятся в пыль.

Я смотрела на спящего Буяна, на его бледное лицо, на сомкнутые веки, под которыми не двигались глаза. Не видел он снов, не слышал голосов, не чувствовал прикосновений. Лишь пустая оболочка, лишённая искры жизни.

– Что… что я должна делать? – прохрипела я, силясь придать голосу твёрдость.

Пелагея улыбнулась, и в улыбке той не было тепла – лишь холодное удовлетворение хищника, загнавшего добычу в угол.

– На исходе третьей ночи от полнолуния проведём ритуал. Ты станешь сосудом, через который потечёт сила земная. Я направлю её в свечи, обновлю заклятие, и души останутся в плену ещё на сто лет.

– А Буян? – я подняла взгляд. – Ты обещала вернуть его мне.

– Вернётся, – кивнула ведьма. – Духом и телом. Будет служить тебе, как служил мне. Но помни – свеча его останется у меня. Один неверный шаг, одно предательство – и погашу пламя.

Я склонила голову, пряча взгляд. Пусть думает, что смирилась, что приняла её чудовищные условия.

– Согласна, – прошептала я, еле слышно. – Помогу тебе с ритуалом.

Пелагея коснулась моего плеча, и от прикосновения её пробежал холодок по спине.

– Умница, – промурлыкала она, довольная моей покорностью. – Отдыхай. Три дня на подготовку, а потом – ритуал. Мне покамест отлучиться по делам надобно. Ты тут устраивайся. Через три дня вернусь и начнём!

Глава 42

Обратный путь к избе Пелагеи я помнила смутно. Ноги сами несли меня по извилистой тропе, а мысли метались в голове, подобно испуганным птицам в тесной клетке. Холодный ветер пронизывал до костей, но я едва замечала его укусы – внутри меня бушевал пожар страха и решимости. Лишь когда скрипучая дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, отрезая от зловещей чащи, я позволила себе перевести дух. Колени подкосились, и я прислонилась к стене, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Дарён, встревоженный, запрыгнул на лавку, его янтарные глаза светились тревогой в полумраке избы. Вранко бесшумно устроился под потолком, распушив перья, словно чёрная грозовая туча.

– Видели? – прошептала я, опускаясь на колени перед остывающей печью. Голос дрожал от пережитого. – Видели, что она сотворила? Боги древние, какое чудовищное колдовство...

– Видели, Любава, – отозвался Дарён. – Страшное колдовство. Не по-божески это – душу от тела отрывать.

Пальцы мои, всё ещё дрожащие от пережитого ужаса, нырнули в глубины кармана и извлекли камень. Слеза Алконоста, драгоценный дар Сада Иллюзий, словно осколок застывшей радуги, мерцал в моей ладони. В его глубине переливались все цвета закатного неба, завораживая и маня.

– Должен быть способ разрушить её чары, – пробормотала я, поднося камень к тусклому свету оконца. Надежда теплилась слабым огоньком в сердце, готовым вспыхнуть ярким пламенем. – И я знаю, что нам поможет... Что должно помочь.

Вранко, словно тень, бесшумно слетел с жерди и уселся рядом на столе. Его крылья, чёрные как безлунная ночь, сложились за спиной. Мудрые глаза, глубокие, как колодцы с древними тайнами, смотрели с тревогой.

– Опасное дело затеваешь, Любава, – проговорил он, склонив голову набок. – Пелагея веками копила свою мощь. Кровью и слезами питала колдовство. Простыми средствами её не одолеть. Многие пытались – кости их теперь белеют в Гиблом болоте.

– И не простыми, – ответила я, выпрямляясь и поднимая Слезу Алконоста выше. Решимость крепла во мне, как весенний паводок наполняет русло реки.

Камень вдруг вспыхнул изнутри, озаряя избу неземным светом, словно в нём зажглась звезда, украденная с ночного неба. Отблески плясали на закопчённых стенах, выхватывая из мрака знакомые предметы и превращая их в таинственные силуэты.

– Я воспользуюсь силами древних. Теми, что старше её колдовства, – мой голос окреп, в нём зазвучала сталь. – Теми, что помнят времена, когда Пелагея ещё не родилась на свет.

Воздух в избе загустел, наполнился терпким запахом предвкушения, пьянящим, как брага, и дурманящим, как цветочный мёд с заповедных лугов. Моя собственная сила, доселе дремлющая в глубинах души, пробуждалась, откликаясь на зов древнего артефакта, подобно спящему зверю, почуявшему добычу. Я ощущала, как она струится по венам, покалывает кончики пальцев, заставляет волосы шевелиться, словно от невидимого ветра.

– Слеза Алконоста укажет путь к другим заповедным камням, – прошептала я, зачарованно глядя, как свет внутри самоцвета пульсирует, словно бьётся крохотное живое сердце. Каждый удар отдавался во мне, созвучный биению моего собственного сердца. – Лесной дух говорил, что с их помощью можно разрушить её колдовство, даже то, что сотворено много лет назад. Даже то, что кажется нерушимым.

Я поднесла камень к окну. Свет от Слезы заструился по слюде, прорезая тьму, словно клинок. На поверхности проступили две светящиеся точки – одна там, где находились Чёрные болота с притаившейся в них вечной тьмой и призраками утопленников, другая – на неприступной вершине Громовой горы, куда не долетали даже птицы, где воздух так тонок, что режет лёгкие, словно острейший нож.

– Три дня, – проговорила я, проводя дрожащим пальцем по светящимся меткам. Кожа покалывала, словно от прикосновения к молнии. – Три дня, чтобы найти оставшиеся камни. Чтобы подготовиться к битве с Пелагеей. Битве, от которой зависит судьба не только моя.

Я подняла взгляд на чёрную свечу, одиноко пляшущую в глубине зала – в её оплывшем воске томилась душа Фрола, первая из тех, кого я поклялась вызволить из неволи. Пламя дрожало и изгибалось, словно в беззвучном крике о помощи.

– Не только Буян будет спасён, – прошептала я, глядя на робкое, трепещущее пламя. В горле встал ком, а глаза защипало от непролитых слёз. – Всех освобожу из плена. Верну свободу каждой загубленной душе.

Дарён ласково потёрся о мою руку, и от его мягкой шерсти повеяло теплом и тихой поддержкой. Его мурлыканье, низкое и успокаивающее, словно колыбельная, немного унимало бурю в моей душе.

– Мур-мяу! Справишься, хозяйка, – проговорил он, прикрыв лукавые глаза, в которых плясали золотистые искры. – Сила в тебе великая, только действовать надобно с умом. Хитра Пелагея, коварна, словно змея. Жалит без предупреждения, и яд её смертелен.

Я кивнула, бережно возвращая Слезу Алконоста в карман, чувствуя, как она пульсирует теплом даже сквозь ткань. План уже зрел в голове – дерзкий, опасный, словно танец с огнём на краю пропасти, но единственно возможный.

– Будем готовиться, – решительно произнесла я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Камни искать, силу копить. А когда пробьёт час ритуала...

Я осеклась, но Дарён и Вранко поняли меня без лишних слов. В глазах кота вспыхнул зелёный огонь решимости, а ворон расправил свои угольно-черные крылья, словно предчувствуя надвигающуюся бурю. Перья его блеснули синевой, как воронёная сталь.

– Мы будем с тобой до конца, – прокаркал Вранко, и в его голосе звучала древняя мудрость. – Что бы ни случилось.

Запах надежды, робкий, но настойчивый, как первые весенние цветы, пробивающиеся сквозь снег, начал рассеивать затхлую горечь страха. Я знала – путь предстоит тернистый и полный опасностей, где каждый шаг может стать последним, но отступать некуда. Буян ждёт, безмолвный, словно погружённый в вечный сон, запертый меж мирами.

И я освобожу его. Чего бы это мне ни стоило.