Текст книги "Исетская Академия. Дневники мертвеца (СИ)"

Автор книги: Анна Левин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава семнадцатая, рассказывающая о переставшем биться сердце

15 октября 1830 года по Арагонскому календарю

– Прекратите немедленно!

«Ни минуты покоя в этом учебном заведении!» – почувствовала мысли своего фамильяра Соланж.

Ученики окружили двух парней, и, когда девушка решительно растолкала подростков, перед ней предстали Борис Бравадин и Олег Кумцев. У последнего был разбит нос.

– Драка? – спросил суровый голос, и рядом с Ланж появился Бунин. – Поздравляю, вы у меня первые кандидаты на отчисление. Живо за мной!

Зрителей драки он одарил таким зверским взглядом, что коридор мигом опустел. Соланж отправилась вместе с ними в деканат, и первой господин Бунин заслушал ее.

– Значит, студент Кумцев проявил к вам неуважение, а студент Бравадин заслужил хорошую оценку, – подытожил декан. – А после занятия они что-то не поделили, и подрались. Ну так, что вы скажете, дуэлянты?

Парни молчали. Олег зажимал нос, который сильно кровоточил. Его лицо могло посоперничать белизной со снегом.

– Простите, господин Бунин. Может, сначала стоит отвести студента Кумцева к лекарям?

– Сначала они должны ответить на мой вопрос. Бравадин, – обратился он к Борису, – ваш однокурсник сейчас сознание потеряет от кровопотери и боли. Скажите мне, из-за чего вы подрались, и мы отведем его в больницу.

Мальчишка с непередаваемой гаммой чувств посмотрел на всех присутствующих, в особенности на Ланж, и проницательный декан тут же попросил парижанку оставить их.

– Нет, я должна быть здесь! Все-таки это произошло после моего урока.

– Мадмуазель, вам нужно готовиться к следующему занятию. Поверьте, я разрешу данную ситуацию, я ведь декан в конце концов!

Соланж поняла, что Бунин по-хорошему просит ее убраться, и не стала больше спорить. Сейчас ей надо думать о занятии с восьмым курсом, который тоже не отличался покорным нравом, и она так глубоко ушла в свои мысли, размышляя о Диане, драке, дневниках и тайнах Исетской Академии, что не заметила, как от стены отделилась тень.

Первым отреагировал Гастон:

– Пррочь! – прорычал фамильяр, злобно щерясь.

Герман Герцог лишь презрительно ухмыльнулся, обнажая куда более внушительные клыки.

– Какой славный песик! Не хорохорься, мне известно, что силенок у тебя практически нет, ты все отдал, чтобы сохранить жизнь своей хозяйки.

Ланж побледнела, не представляя, как он мог об этом узнать.

– Я теперь многое чувствую, – пояснил он в ответ на ее удивленный взгляд. – И в тот день в подземелье я учуял на тебе след смерти. Ты пыталась избавиться от своей жизни, и фамильяр вытащил тебя с того света.

– Вы забываетесь, юноша! – на смену страху пришло раздражение. – Не нужно мне «тыкать», я все-таки преподаватель, а вы – ученик. И перестаньте молоть вздор!

Она хотела уйти, но не рисковала поворачиваться к нему спиной, а он явно не спешил ретироваться. Его ее отповедь позабавила.

– Я удивился, что ты не побежала жаловаться Онежскому, а теперь вижу, ты решила придерживаться другой позиции! Решила сделать вид, что ничего не было. Нет, глупышка, не выйдет, – он сделал несколько шагов к девушке, возвышаясь над ней на целую голову. – Ты украла у меня то, что было моим, и пытаешься теперь от всего отмахнуться? Верни тот сверток, воровка, и тогда я не буду больше ломать твою шею.

Он попытался дотронуться до ее кожи, но Ланж сплела мощную вязь, отбросившую оборотня на несколько метров.

– Я не стану повторять, студент. Не приближайтесь ко мне больше!

Герцог рывком поднялся с пола, и одарил ее поистине волчьим оскалом.

– Неплохо, как для слабой смертной – весьма неплохо! А теперь давай я покажу, что умею!

С этими словами он обратился в волка, и Ланж вложила много сил в барьер, который... не задержал студента. В прыжке он сбил француженку с ног; Гастон попытался помочь, но оборотень схватил его зубами за шкирку, и приложил о стену. Ланж закричала, почувствовав боль своего фамильяра, ее выгнуло дугой, а, когда она снова обрела зрение, то увидела над собой лицо Герца.

– Тише-тише-тише, сначала отдышись.

Несмотря на ужас ситуации, она вдруг заметила, что его грудь не двигается. Он не дышит, как и Диана. Пытаясь подтвердить свою догадку, она одной рукой уперлась ему в грудь, якобы пытаясь оттолкнуть его от себя, но Герц внезапно накрыл ее руку своей, сильнее к себе прижимая.

– Чувствуешь? Оно не бьется, – ласково произнес он. – Теперь мне все едино, я ощущаю эмоции лишь оттого, что хочу, дышу только тогда, когда вспоминаю, что это делают живые. Многие из моей новой семьи перестают притворяться, не испытывая никаких чувств, но на меня все подействовало иначе. Я ведь оборотень, ярость – моя истинная сущность, катализатор моей способности превращаться в волка.

В этот момент Ланж окончательно поверила в правдивость дневников.

Глава восемнадцатая, рассказывающая о дневниках мертвеца

23 октября 1830 года по Арагонскому календарю

Жизнь Соланж превратилась в ужас: ежедневно ее преследовал Герц, но не пытался больше с ней заговорить, а лишь мрачно улыбался. Диана не вела себя вызывающе, но Ланж все чаще ловила на себе ее не сулящие ничего хорошего взгляды. Бунин разобрался с шестикурсниками, и Олег Кумцев стал примерным студентом, боясь даже взглядом оказать неуважение парижанке. Зато Бравадин стал ходить за ней тенью, и если не на Герца, то на Бориса она натыкалась по всей Академии.

В субботу двадцать третьего октября они с Гастоном заперлись в комнате, боясь даже выйти пообедать. Фамильяр снова чувствовал себя плохо, и Ланж металась по комнате, злясь на свое бессилие.

– Ты понимаешь, Гастон, наша магия рассчитана на живых созданий! В вязь вплетается энергия, воздействующая на живое, а что делать с ходячими мертвецами? В первый раз я смогла его отбросить, потому что это был вихрь, простая вязь, но настоящие боевые заклинания против него не сгодятся.

– Давай заглянем в дневники, может там найдем ответы.

Девушка со смесью страха и жгучего интереса достала записи, и они с Гастоном продолжили чтение дневника мертвеца.

«Московское княжество, окрестности Москвы, восьмое декабря 1631 года.

Я впервые убила человека. Это было несложно, всего то вонзила когти в грудь. В городе живет много смертных, если кто-то помрет – никто горевать не станет. А этот мужик был не из тех, по ком будут лить слезы. Сам из простых, а, уподобляясь барину, любил истязать своих домочадцев. Гнул спину на хозяина, зато дома сам становился тираном. Я читала о таких в книгах, о надсмотрщиках на галерах. Очень любопытная книжица, когда я была живой, батюшка мне таких не показывал.

Но убийство не принесло удовольствия. Я могу это делать, но зачем? Эта власть мне ни к чему. Просто попался он под горячую руку, а мне нужно было злость сорвать. Лучше уж на таком негодяе.

***

Московское княжество, окрестности Москвы, десятое декабря 1631 года.

Пару дней назад я совершила убийство, и написала о нем с пугающим спокойствием. Да, я и сейчас не чувствую раскаяния, потому что новая сущность не знает жалости, сострадания, любви, милосердия. Мое сердце не бьется, моя совесть молчит. Все, что роднило меня с человеком, умерло в тот день. Поэтому я грущу о содеянном лишь благодаря силе привычки. Я просто заставляю себя это делать, а не делаю на самом деле.

Интересно, как скоро я стану такой же тварью, как та, которая сделала меня мертвецом?

***

Смоленское воеводство, Великое княжество Литовское, седьмое января 1633 года.

Прошло несколько лет, как я перешла в иную жизнь. Хотя можно ли назвать жизнью то, что со мной происходит? Оставлю эту тему Церкви, хотя им все равно, что там происходит в реальном мире: они пекутся лишь о своих интересах, о своем влиянии. Медленно, но верно они его теряют. Магия перестала быть чем-то страшным в глазах общества. Кто знает, может и мне подобные однажды выйдут из тени?

Но да это вздор, важно другое: на днях я поймала мертвую тварь. Я долго ее выслеживала, зашла дальше, чем хотелось бы. Мы сражались, я оказалась сильнее. Затащила в лес, и долго пытала, чтобы узнать новости. Как я и думала, твари умножают свое число, но делают это осторожно, под покровом войн и нашествий. У них есть какой-то план, но простым мертвецам неизвестно, в чем он заключается.

Зато я узнала еще одну любопытную деталь. Ту тварь, обратившую меня, зовут Мара. Не знаю, настоящее ли это имя, или прозвище, но теперь я хотя бы буду проклинать не безымянную падаль, а эту Мару.

***

Смоленское воеводство, Великое княжество Литовское, девятое января 1633 года.

У меня наконец-то созрел свой собственный план: я отомщу им, всех уничтожу. Мне нужно узнать больше о ходячих мертвецах, как мы появились, какова наша слабость, как истребить бродящую по свету падаль.

Это будет моей местью за Машу, сестру мою бедную, за отца, за наш дом, за всех, кого они погубили. И за меня. Я не успокоюсь, ибо я не живу, я не взрослею, я так и останусь навсегда в облике маленькой девочки, но и время мне не страшно. Пройдет хоть двести лет – я все равно буду преследовать их, и ждать подходящего времени, чтобы нанести удар.»

– Боже! Гастон, ты видел это? Может ли она до сих пор ходить по земле?

– Разумеется, – недовольно отозвался Гастон. – Она ведь и так умерла, чего ей бояться смерти? Разве что эти твари могли ее настигнуть.

Им стало жутко от осознания, что автор дневников может бродить поблизости, в этих самых лесах. Ведь именно здесь, в Исетской Академии были спрятаны ее рукописи.

– Мы не можем больше молчать об этом, Ланж. Мы по уши в...

Стук в дверь не дал ему договорить.

Глава девятнадцатая, рассказывающая о внешности деканов

23 октября 1830 года по Арагонскому календарю

Сердце Ланж едва не выпрыгнуло из груди, но то была всего лишь служанка, а не армия мертвецов по ее душу.

– Мадмуазель, вас просили спуститься в столовую.

Ланж хотела задержать служанку, пройти в столовую в ее сопровождении, но та умчалась, оставив несчастную одну со своими страхами.

– Так дальше не может продолжаться, Гастон! Нам нужно поговорить об этом с ректором.

– И что ты ему скажешь? – спросил фамильяр. – Что посещающие занятия студенты на самом деле мертвы? Что Герцог едва не убил тебя, и продолжает угрожать из-за каких-то дневников? А даже если ты ему покажешь эти записи, он решит, что ты либо спятила, либо издеваешься. Еще и пожалеет, что позвал преподавать в Академии под свою ответственность.

Бумаги со стола разлетелись во все стороны, художественно кружа вокруг разъяренной девушки.

– Ты не понимаешь, рядом с Герцем я ощущаю полную беспомощность! Это чудовище невосприимчиво к большинству видов вязи, и лишь стихийные заклинания его удерживают, но это же не выход! Он издевается над нами, знает, что все сходит ему с рук! А если в следующий раз он… убьет тебя! Ты ведь действительно потерял много сил, из-за меня, – ее рот искривился в плаче.

Фамильяр горестно вздохнул, но не стал говорить, как ему тяжело приходится. Когда-то он был могущественным духом-защитником, покровителем и компаньоном рода Ганьон, но после того, как отдал почти всю свою силу ради спасения девушки, он стал бесполезным и слабым. По факту сейчас он мог лишь быть для Ланж советчиком и моральной поддержкой, но творить магию как раньше ему было уже не по силам. И ведь он смирился, не говоря об этом вслух, и даже стараясь не думать. Но это, как если бы лишенный руки или ноги пытался бы забыть об отсутствии у него конечности.

Однако вслух он сказал:

– Ты выдержала осаду Красной Церкви, а сейчас плачешь из-за оборотня. Как же так, Ланж?

– С «красными» все было понятно, они просто пытались отомстить мне, и запугать других. Церковники по-прежнему ненавидят магов, им мерзко жить с нами, не имея возможности кидать нас в костры. Они – просто негодяи, а Герц и Диана – мертвецы, чудовища, которых все считают выдумкой. Но они реальны, и опасны. А я бездействую!

– Ладно, давай поговорим с Онежским. Но без глупостей, стоит подготовить его к правде. А пока что давай лучше поедим!

От такого предложения девушка не отказалась, чувствуя себя лучше после высказанных вслух страхов, принятого решения и предстоящего обеда.

Выглянув в коридор, Ланж создала сильную поисковую вязь, пытаясь настроить ее на неживые объекты, но магия ничего не обнаружила. Тогда они прошмыгнули в самый многолюдный коридор, и спустя несколько минут наткнулись на весьма интересную компанию.

В середине стоял Дмитрий Онежский, и Ланж заметила, что он укоротил бороду, подстриг волосы, и снова выглядел как в их первую встречу, то есть молодым привлекательным мужчиной. Приталенный коричневый костюм отлично на нем смотрелся, подчеркивая атлетическое телосложение. Он был высок, но не слишком, красив, но не слащав. Сведенные брови и играющие желваки свидетельствовали о крайней степени раздражения, что было неудивительно: справа от него расположился хмурый Рыков, слева – Бунин и Александр Милославский, декан витряников.

Касательно Милославского, этот высокомерный мужчина ни разу не удостоил Ланж ни одним словом, потому что весь их факультет обладал удивительной формой самовлюбленности, и держался особняком ото всех. В самый первый день француженки в Академии Милославский лишь надменно ей кивнул, и поспешно отвернулся. Тогда девушка не придала этому значения, но сейчас с интересом присмотрелась к нему внимательней.

Он оказался на удивление элегантным мужчиной, словно только что прилетел из Парижа: великолепная одежда, свидетельствующая о хорошем вкусе, гармоничное лицо, изящные черты, немного женственные, но все же привлекательные, хрупкое телосложение, волосы, уложенные по последней моде, средний рост. С точки зрения французов он был идеальным, потому что в их стране больше всего ценили утонченность. Но остальные деканы явно смотрели на него с пренебрежением.

И неудивительно: декан магов Иван Бунин был на целую голову выше него, одного роста с Онежским, но более широкоплечий, чем ректор, и его красивая и куда более пышная борода свидетельствовала о желании выглядеть мужественно. Он с насмешкой косился на напомаженные волосы Александра, холеные тонкие руки, и гладкое как у юной девушки лицо.

Но сильнее всех в глаза бросался Глеб Рыков с его ростом за два метра, страшно мускулистым телом, обтянутым серым комбинезоном, выбритым лицом с высокими скулами, прямым носом с широкими ноздрями, густыми бровями и колючими серыми глазами.

Декана ведяв с ними не было, потому что мордовские русалки откровенно плевали на все интриги за власть в Академии.

Почувствовав ее взгляд, четверо мужчин одновременно повернули головы. Ланж сцепила зубы, чтобы скрыть смущение, выдавила вежливый кивок, и продолжила свой путь в столовую.

Глава двадцатая, рассказывающая о новых детях Мары

23 октября 1830 года по Арагонскому календарю

– Что тебя так смущает, милая?

Диана сидела на подоконнике, глядя на парня, ради которого пошла на глупую жертву, стоившую ей жизни.

– Мне не нравится то, что мы делаем, – честно ответила она. – Все можно сделать проще и быстрее.

– Например? – вкрадчиво поинтересовался Герцог.

– Ты заигрался с этой парижанкой. Мне не нравится, что ты уделяешь ей внимание. Она всего лишь жертва, а мы – хищники. Мы можем отнять у нее дневники силой, заставить замолчать, а ты все ходишь вокруг да около, тянешь время. Зачем? Неужели она тебе нравится? После всего, через что мы прошли вместе, ты решил предать нашу любовь?

Оборотень рассмеялся, демонстрируя внушительные клыки.

– Так ты ревнуешь! Черт бы меня побрал! Ревнуешь! Мы же не живые, Диана, мы чувствуем лишь то, что хотим чувствовать. Оставь эти глупые мысли, и все станет легче.

– Значит, ты решил не чувствовать любовь ко мне, – хмуро ответила девушка. – Я давно поняла, что что-то изменилось.

Он подошел к ней вплотную, обхватывая лицо ладонями.

– Мы оба изменились, и разве это плохо? Посмотри на нас, мы теперь свободны! Раньше ты была посредственным магом из безвестной семьи, твоя мать была чужеземкой, и дала тебе нелепое имя. Моя семья тебя никогда бы не приняла, у нашей любви не было шансов. Зато теперь, Диана, у нас с тобой новая семья, мы вольны сами определять свою судьбу. Никто не встанет у нас на пути, и мы должны ценить выпавший нам шанс.

– Они убили нас, Герц, – на грани слышимости вздохнула девушка.

– И что? Разве ты чувствуешь себя плохо?

– Но я не дышу, не сплю, не живу. Вот что плохо! И я заставляю себя чувствовать, пытаюсь не забыть, как сильно любила тебя, что отдала ради тебя.

– И я помню об этом, Диана, я благодарен тебе, ибо никто на всем свете не сделал бы ради меня того, что сделала ты! Поэтому я и ищу у тебя поддержки.

– Так давай убьем ее, и заберем дневники!

– Нет. Он запретил.

– Он мне тоже не нравится. Распоряжается нами, будто мы принадлежим ему. Я не хочу его слушать, не хочу ему подчиняться!

– Не волнуйся, милая, это временно. Мара сказала, нужно сделать все правильно. Они долго ждали, и мы не имеем права подвести новую семью. Мара теперь наша мать, она дала нам лучшую жизнь. Мы доставим ей записи, избавимся от этой шайки неудачников, и откроем ей дверь. Настанет день, моя красавица, и этот мир станет нашим!

Девушка улыбнулась его словам, и прижалась к широкой груди. Хоть она и была мертвой, но по-прежнему заставляла себя чувствовать то, что было ей свойственно при жизни. Разве что раньше она не мечтала выдернуть внутренности красивой парижанки, наслаждаясь ее болью и страданиями.

Она всегда любила Германа, даже когда он презирал ее происхождение и свою привязанность к бедной безродной ученице. Она была так слаба и ничтожна, что была готова на любые эмоции с его стороны, лишь бы это не было равнодушие. А потом ее убили, сделали нежитью, чудовищем из сказок. И она стерпела перерождение, лишь бы быть рядом с Герцогом, но ей было невыносимо видеть, как его глаза следят за Соланж Ганьон.

Да, он прятался за приказами, радовался, что ему поручено лишь следить и запугивать, но Диана боялась, что его также влекла жизненная сила девушки. Для мертвых нет большей ценности чем жизнь. Мара не всех убивала, делая себе подобными: она часто похищала живых, и либо истязала, либо наоборот делала их своими фаворитами, холила и лелеяла, играла, как маленькая девочка с куклами.

Этого и боялась Диана, что рано или поздно надоест Герцогу, и он обратит свой взгляд на живых. Уже сейчас он стал одержим парижанкой, хотя отказывался это признавать. Но Диана не была глупа, за годы любви в тени и страданиях она научилась разбираться в его характере, мыслях, делах, и видела, как он ускользает из ее рук.

Но как бы там ни было, встреча с Марой изменила ее, сделала более сильной, смелой, коварной. За всю боль, через которую прошла Диана, она получила шанс на новую жизнь, и теперь сможет постоять за себя, и отстоять свое право быть счастливой.

В то же время оборотень думал, что мертвая Диана становится еще более навязчивой, чем живая. Он и сам не понимал, как раньше к ней относился, любил ее, или нет. Порой ему казалось, что она для него – акт неповиновения, временная блажь. Он не связывал свое будущее с ней, но было приятно знать, что эта девчонка сходит по нему с ума. Но теперь все препятствия между ними сметены: они оба мертвы, деньги и семейные связи больше роли не играют, рядом с Марой и ее армией они подчинят себе все земли.

Только вот маленькая загвоздка: раньше интерес к Диане подогревало их социальное неравенство, невозможность быть вместе, романтичная грусть. Он шел против правил, против чаяний семьи, запретов, ограничений. Именно это будоражило его кровь.

Сейчас это исчезло, но вместе с ним исчез и интерес Герца.

Глава двадцать первая, рассказывающая о вреде подслушивания

24 октября 1830 года по Арагонскому календарю

– Ну не знаю, рискованно.

– Оправданно.

Илья Мизинцев и Дмитрий Онежский возвращались в кабинет ректора, и по дороге спорили.

– Мы подвергаем девушку смертельной опасности, не следовало ее сюда приглашать, – упрямо поджал губы главный библиотекарь.

– На родине ей тоже грозила опасность. Какая разница, кто хочет тебя уничтожить: Красная Церковь или толпа мертвецов?

– Так и скажи, что проникся историей француженки, и позвал ее из-за сочувствия, а не ради подготовки бестолковых детей.

Онежский смущенно отвернул лицо.

– Не стану скрывать, меня поразила ее выдержка, мужество, и возмутила травля, обрушенная слабыми и завистливыми людьми на хрупкую девушку. Но больше всего меня интересовал ее опыт в противостоянии темной магии. Она отлично справляется со своими обязанностями, хоть ученики и ведут себя порой глупо, но знания ее впитывают. Мадмуазель Ганьон полезна нам, и я не вижу причин жалеть о посланном ей приглашении.

– Ох, Митя, – вздохнул Мизинцев, – не прав ты, видит Бог, не прав. Мы ее погубим.

– И что ты предлагаешь, избавиться от парижанки?

– Да, так будет лучше.

– Вряд ли она захочет вернуться так скоро на родину, где ее ненавидят.

– Целее будет! И пора бы уже найти эти проклятые дневники!

– Я работаю над этим, – раздраженно отозвался Онежский. – Но их нигде нет! Куда Анна могла их спрятать? Мы с моим фамильяром все обыскали.

Библиотекарь сокрушенно покачал головой.

– Без нее и без дневников мы словно слепые калеки, бродящие в темноте. Наши родители погибли слишком рано, не успев передать тайны, Анна куда-то пропала, наверное, подручные Мары ее уничтожили. И лишь в дневниках сохранились ответы, необходимые нам для борьбы с мертвецами, а мы не можем эти рукописи отыскать!

– У нас еще есть время, и Академия под защитой. Враги не проникнут сюда, пока кто-то из наследников Михаила руководит Академией. Наша кровь, наша вязь, наша жизнь сдерживает мертвецов.

– А эти... ученики?

– Я пригласил их сюда еще до того, как они умерли, и я же их вернул после того, как их обратили. Поэтому барьер их пропустил, но сами они впустить других мертвецов не смогут.

– До тех пор, пока ты жив!

– Но я ведь не последний, есть еще наследники нашей крови.

В кабинете они продолжили свой разговор, но одну деталь заговорщики упустили из виду: их подслушали.

Соланж всю субботу не могла решиться поговорить с ректором, но на следующий день они с Гастоном отправились к Онежскому, дабы поделиться новостями, и по возможности убедить его в правдивости своих злоключений.

У поворота на лестнице она услышала голоса Мизинцева и ректора, и замерла в нерешительности, так как не в первый раз подслушивала их разговор. На этот раз до нее донеслись всего две фразы: «И что ты предлагаешь, избавиться от парижанки?» – прозвучал голос Дмитрия. Ответил ему библиотекарь: «Да, так будет лучше».

– Боже мой, Гастон, ты слышал?

– Тихо! – шикнул фамильяр.

Последнее, что они услышали, это фраза «и пора бы уже найти эти проклятые дневники», после чего мужчины окончательно скрылись из виду.

Разумеется, неверное толкование вырванных из контекста слов привело к роковой путанице и не соответствующим действительности выводам.

– Они предатели, Онежский – на стороне нежити!

– А я говорил тебе, Соланж, что мне не нравится его фамильяр! Этот наглый котяра не внушал доверия, и вот, пожалуйста, они разыскивают дневники, собираются избавиться от нас с тобой, планируют погубить Академию и учащихся здесь детей!

Девушке было сложно представить Онежского злодеем, его мягкие глаза вызывали трепет и безграничное доверие, но она своими ушами слышала его признание, и оттого ей стало немного больно.

– Гастон, друг мой, кажется, я опять разочаровалась в людях! Если даже такие приятные на первый взгляд маги неспособны исполнять свой долг, быть честными и самоотверженными, продаются за власть поганым мертвецам, то кому вообще можно верить?

– Мне, и себе.

Они сокрушенно направились к себе в комнату, как на дороге у них встала Диана Окская. Девушка милейше улыбнулась, но ее глаза оставались чертовски холодными. В них Соланж видела свою смерть.

– Добрый вечер, мадмуазель. Позволите провести вас, а то мало ли какая опасность поджидает бедную парижанку в коридорах Исетской Академии?

Но Соланж достаточно натерпелась, чтобы испытывать страх: вместо этого она сплела самую мощную вязь, которую только могла создать, и атаковала мертвую ученицу.