Текст книги "Исетская Академия. Дневники мертвеца (СИ)"

Автор книги: Анна Левин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава двадцать седьмая, рассказывающая об уходе за раненным

18 ноября 1830 года по Арагонскому календарю

– Как он?

– Уже лучше, мадмуазель.

– Можно его увидеть?

– Не стоит, приходите позже.

– Вы мне уже две недели это твердите!

– Значит, стоило бы уже сделать выводы.

Ланж разозлилась, но не показала Илье Мизинцеву, как ее выводит из себя его спокойствие и непоколебимость. Она никому не показывала своих эмоций, поэтому люди называли ее бессердечной, холодной, бесчувственной. Ланж и сама в это верила, испытывая только гордость, пока на нее не свалилась куча несчастий.

– Пропусти ее, – раздалось из-за двери, и Ланж буквально вломилась в кабинет ректора.

Онежский полулежал на кушетке у стены, рядом был заваленный мазями и разными лекарскими инструментами столик, над которым склонился Рыков.

– Добрый вечер, мадмуазель. Вы так настойчиво пытались меня навестить. Надеюсь, у вас все в порядке?

Девушка почувствовала, как щеки наливаются красным, и впервые за все время взаимодействия с мужчинами опустила глаза.

– Простите за мою настойчивость, я лишь хотела убедиться, что вам ничего не угрожает.

Мизинцев выразительно хмыкнул, и ректор попросил их с Рыковым удалиться. Оба посмотрели на него с сомнением, но просьбу выполнили.

– Как видите, я жив, и уже почти здоров.

Взгляд Ланж помимо воли устремился к кровоточащим порезам, но не они вызывали смущение: из одежды на Дмитрии были только черные брюки. Ей выпала возможность убедиться, что ректор действительно был красивым мужчиной, превосходно сложенным, и лишь раны портили великолепный облик. С трудом оторвавшись от созерцания его груди, Ланж перевела взгляд на лицо, и заметила, как он бледен, и какие круги залегли под глазами.

– С того дня я хотела поблагодарить вас, но у меня не было возможности.

– Конечно, – усмехнулся Дмитрий, – главный библиотекарь очень ревностно приступил к моему лечению, оставив свои прямые обязанности, и не давая лекарям выполнять их работу.

– Позвольте мне...

– Сядьте, – сказал ректор, заклинанием подвигая к кушетке кресло.

Ланж посмотрела ему в глаза, видя много настороженности и ожидания, и ей вспомнился тот страшный момент, когда Диана сплела осколочную вязь. Это заклинание было опасно тем, что имело большой радиус поражения, и могло нанести урон сразу нескольким целям. Парижанка понимала, что если смертельные осколки ударят в ее кокон, то разлетятся во все стороны, поразив и учеников, и деканов. Этого и добивалась Диана, чтобы Ланж убрала защиту, позволив заклинанию убить только ее. Самопожертвование – благородный поступок, но дело еще в том, что однажды девушка позволила умереть Флер подобным образом, о собственное срикошетившее заклятие, и Диана хотела не просто убить ненавистную француженку, но и помучить перед смертью.

Именно в такую безнадежную минуту появился Онежский, первым уловивший концентрацию темной магии в подземелье. Он увидел, как Соланж убрала защитный кокон, но не мог ей позволить пожертвовать собой. Это ведь был его долг – защищать Академию, но он заигрался, позволив мертвецам спокойно жить в этих стенах, дав им иллюзию скрытности и безопасности. И сейчас за его ошибку расплачивалась девушка, ради которой он и сам был готов умереть.

Вот он и сплел из магических нитей щит, прикрыв и француженку, и всех остальных в подземелье. Кроме себя.

– Господин Онежский! – нежный голос вырвал его из воспоминаний. – Позвольте мне все-таки выразить вам искреннюю признательность! Мы с Гастоном живы только благодаря вам!

Скосив глаз на фамильяров, Онежский с удивлением заметил, что Гастон улегся рядом с его котом Эно, и вылизывал ему шерсть на загривке. Но даже если предположить, что фамильяр француженки сошел с ума, то объяснить спокойствие самого Эно было невозможно. Обычно фамильяры относились друг к другу настороженно, особенно принимающие форму собак и котов, и сближались, только если чувствовали взаимную симпатию своих хозяев.

Дмитрий снова перевел взгляд на девушку, понимая, что не может больше держаться от нее на расстоянии. Ее ясные голубые глаза, окаймленные черными ресницами, смотрели на него раньше с уважением, равнодушием, спокойствием, но сейчас в них отражались другие чувства, хоть и не равные его собственным.

Думая о ней, и не отдавая себе отчета, он дотронулся до ее ладони. Ланж удивленно вздрогнула, но не отняла руки. Ее щеки вспыхнули румянцем, а глаза заблестели еще сильнее.

Когда Мизинцев вернулся в кабинет, чтобы нанести лечебную мазь, Соланж и Дмитрий чинно сидели на своих местах, вперив в библиотекаря насколько честные взгляды, что он мгновенно заподозрил неладное. Приди он на несколько минут раньше – застал бы трепетный поцелуй влюбленных, но да чего еще ожидать от Мизинцева, отдавшего сердце лишь одним фолиантам?

Глава двадцать восьмая, рассказывающая о биографии Онежского

19 ноября 1830 года по Арагонскому календарю

Утром следующего дня Ланж кружилась в танце перед зеркалом, и волосы с гребня летели во все стороны. Ей давно не было так спокойно на душе, хотя им еще предстояло прояснить много деталей. Отправившись на занятие к шестикурсникам, она попыталась натянуть на лицо строгую маску, ведь в последнее время студенты привыкли видеть ее напряженной.

Да и неудивительно, вся Академия гудела: простая ученица осмелилась использовать темную вязь прямо во время урока, на глазах у преподавателей, угрожая жизням десятка детей! Чудо, что подоспел ректор, но теперь он ранен, а что ожидает Окскую – неизвестно.

Пока что ее держали под стражей, и ученики более-менее успокоились, но вот упечь за решетку Герцога не удалось. Он не был повинен в нападении, а его семья была настолько богата и влиятельна, что даже ректор не решился без объективных причин привлекать внимание общественности.

Поздоровавшись с учениками, Ланж начала рассказывать детям новую тему, однако скрыть от них изменения, увы, не удалось. Крысина мгновенно принялась делиться знаниями, хотя ее не спрашивали; девочки шушукались, что глаза мадмуазель сверкают, как два сапфира; Борис Бравадин нахмурился, не отрывая взгляда от ее лица на протяжении всего занятия.

Но Ланж было не до них: впервые ей было плевать на работу, прямые обязанности, репутацию и контракт. Раз за разом она вспоминала теплую руку Дмитрия, нежность в его красивых глазах, и отсчитывала минуты до конца учебного дня, словно несмышленая девчонка. И она едва дождалась, спеша в кабинет ректора так опрометчиво, что не заметила ни следящего за ней Бравадина, ни Германа Герцога.

В кабинете не было посторонних, но девушка поумерила свой пыл. Ей была присуща гордость, и то, что вчера она так легко сдалась, еще не означало, что и дальше будет вешаться на шею Дмитрию. Только вот Гастон ее мнения не разделял, и с фамильяром ректора Эно они быстро уселись рядом, одаряя своих хозяев одинаково смешливыми взглядами.

Сам Онежский выглядел сегодня лучше. Белоснежная рубашка была заправлена в брюки, стянутые ремнем, волосы – приведены в порядок, темные круги под глазами исчезли. Он ласково поцеловал руку парижанки, и Соланж не смогла долго держать марку, устроившись рядом в соседнем кресле. Еще долго они держались за руки, прежде чем девушка попросила его рассказать о себе.

Как оказалось, Дмитрий происходил из известного рода архитекторов. Именно его предок Михаил Онежский спроектировал Исетскую Академию. Когда Михаила пригласили для строительства учебного заведения, в лесу он познакомился с маленькой девочкой по имени Анна, которая оказалась живым мертвецом. Она поведала ему правду, как стала такой, рассказала о целой армии тварей, которая однажды выйдет из тени. Тогда он со своими наиболее доверенными лицами решил построить крепость, неприступную для мертвых созданий. Анна им активно помогала, ибо знала о мироздании больше всех живущих.

Защита Академии держалась на крови Михаила и всех его потомков, так как именно жизнь и свежая кровь были преградой для мертвецов. Здесь же в тайне хранились дневники, написанные Анной, которые содержали все накопленные ею знания, а также служили хрониками ее мертвой жизни.

Так и передавалась клятва защищать мир от тварей из поколения в поколение, а дневники мертвеца – из рук в руки. Но однажды произошла беда, стоившая жизни многим: враг атаковал, убив родителей Дмитрия и многих других защитников Исети, и вместе с ними исчезли необходимые знания. Анна тоже пропала, а как найти ее рукописи – нынешнее поколение не знало.

Сам же Дмитрий родился в Исети, окончил родную Академию, и много путешествовал, увидев полмира. Когда ему было двадцать девять, он встретил в столице удивительную девушку, которая покорила его не столько своим ангельским лицом, сколько силой духа, благородным храбрым сердцем. Они были счастливы вдали от суеты вокруг мертвецов, он так ей и не рассказал о своем происхождении, ибо он не желал продолжать дело родителей, надеясь, что другие справятся вместо него.

Спустя два года после венчания, у них наконец-то должен был родиться ребенок. Госпожа Онежская плохо себя чувствовала, и Дмитрий решил увезти ее из глуши, куда они поехали для отдыха от вредного городского воздуха. Только было слишком поздно: роды начались раньше срока, ребенок оказался повернут неправильно, а отсутствие хорошей медицины в губернии стоило жизни и его супруге, и мертворожденному сыну.

Некоторое время Дмитрий был раздавлен горем, не понимая, за что Бог так поступил с ним, но в итоге на него снизошло озарение: через невинных и слабых он был наказан за свою гордыню, свой отказ от защиты Исети от мертвых тварей. Он мог спасти многих, но оставил их наедине с беспощадным врагом ради собственного комфорта. Тогда он и вернулся в Оренбургскую губернию, чтобы искупить свою вину.

– Почему вы пригласили меня в Исеть? – взволнованно спросила Ланж.

– Травля, которой вас подвергли, вызвала у меня искреннее возмущение, ибо я представлял вас смелой, но уязвимой девушкой, на которую спустили всех собак в политической игре между светской властью и Церковью. Как мужчина, я скорее сам бы умер, чем позволил такому случиться с членом моей семьи. Поведение вашего отца...

Он смущенно замолчал, и девушка поняла, что ему известно о последнем письме из Парижа.

– Не мне судить его, – с печальной улыбкой произнесла Соланж, – тем более, что я и сама не всегда была приятным человеком.

– Но страдания переменили вас! Как и меня. Я избавился от честолюбия, осознав, как много упустил, как много должен был сделать здесь, но променял долг и честь на беспечную жизнь в столице.

Боль в его голосе заставила ее забыть обо всех правилах приличия, и уже спустя секунду она пересела к нему, взяв его за руку. Онежский благодарно улыбнулся, и некоторое время они безмолвно наслаждались исцеляющей душевной близостью, прежде чем Соланж спросила:

– Знаете, между нами не должно оставаться недосказанности, поэтому я хочу задать вам несколько вопросов.

– Конечно!

– До происшествия с Дианой я случайно услышала обрывок вашего разговора с господином Мизинцевым. Вы спросили у него, хочет ли он от меня избавиться, а он ответил, что так будет лучше.

Глаза Дмитрия комично округлились, а потом он залился мальчишеским хохотом, таким искренним, что у девушки от души отлегло. Она верила, что сейчас получит достойное объяснение, и ректор не подвел.

– Мизинцев всего лишь имел в виду, что мы рискуем вашей жизнью. На его взгляд, вас не стоило приглашать преподавать в Академию, вокруг которой кишит мертвая жизнь, и он давно говорил, что нужно отправить вас домой, где вы будете в безопасности. Я возражал, говоря, что в Париже вам тоже не будет спокойной жизни, а здесь ваши знания пригодятся, но правда в том, – он явно смутился, – что я проникся к вам симпатией еще даже до того, как отправил приглашение прибыть в Академию. И не мог так скоро с вами расстаться.

Они оба покраснели, и с минуту молчали, пока фамильяры посмеивались над своими глупыми хозяевами.

– Наверное, вам кажется странным, что я почувствовал к вам нежность, не зная вас лично. Но меня поразило, как смело вы себя защищали, как сумели доказать невиновность, как выдержали натиск Красной Церкви и ничтожеств, желавших увидеть ваше падение. Такое не каждому мужчине под силу, а вы проявили силу духа, которую не сломило пол-Парижа!

От его слов девушке стало больно, но он признался ей во всем честно, не приукрашая свою жизнь и совершенные ошибки, и она ответила ему взаимной откровенностью, начав с высокомерного воспитания, и закончив попыткой самоубийства, участии фамильяра в ее спасении, последующих тяжких испытаниях, бедствовании и прочих страданиях.

Эно преданным взглядом подбадривал Гастона, Дмитрий нежно утешал Ланж, и она решила раскрыть последнюю тайну, стоящую между ними.

Глава двадцать девятая, рассказывающая о встрече с графом

23 ноября 1830 года по Арагонскому календарю

– Я не могу бездействовать!

– Придется, потерпи.

Главный библиотекарь сверкнул глазами, и молниеносно выбежал из кабинета. Видит Бог, Дмитрий и сам боялся промедления, но действовать следовало осторожно: никто не знает, кто еще в Академии состоит в сговоре с мертвецами, и нельзя их вспугнуть раньше времени. Дневники в безопасности, по крайней мере пока они не паникуют, а Соланж...

О, ему было страшно за нее, но он не мог не злиться на девушку, которая подслушала их, и все неверно истолковала, сокрыла столь необходимые им рукописи, и призналась только вчера, когда они все до конца прояснили!

– Ну ты и сам хорош, – невозмутимо замурчал Эно. – Давно надо было с ней поговорить, признаться в чувствах, и тогда в придачу к ее сердцу ты бы и дневники получил!

– Друг, ну хоть ты не дави!

Вечером Рыков по его приказу отправился распекать Герца из-за жалоб преподавателя. Таким образом они устранили одно препятствие. В восемь часов Илья Мизинцев встретил Ланж у ее комнаты, и вдвоем они понесли ценный груз в кабинет ректора, пока сам Онежский страховал их у лестницы, создав мощнейшую опознавательную вязь. Но никто не попытался напасть, и дневники благополучно попали в руки Дмитрия.

– Надо же, вы нашли их! – произнес незнакомый мужской голос, и Ланж резко обернулась.

Они с Гастоном не заметили, что в кабинете был еще один человек, и, если в первую секунду девушка растерялась, то потом вспомнила, что уже видела его, хоть и только на портрете.

Дмитрий, как бы ни был поглощен дневниками, не забыл о правилах этикета, и представил их друг другу.

– Позвольте представить, оренбургский губернатор, граф Павел Петрович Сухтелен и его фамильяр Юлих. А это наша преподавательница по защите от темной магии, мадмуазель Соланж Ганьон, выпускница Академии Борре в Париже, и ее фамильяр Гастон.

Граф любезно поцеловал ее руку, и в его глазах искрил неподдельный интерес, что вызвало мрачную ухмылку у Мизинцева, и ревнивый прищур у Онежского. Она вспомнила, что Павел Петрович происходил из голландского знатного рода, его отцом был выдающийся военный инженер Иоганн Питер ван Сухтелен, принятый на службу императрицей Екатериной Второй. Сам граф родился в Петербурге, прошел много войн, и достойно служил своей родине. Соланж стало несколько совестно, что она подозревала этого человека в предательстве.

– Мы благодарны вам, что вы нашли время.

– Ну что вы, господин Онежский, нет ничего важнее защиты губернии и империи от мертвых созданий!

– Вы основали в Оренбурге музей древностей, это очень важно для всего нашего края! Вас будут ждать завтра!

– Я успею прибыть, завтра же и объявим о музее.

– Хорошо, тогда перейдем к делу. Мы давно искали дневники Анны, так как старшее поколение защитников Исети пало, и мы не успели перенять у них знания. Судьба самой Анны нам неизвестна, но, учитывая, как долго она не появлялась, мы решили считать ее мертвой. Если, конечно, можно считать таковой мертвеца.

Все присутствующие дружно хмыкнули.

– На данный момент в стенах Академии притаилось как минимум двое врагов: Диану Окскую мы задержали за использование темной магии, но ее пособник Герман Герцог еще на свободе, и мы не можем изолировать его, не привлекая внимания.

– Девушка сегодня же покинет Академию под конвоем, – вмешался Сухтелен. – Мы должны взять ее под стражу, и доставить дознавателям.

– Хорошо, – с грустью согласился ректор.

– Не нужно испытывать жалость к ней: девушка, которую вы знали, давно мертва. То чудовище, пришедшее ей на смену, не пожалеет никого, ибо больше не имеет души.

Онежский ничего не ответил, но Ланж поняла, что сейчас он винит во всем себя. Ей захотелось сжать его руку, но она не осмелилась.

Дальше девушку попросили еще раз рассказать, как рукописи попали к ней, дождались Глеба Рыкова, и впятером (не считая фамильяров) приступили к изучению ценных материалов. События первых записей были им известны по рассказам предшественников, но вот начиная со второго дневника начался парад откровений, шокировавший защитников.

Спустя три часа граф покинул собрание, обещав любое содействие в борьбе с мертвецами, и велел отправить в город с его доверенными лицами Диану, которую ожидал справедливый суд. Соланж не поняла, что он имел в виду, но остальные опустили глаза, понимая, что не справились, и из-за их слабости пострадал невинный ребенок.

Утром, при обходе леса, стражи Академии нашли растерзанные трупы, и немедленно вызвали Онежского. Ректор сжал кулаки, опознав тех самых людей Сухтелена, которые должны были сопроводить Диану.

Сама же девушка бесследно исчезла.

Глава тридцатая, рассказывающая о нарицательных именах ведяв

24 ноября 1830 года по Арагонскому календарю

В одной из пещер подземелья, выделенной ведявам, собралась группа девушек, чья красота могла бы стать смертельной для непосвященных глаз. Но посторонние сюда не допускались, и мордовские русалки могли спокойно проводить время без риска прослыть убийцами. Такова была особенность их магии: в определенные периоды лунного цикла их энергия влекла мужчин и женщин, заманивала в места их сборища, и выпивала до дна. Даже если ведявы не желали зла случайным встречным – последних было не спасти. Поэтому они так наслаждались своими этажами в Академии, где не было незваных гостей. Разумеется, несколько раз в месяц для совершения ритуалов им приходилось идти к близлежащему озеру, но его тоже строго охраняли.

Восемнадцатилетняя Арта сидела у бортика каменного бассейна, рассеяно глядя на потолок, с которого свисали растения. Вся пещера была стилизована под натуральность, поэтому на земле рос мягкий мох, по которому было удобно ступать босыми ногами, в углу росло дерево с раскидистыми ветвями, что было заслугой магов, а в воде плавали кувшинки.

– Ты чего задумалась, Арта? – спросила у нее сестра.

– Не спрашивай, Ламзурь.

– Делом тебе нужно заняться, моя дорогая. Когда ленишься – остается много времени на глупости.

Суть их спора сводилась к следующему: ведявы могли предвидеть будущее, и после рождения ребенка гадали на него, подсматривая судьбу, и имя давали соответствующее. Так, Ламзурь была трудолюбивой, активной, неспособной даже минуту просидеть без дела, поэтому ее назвали «прядущая много ниток». Ее же младшую сестру назвали Артой, то есть «украшающей», ибо она была ослепительной красавицей, но совершенно бестолковой.

В пещеру вошла третья ведява Наяна, в одной белой сорочке направляясь к бассейну.

– Вы уже слышали новости?

– Какие? – тут же задала вопрос любопытная Ламзурь.

Наяна усмехнулась, и элегантно опустилась в воду с головой, всплыла среди кувшинок, неторопливо поправляя волосы, словно не замечая, как горят глаза ее подруги.

– Ну так, Ная?!

– Ты нетерпелива, – мягко рассмеялась Наяна. – Окская сбежала.

Известие вызвало такую реакцию, будто им сказали, что произошел конец света. Даже меланхоличная Арта подскочила с места.

В это время к девушкам присоединились их подруги: Вастаня, то есть приветливая, Килява – подобная березе, Метьказа, прозванная ящеркой, а также – Сюмерьге и Телена, то есть грустящая и зимняя соответственно.

– О, и тут обсуждают Диану! – жизнерадостно воскликнула Вастаня.

– Нечему радоваться, – нахмурилась Телена, – мы гадали на девушку, она несет в себе смерть.

– Да она и есть мертвая, – хмыкнула Ная.

– Почему декан Чеймарина не желает поговорить об этом с Онежским? Все-таки мы часть этой Академии, на берегах Исети теперь наш дом. Если мертвые твари разрушат его – куда нам идти? Снова скитаться?

– Телена, ты бы прикрыла рот, – вкрадчиво посоветовала Метьказа. – Декану лучше знать, во что вмешиваться, а во что – нет. Онежский и сам не дурак, и его помощники тоже. А теперь и парижанка ввязалась в борьбу.

– Не стоило ее впутывать, – жалостливо покачала головой Сюмерьге.

– Она сама ввязалась, – высокомерно ответила Килява, невзлюбившая мадмуазель Ганьон из-за ее красивой внешности. – Окская еще вернется со своими новыми хозяевами, и прольется много крови. К тому времени мы должны убраться, пусть маги сами разбираются с тем, что натворили.

– Нельзя обрекать людей за старые ошибки, даже не их собственные!

– Телена, нам же приказали молчать! Ректор разберется, а если нет – так тому и быть. От судьбы не уйти.

Одна за другой, девушки погрузились в бирюзовые воды, наслаждаясь родной стихией. Сюмерьге опечалилась, думая, как она не похожа на своих соплеменников: ей было жаль детей, которые пострадают в жестокой войне, жаль Онежского, который боролся практически в одиночку, жаль Исетскую Академию, которая придет в упадок, когда мертвецы одолеют защитников. Но остальным ведявам было все равно, ведь русалки, хоть и не смели вредить людям, не испытывали ни любви, ни жалости. Их холодные сердца признавали только уважение к родственникам и старейшинам племени, но любить они не умели.

– А что будет с витряниками? – легкомысленно спросила Вастаня.

– Эти ребята всегда чувствуют, откуда дует ветер! – сказала Килява, и все рассмеялись. – А если серьезно, то они заслужили наказания.

– Высокомерие до добра не доводит. Скорей бы уже новый ритуал! Я хочу знать, когда все-таки решится судьба Академии!

– Подожди, Вастаня, осталось немного. Только на Академии мертвецы не остановятся. Сама понимаешь, им понадобится армия, чтобы продвигаться дальше, и они захватят всю губернию, обращая людей без разбору.

– Ну а мы вернемся в свою родную стихию, – добавила Метьказа, чтобы разрядить обстановку. – Туда мертвецы не доберутся, и наше племя будет в безопасности!