Текст книги "Дом вверх дном, или поместье с сюрпризом (СИ)"

Автор книги: Анна Светлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 28

Змей замер, и, казалось, само болото перестало дышать, выдыхая запах гниющих водорослей. Глаза чудовища, тёмные и глубокие, словно бездны, сузились, стремясь проникнуть в самую душу. Ветер стих, и даже чавканье жижи под ногами смолкло. Лишь листья Древнего Дуба шелестели, словно перешёптывались на незнакомом языке.

– Роса с Древнего Дуба – это не просто вода, это слёзы предков, – произнёс змей, и каждая чешуйка на его теле взорвалась ядовито-изумрудным светом, будто светлячки ползли под его кожей. – Готова ли ты сделать выбор, человечишка?

Я крепко стиснула оберег, и металлические узоры – волчьи клыки, сплетённые с колосьями, – впились в ладонь, оставляя кровавые следы. Запах окислившейся бронзы смешался с железным привкусом крови на языке. Вранко прокаркал за спиной; от его перьев потянуло прелыми желудями и лесной плесенью. Его крик был похож на звук металла по стеклу:

– Беги, глупая!

Но я понимала – пути назад больше нет. Тропа сомкнулась, а корни дуба уже обвивали мои лодыжки.

– Какой выбор? – Выдохнула я, и голос сорвался на шёпот. Сердце билось в такт гулу, поднимавшемуся от корней, словно где-то стучал гигантский молот по наковальне мира.

Змей изогнулся, и его тело начало таять. Из дымки, зловонной и липкой, появилась женщина в платье из сплетённых корней с волосами-паутиной. Голос её звучал глухо, словно из-под земли.

– Пройди тропой памяти. Узри три лика судьбы и сделай свой выбор.

Внезапно пространство вокруг взорвалось вихрем. Кочки покрылись инеем, кристаллы которого складывались в черепа, а под ногами простёрлась тропа из костей, обвитых чертополохом. Воздух наполнили видения, липнувшие к коже, как паутина.

Я моргнула и поняла, что оказалась в родном доме. Пахло мёдом и выпечкой. Мать, живая и улыбающаяся, стояла у окна. Солнечный зайчик играл в её волосах.

– Останься, доченька, – её голос звучал тягуче и тихо, но слова путались, словно произнесённые тем, кто никогда не был человеком. Оберег в моих руках раскалился докрасна, прожигая кожу через ткань.

Я замотала головой, отступая. Лицо матери обратилось в маску из берёзовой коры, из-под которой сочилась чёрная смола. Воздух заполнило зловоние разлагающихся червей. Стены стали сыпаться, а жуткое существо с воплем провалилось в трещину в полу.

Туман уступил место огненному вихрю. Небеса дрожали от жара, оставляя на губах горький привкус пепла. Я видела Дарёна, который сражался с призрачными тенями, а Вранко с перебитым крылом хрипло дышал у моих ног.

– Я спасу их! – Завывал ветер, дробясь на тысячи голосов. – Но ты откажись от пути…

Моя рука потянулась к раненому ворону, но в глазах Дарёна – знакомых и человеческих – мелькнула искра. Он громко замяукал, и это прозвучало как: «Беги!».

Радужное перо дрозда, зажатое в кулаке, впилось в кожу, и эта боль вырвала меня из чёрного морока. Видение лопнуло как пузырь, оставляя после себя пустоту.

Неожиданно тишина обрушилась как гильотина. Я сидела у ручья, укутавшись в бабушкину шаль, пахнущую мятой и нафталином. Но в отражении воды было не моё лицо, а бабушкино – но глаза её были закрыты, а на шее синел след удавки.

– Спи, дитятко, – раздался голос, похожий на журчание ручья. – Спи… я сохраню твой покой…

Сладостное тепло заполнило сердце, но белый камень в кармане дёрнулся, словно живой.

– Нет! – Вскрикнула я, схватила его и швырнула в воду, вспенившуюся запахом тухлых яиц. Отражение разбилось, а ручей взревел, выплеснув на берег чёрных пиявок.

Женщина завыла, превращаясь обратно в змея. Болото содрогнулось, а с дуба градом посыпались листья – они жгли кожу, словно удары кнута.

– Ты сделала свой выбор, – проскрежетал змей. – Возьми каплю… но помни: не каждый может владеть силой Древнего Дуба.

На ладонь упал сосуд с росой, густой и тёмной, мерцающей серебром. Она пульсировала, словно в ней билось крошечное сердце.

В тот же миг земля под ногами вздрогнула, и тропа начала рушиться. Из трясины выползли тени с пустыми глазницами и ртами, полными тины.

– Беги, Любава! – Вранко стрелой полетел вниз, и его клюв вонзился в глаз твари, вцепившейся в мой рукав.

Я рванула назад, сжимая сосуд, но путь преградила стена из корней. Они извивались, как змеи, на них цвели чёрные лилии. Позади слышался жуткий смех…

Сердце колотилось так, будто рвалось наружу, разнося по жилам ледяной ужас. Я знала – ещё секунда, и болото навсегда втянет меня в свою утробу, как гнилую ольховую ветвь.

Рванув вперёд сквозь чавкающую хмарь, я едва не влетела в болотника.

– Отдай росу Древнего Дуба, глупое дитя! – Завыл он, и его пальцы, холодные, как могильный камень, впились в мою шею. Оберег Пелагеи сорвался, оставляя на коже жгучий след.

В тот же миг воздух наполнился шипением. Сосуд с росой в моей руке раскалился, и боль пронзила ладонь, заставив вскрикнуть, но крик потонул в рёве. Воздух разорвало серебристыми молниями, и листья дуба сплелись в фигуру исполина. Воздух наполнился ароматом древесной смолы и влажного мха.

Его плащ из коры шелестел, как тысяча змей, а глаза – угли, вырванные из печи преисподней – впились в болотника.

– Не тронь того, что тебе не принадлежит! – Прогремел голос, от которого задрожали кости.

Болотник захрипел, покрываясь трещинами. Его слизь закипела, шипя едким дымом.

– Н-не может быть… ты спал многие века… – булькал он, но корни уже обвили его, как удавы жертву. Скелеты в ржавых кольчугах поднялись из топи, их пустые глазницы полыхнули синевой.

Раздался хлюпающий вопль. Болотник распался на гниющие лоскутья, оставив лишь лужу с синим цветком, чьи лепестки мерцали, как сапфиры.

– Что стоишь? Хватай и беги! – Услышала я голос Вранко, который вырвал меня из оцепенения. – Это и есть Лазорелист!

Цветок обжёг пальцы зимним холодом. Земля вновь содрогнулась, и из тумана выскочил Дарён. Его шерсть дыбилась, а глаза светились ядовито-жёлтым.

– Бежим! – Прохрипел он, хватая меня за руку.

Мы понеслись по тропе, которая рассыпалась под ногами. Лазорелист пылал в кулаке, притягивая своим светом духов. Они выползали из грязи, цепляясь костлявыми пальцами. Дарён разрывал их когтями, рыча, как раненый медведь. Вранко, словно чёрная молния, выклёвывал тварям глаза. Впереди тропа начала обваливаться, превращаясь в черную бездну.

Лазорелист дёрнулся, и из воды показался мост из корней – скользких, живых. Мы прыгали по ним, а за нами громыхал гром.

Дарён, подталкивая меня вперёд, язвительно промурлыкал:

– Не вздумай упасть! Не хотелось бы остаться здесь навсегда.

Цветок в моей руке расцвёл синим пламенем, и в голове прозвучал голос Буяна:

– Любава, беги в дом! Здесь они тебя не тронут!

Ноги подкашивались от усталости и страха, но я бежала, не чувствуя боли. Цветок пылал в кулаке, выжигая узоры на ладони, а сосуд с росой тянул вниз, как свинцовая гиря.

Терем вырос перед нами внезапно – будто сама земля вытолкнула его из чрева. Резные ставни стучали, как зубы в лихорадке, а на крыльце качались пучки трав.

Вбежав в терем, я вдохнула спасительный аромат сушёного чабреца, горящего воска и парного молока. Пислонилась к дверям, пытаясь отдышаться. Воздух задрожал, и передо мной появился Буян. Его пальцы, полупрозрачные и холодные, коснулись моей окровавленной руки.

– Ты истекаешь кровью. Позволь помочь… – прошептал он.

Я протянула к нему израненные руки. Раны под его ладонью моментально затянулись.

Внезапно за окном раздался скрип подъезжающей телеги. Лошадиное ржанье разрезало тишину, и хриплый голос ударил по нервам:

– Любава-а-а! Я приехала за цветочком-м!

Глава 29

Лошадиное ржание прорезало лесную тишину, словно клинок, рассекающий туман, а следом и скрип телеги ворвался. Прильнула я к дверному косяку, чувствуя, как холодный пот заструился по позвоночнику. Лазорелист в моей руке трепетал, источая терпкий аромат полыни, смешанный с медвяной сладостью майского дня. Сосуд с росой Древнего Дуба оттягивал карман, точно свинцовый груз. Я втянула носом знакомый дух смолы и воска – запах Дома, который вдруг перебило вонью гниющей рыбы, плывущей от леса.

Буян метнулся вперёд, обдав меня ледяным дыханием, пахнущим озёрной тиной и подземными ключами. Он обхватил мою руку – от его прикосновение в висках заломило.

– Любава! – голос его звенел, как ветер, завывающий в печной трубе. – О чём она говорит?

Я стиснула зубы, глядя ему в глаза – два уголька, вырвавшихся из пылающей печи. Молчание моё говорило громче любых слов.

– С ведьмой связаться – себя живьём хоронить! – Буян встряхнул меня, будто куклу, словно пытался пробудить от морока.

Телега под окном пуще прежнего заскрипела.

– Я в свой мир вернуться хочу, и ничто меня не остановит! – решительным тоном заявила я, вырвалась и на крыльцо выбежала, где уже восседала Пелагея, подобно вороне, примостившейся на могильном кресте. От неё волнами плыл тошнотворный букет: болотная тина, перестоявшаяся брага и что-то металлическое, словно ржавые гвозди, застрявшие в плоти.

Её платье шуршало, будто было сшито из сушёных змеиных кож, а в глазах мерцало зловещее торжество.

– Что же ты натворила, глупая?! – донёсся до меня голос Буяна, но я лишь отмахнулась от него, как от надоедливой мухи.

– Справилась, голубушка, – старуха щёлкнула жёлтыми ногтями, и воздух вокруг наполнился удушающим ароматом горелых волос. – А теперь принеси мне цвет папоротника. Да смотри – до петухов сорви или сгинешь в болотном тумане вместе с духами нечистыми.

За спиной взвыл Буян. Стены избы затрещали, будто готовы были в прах обратиться.

– Это ложь. Папоротник цветёт лишь для тех, кто от собственной судьбы отречётся.

Пелагея расхохоталась, её смех звучал как треск сухих ветвей.

– Тебе не всё известно, Буян, – проговорила она, растягивая слова. – Любаве не нужно отказываться от судьбы. У неё есть роса Древнего Дуба. Пусть глотнёт её, и это позволит ей оставаться невидимой для лесных теней.

– Хорошо, – кивнула я. – Сделаю всё, что нужно.

– Иди, деточка. На рассвете я за вторым снадобьем для зелья прибуду, – сказала Пелагея, в телеге усаживаясь. Лес сомкнул свои объятия за её спиной, оставив меня в звенящей тишине. Вранко и Дарён замерли на крыльце.

– Эх, Любава… Слепая ты, как крот! – прокаркал ворон, усаживаясь на моё плечо. – Не видишь, кто тебе друг, а кто враг.

Буян возник передо мной внезапно – не призрак, но почти человек.

– Не ходи! – выдохнул он. – Я не смогу быть рядом, чтобы оберегать тебя. Дом не отпустит меня.

Лес замер, как зверь, готовый к прыжку. Воздух сгустился смрадом гниющих кореньев и горькой полынью, стелющейся по земле, словно дым погребальных костров. Вранко щёлкал клювом, будто отсчитывал последние мгновения перед бурей. Дарён же выгнул спину дугой – его шерсть встала дыбом.

– Мур-мяу! Глупость смердит пуще трясины, – пробормотал кот.

Буян шаг сделал. Его рука застыла в сантиметре от моей щеки. В глазах вспыхнула боль, будто прикосновение к живому обжигало призрачную плоть.

– Не ходи за цветком папоротника, – голос Буяна громом прокатился. – В руках Пелагеи он станет ключом не к возвращению, а к петле на твоей шее. Она сплетёт из твоих желаний силки.

Я сосуд с росой крепче сжала. Где-то в чаще заскрипели деревья, будто великаны точили костяные ножи.

Буян приблизился, дыхание его мою кожу опалило.

– Много лет я хранил этот дом, – он провёл рукой по воздуху, и стены за спиной заколыхались, на миг открыв другой облик: новый терем, резные ставни, двор, полный людей и живности. Голос его дрогнул. – Но лишь с твоим появлением эти стены... задышали, и я ожил.

– Не уговаривай! Меня сюда волею случая занесло. Хотела бы я снять с тебя проклятие, но не могу, и от этого в груди всё горит. Отпусти меня, если дорога тебе! – выдохнула и посмотрела на него.

Он кивнул и глаза отвёл.

– Отпущу, коли я тебе в тягость, – прошептал он.

Я сосуд к губам поднесла. Роса ударила в горло ледяным пламенем. Ноздри заполнил хвойный нектар с примесью горькой омелы. Мир содрогнулся, заиграв новыми ароматами: страх звериный отдавал анисом. Тени деревьев стали прозрачными, как дым, а под ногами засверкали серебряные нити, сплетённые из лунного света. Но за эту ясность пришлось платить: сердце забилось в три раза чаще, выталкивая в жилы не кровь, а колючий лёд.

– Любава, я не смогу быть рядом, но голос мой ты сможешь слышать, – проговорил Буян.

Я вошла в чащу. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, пахнущие сосновой живицей. Воздух густел, пропитываясь сладковатым гниением трухлявых пней и едким дымком горящей серы.

С каждым шагом я чувствовала, как лес становится всё гуще и мрачнее. Луна за тучами спряталась, и темнота вокруг сгущалась. Внезапно я услышала шорохи и треск веток – что-то двигалось в темноте. Я замерла, прислушиваясь. Сердце колотилось в груди, будто хотело вырваться наружу.

– Это просто лесные духи, – бормотала я. – Они не могут мне навредить.

Ветви расступились, выпуская меня на поляну, ударившую смрадом – словно кто-то разворошил тысячелетний могильник, полный прокисшего мёда и разложившихся кореньев. Папоротник цвёл там, где земля была чёрной, как уголь – лепестки, как открытые раны, тычинки-змеи с каплями яда вместо нектара.

– Не духи это, – прошипел Дарён. – Нечисть болотная.

Из тени деревьев появилась женщина. Сердце сжалось от боли – передо мной стояла моя мать. Её руки потянулись ко мне:

– Любава, доченька… – голос матери принёс с собой обманчивый аромат ржаного хлеба из детства и ванильного мыла.

Сердце ёкнуло. Я шагнула вперёд, но тут же услышала Буяна.

– Это не твоя мать, Любава. Зло часто принимает облик тех, кого мы любим.

Женщина рассмеялась, её силуэт начал таять. Кожа лопнула, обнажая гниющую плоть. Ворон стремительно подлетел к ней, превращаясь в бушующий вихрь. Их схватка подняла ураган – земля стонала, деревья трещали, ломаясь под напором неистовой силы.

– Срывай цветок! – прохрипел Дарён, вцепившись зубами в лодыжку твари.

Я к папоротнику метнулась, но корни его как змеи мои ноги оплели в плоть впиваясь, как волчьи клыки. Рванулась было, но ветви древесные надо мной сплелись, не давая сделать и шага.

Ледяная роса взорвалась в жилах, и вдруг я увидела, как Буян, объятый пламенем, прорывается сквозь чащу. За ним ползла тень с рогами из сплетённых корней, а он кричал, как загнанный зверь:

– Беги, Любава! Не оглядывайся, беги!

Корни и ветви, опалённые пламенем Буяна, расступились, выпуская меня.

– Буян… – выдохнула я, хватая папоротник. Лепестки впились в ладони, как острые клинки, но боль заглушило другое – крепкие мужские руки обняли меня сзади. Настоящие, тёплые, пахнущие дымом и смородиновым листом. Горячие губы Буяна коснулись моего виска, наполняя меня силой. Его призрачное дыхание пахло ореховыми листьями, тлеющими осенью.

– Живи! – прошептал он, оставив на губах вкус пепла и дикого мёда.

Мир содрогнулся. Папоротник вырвался с корнем, земля под ногами завыла, а из темноты послышался рёв – не яви, а самого леса, раненного в самое сердце.

Вранко, превратившись в вихрь из перьев, клевал нечисть, а Дарён рвал её смердящую плоть острыми когтями. Тварь с лицом матери заревела и рассыпалась прахом гниющих листьев.

– Уходить надо, Любава! – прокаркал ворон, вцепившись в мой ворот.

Я бросилась прочь, сжимая в кулаке цветок и втягивая ноздрями коктейль ужаса: горелая шерсть от схватки Дарёна, медный привкус крови Вранко, сладковатый трупный дух разлагающейся нечисти.

За спиной рушились деревья, земля разверзалась, а в грохоте том я различила тихий голос Буяна:

– Прощай, Любава…

Сердце сжалось от боли, но я бежала, пока ноги не вынесли к дому. На востоке уже краешек неба посветлел, тьмой к горизонту прижатый.

Глава 30

Дом вздрогнул, будто живое существо. Резные коньки на крыше, оберегающие от лихого глаза, завыли на ветру. Деревянные птицы на ставенках повернули головы – их пустые глазницы вспыхнули адским золотом, прожигая воздух смоляным дымом. Из щелей между брёвнами поползли алые языки – не огня, а кипящей ярости, пахнущей плотью палёной и расплавленным свинцом.

Я до крови впилась ногтями в ладони. Цветок папоротника багрянцем пылал. Его червлёные лепестки шипели, опаляя кожу ядом.

«Новая хозяйка…» – голос из стен пробирал до костей.

Вранко рухнул на землю, расправив крылья в низком поклоне. Дарён прижался мордой к моим ступням, будто пытаясь задушить собственный крик.

– Любава, прими власть! – каркнул ворон, и в голосе зазвучала покорность.

– Верой-правдой служить готов! – прошипел кот, и шерсть его вспыхнула фосфорным светом.

Слова вонзились в грудь раскалённым гвоздём. Я отпрянула, будто меня чужим именем окликнули.

– НЕ СМЕЙТЕ! – мой голос сорвался на крик. – Жив Буян! Слышите? Я чувствую его дыхание! Слышу, как он зовёт!

Дарён оскалился, сверкнув зелёными глазами:

– Дом тебя выбрал. Без хозяина он умрёт – ставни сгниют, стены рухнут…

– Буян последние искры своей души за тебя отдал. Чтобы ты жила, – вздохнул Вранко. – Духи забрали его. Теперь он часть леса, а ты – новая хозяйка.

Грудь сжало, словно кто её ржавой цепью опоясал. Воспоминание накрыло волной: руки Буяна, обнимающие меня, – настоящие, тёплые, пахнущие дымом и смородиновым листом.

«Не бывать тому!» – подумала я, вминая цветок в окровавленную ладонь. Шипы впились в кожу, заставляя взвыть от боли.

Скрип колёс разрезал тишину. Телега Пелагеи появилась на рассвете, будто выплыла из тумана, принеся с собой ворох запахов: гниющих грибов, мокрой шерсти и увядшей мяты. Старуха сидела, обхватив поводья костлявыми пальцами. Её глаза сверкали, как два обсидиановых ножа, а от платья тянуло болотной тиной и засохшей кровью.

– Ну что, голубушка? – её голос заскрипел, как крышка гроба. – Отдашь ли цветок-смертицу?

Ногти её удлинились, заострились и стали толще, превращаясь в полноценные когти.

Я протянула цветок. Лепестки, словно живые, зашипели, наполняя воздух запахом серы.

– Выполнила я задание! – бросила я, чувствуя, как дрожь сводит челюсти. – Только зелья мне твоего больше не надо. Я разрываю наш уговор!

– Но ты желала вернуться в свой мир? Разве не ради этого… – старуха наклонилась, и от её дыхания запахло гнилыми яблоками.

Ветер внезапно стих, и даже ворон на моём плече встрепенулся.

– Я передумала! – резко ответила я.

– Ну что ж! Папоротник – это всего лишь могильная земля… – дыхание Пелагеи обожгло лицо кислой гнилью. Она щёлкнула пальцами, и цветок в её руке рассыпался в прах, оставив после себя аромат горького миндаля.

– Ты… Ты Буяна сгубила! – хрип вырвался из моего горла. – Он жизнь свою за меня отдал!

Кот злобно фыркнул.

– Для зелья нужен был не папоротник, а добровольная жертва, – сказал он.

Пелагея вскочила, её платье зашуршало, как рассерженная гадюка, а в воздухе закрутились нотки горелой кожи.

– И что с того? Думаете, что умнее меня?

– Буян пожертвовал собой, чтобы спасти меня, а ты всё наперёд знала, – ошарашенно прошептала я, и в горле запершило от запаха пепла, внезапно наполнившего двор.

Лес взревел. Земля содрогнулась, и из-под крыльца корневища выползли. От них несло сыростью и вековой гнилью, словно сама могильная земля восстала против ведьмы.

– Я сразу поняла: Буян принял тебя – никчёмную пигалицу, а Дом наделил даром. Теперь хозяин мёртв, и терем стал твоим. Зачем тебе такая забота? Отдай мне его! – завопила Пелагея.

– Нет! Дом меня принял и признал хозяйкой. Я защищать его буду от напасти всякой и чужой злой воли, – ответила я, чувствуя, как стены за спиной налились теплом, а в воздухе заструился знакомый запах воска и сушёных яблок.

Я вскинула руку. Стены терема взвыли медным набатом, выплеснув волну огня.

– Убирайся! – крикнула я, и терем повторил за мной гулким эхом, выдыхая аромат старой древесины и ладана. – Дом – НАШ!

Пелагея взвыла, закружилась на месте и на телегу опрокинулась. Вскоре она исчезла в тумане, а я опустилась на ступени, дрожа от ужаса и напряжения. Дарён устроился у ног, распространяя успокаивающий запах тёплой шерсти, а Вранко сел на плечо, уронив мне на колени перо.

– Что дальше делать будешь? – спросил кот.

– Пойду Буяна искать. Он жив. Я это знаю… – ответила я, вставая со ступеней. Воздух наполнился ароматом полевых трав под ногами и далёкого дыма, будто зовущего за собой.

Вранко взмыл к крыше, Дарён же прошмыгнул в дом, вскоре вернулся и положил перед моими ногами кожаную сумку. Там лежали: нож с рукоятью из берёсты, горшочек с тлеющими углями из домашнего очага и нитка янтаря.

– Возьми! Эти вещи тебе понадобятся, чтобы найти дорогу в мир мёртвых, не став его добычей, – сказал кот.

Я привязала янтарь к поясу, спрятала нож за голенище. Горшок с углями завернула в платок – они жгли пальцы, словно сердце билось в моих руках.

Терем снова взвыл, захлопнув окна-глазницы, и послышался голос, звенящий, как хрустальный родник:

– Там, где змеиная вода с пеплом целуется, там сердце его стучит…

Дарён фыркнул:

– Одна пойдёшь – сгинешь!

– Ещё посмотрим! – ответила я.

– Тогда я пойду с тобой, – сказал кот.

– И я с вами, – отозвался Вранко.

У порога обернулась – дом стоял, захлопнув ставни, будто глаза закрыл.

– Благодарю за всё, – низко поклонилась я. – Мы найдём Буяна, чего бы это ни стоило.

Печная труба выпустила в небо клуб густого дыма, будто помахав рукой.

– Прощай, не поминай лихом! – прошептала я.

Лес встретил нас запахом гнили и черники. Тропа вилась, словно от чего-то спрятаться норовила. Вранко летел впереди, а Дарён шипел на каждый шорох в кустах. Когда деревья стали такими густыми, что свет солнца не пробивался сквозь кроны, я достала уголёк.

– Гори-гори ясно, – прошептала, подбрасывая его в воздух. Огонь вспыхнул синим пламенем и повис впереди, как светляк, рождённый из пепла домового очага.

Где-то в глубине чащи смех раздался – то ли русалки это были, то ли ветер в пустых дуплах завывал. Но я шла, не озираясь, чувствуя, как янтарь на поясе пульсирует в такт шагам.

«Держись, Буян. Иду к тебе – не как хозяйка, а как та, кто помнит руки твои».

А позади, в кровавом зареве, Дом вздохнул, прикрыв окна ставнями. Чтобы сохранить тепло. Чтобы хозяина дождаться.