Текст книги "Исетская Академия. Дневники мертвеца (СИ)"

Автор книги: Анна Левин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава сороковая, рассказывающая о преступлении и наказании

10 декабря 1830 года по Арагонскому календарю

Дмитрий смотрел, как дети рассаживаются по саням, и впервые за несколько лет подумал, что, возможно, пришло время отпустить старую боль, и попробовать все с начала. Его долг заключался не только в защите Исети, но и в обеспечении преемственности крови Михаила Онежского, ибо стены Академии были неприступными только пока жили его потомки.

Эно почувствовал мысли хозяина, и насмешливо сверкнул зелеными глазищами.

Мужчина не удержался от улыбки, подумав, что выбрал не самую подходящую девушку: вряд ли Ланж планировала переселяться в Российскую Империю. Как она призналась, даже годичный контракт вызвал у нее много протестов и внутренней борьбы, а если он попросит ее руки, и предложит навсегда остаться в провинции? Хотя, конечно, сердцу не прикажешь. Если она согласится – он сделает все, чтобы девушка никогда не пожалела о своем решении. Если же откажет… Второй раз он не покинет Исеть ради столичных развлечений.

Однако счастливые мысли развеялись, как утренний туман над рекой, когда он увидел стражей из Академии. Ни темп их шагов, ни напряженные лица не свидетельствовали ни о чем хорошем, поэтому Дмитрий приготовился услышать очередную плохую новость, но, видит Бог, от последующего известия даже у него сдали нервы.

– Герцог сбежал, стража мертва, их распылили темным заклинанием.

– Как? – только и спросил Онежский.

Стражник нахмурился.

– Рядом с камерой обнаружили мадмуазель Ганьон и ученицу. Ребенок был мертв.

Когда все вернулись в Академию, студентов отправили в общежития, запретив покидать комнаты до особого распоряжения. Так как дети стали сопротивляться, ответственным за выполнение указа ректора назначили Глеба Рыкова: он бросил несколько зверских взглядов, накричал на саркастично пошутивших витряников, и студенты нехотя покорились. Тем временем ректор и главный библиотекарь помчались в подземелье, где встретили стражей, оцепивших место преступления.

От охраны практически ничего не осталось, только одежда и личные вещи: вязь распыления была излюбленным заклинанием темных магов, так как позволяла избавиться от жертв основательно. Дверь в камеру Германа Герцога была открыта, а самого узника, естественно, и след простыл. Зато там лежала на земле ученица, и даже остекленевший взгляд выдавал недавний ужас. Фамильяр бесследно исчез, хотя их физические оболочки после смерти остаются.

– Как это произошло? – гневно спросил Мизинцев.

– Мы засекли использование темной магии, примчались, и увидели, как мадмуазель Ганьон склонилась над ребенком. Мы ее оглушили, и поместили в соседнюю камеру. Стража уже была мертва. Я сразу отправил людей сообщить вам о случившемся, а сам допросил персонал, и узнал, что несколько служанок видели, как парижанка бежала в подземелье, а за ней следила ученица.

– С чего они взяли, что ученица следила за парижанкой?

– Сказали, что девочка следовала за ней перебежками, чтобы не попасться на глаза. Служанки подумали, что тут замешаны какие-то секреты, и что по Академии скоро поползут сплетни, поэтому не стали окликать студентку.

– Итак, мне все ясно, – вздохнул Мизинцев. – Ганьон специально ускользнула от нас, вернулась в Академию, чтобы освободить своего подельника Герцога. Бедная ученица узнала о ее намерениях, пошла за ней, и поплатилась жизнью. Как и стражники, ставшие у нее на пути.

– Но куда пропал Герцог, почему он не помог сообщнице? И фамильяр ученицы исчез, а такого быть не может: физическое тело остается на месте, когда дух уходит в забытье.

– Вот и выясните, это ваша работа! – строго возразил библиотекарь. – А парижанку застукали на месте преступления, больше никто не смог бы так мастерски использовать темное заклинание. Господин ректор, – обратился он к Дмитрию, – мы должны принять меры.

Онежский был бледен, но лишь Эно знал, какой огонь кипит в его груди.

– Слишком много совпадений, – настаивал Мизинцев, – настолько, что теперь очевидна ее причастность! Они с Буниным сговорились, и погубили несколько жизней.

Через три часа в камеру вошло пятеро мужчин. Ланж окинула их испуганным взглядом, и попыталась что-то сказать, но наложенное на нее заклинание не пропустило ни звука. Последним появился Онежский.

– Вы подозреваетесь в применении темной магии, убийстве стражей и ученицы Академии. С этого момента вас переводят в тюрьму в Оренбурге. Там вам выделят защитника.

Девушка судорожно дернулась, и, не в силах преодолеть немую вязь, во все глаза смотрела на ректора. Он поднял на нее взгляд, и Соланж обожгло его ненавистью и презрением.

– Уводите.

Второй раз в ее жизни девушку обвинили в убийстве, и заковали в цепи.

Глава сорок первая, рассказывающая о чудовищных условиях оренбургских тюрем

20 декабря 1830 года по Арагонскому календарю

Гастона содержали в отдельной камере, и Ланж сходила с ума, будучи запертой в тесной клетушке с решеткой на единственном окне. Изначально ее посадили в чулан в какой-то деревянной крепости, так как свободных мест не осталось, но среди ночи двенадцатого декабря ее грубо выволокли, и перевели в более просторную камеру. Увы, габариты были ее единственным положительным качеством: ветхие стены раскачивались под напором зимнего ветра, в щели задувало снег, а соседи-арестанты не давали ни секунды покоя, оскорбляя парижанку всеми доступными выражениями.

Но тринадцатого декабря Ланж едва не погибла под завалом, так как стены не выдержали, и обвалились прямо на заключенных. Несколько мужчин погибло, двое сбежали, а Соланж Ганьон оставалось лишь кричать, чтобы ее услышали, и вызволили. Спустя несколько часов девушку все-таки откопали, но не оказали медицинской помощи, а грубо забросили в повозку, и повезли в новую тюрьму.

Вместе с ней перевозили старика, и он поведал ей грустную историю своей жизни, проведенной по большей части в казенных учреждениях. По его словам, заключенных содержали где придется, а имеющиеся тюрьмы строили со всеми возможными нарушениями, из хлама, а не строительных материалов, поэтому побеги и смерть под завалами было распространенным явлением в Оренбургской губернии. В прошлом году Сухтелену пришел приказ навести порядок, и укрепить наконец уездные тюрьмы, только дело продвигалось слишком уж медленно, можно сказать – не сдвигалось с мертвой точки.

– А как же «Проект о тюрьмах» Екатерины Второй? – спросила Ланж. – Я изучала биографию вашей императрицы, я видела этот документ.

Старик обреченно вздохнул.

– Даже в вашем Париже о нем знают, а в нашей губернии скорее рак на горе свистнет, чем чинуши озаботятся о заключенных. Я, голубушка, побывал и в Орской крепости, и в Троицке, и в Челябинске, и нигде не увидел каких-либо улучшений. Мало того, что условия хуже скотских, так еще и набивают в одну камеру столько человек, что дышать невозможно! И мужики, и бабы, и дети – все сидят без разбору, а это, сама понимаешь, чем чревато.

– Какой ужас! – искренне испугалась Соланж, опасаясь, куда ее теперь распределят.

– Спят люди прямо на полу, вповалку, друг на друге. Иногда ночью задавят кого, так утром тело уберут, и все, никаких расследований. Еды тоже не хватает, долго ждать приходится, а о купании и забыть можно. Мне-то, старому, все равно, а таким как ты тяжело приходится.

Когда повозка остановилась, Ланж Ганьон едва сдерживала слезы. Ее бесцеремонно выволокли, осмотрели, и повели в какой-то жуткий хлев, как ей показалось поначалу. Она попросила оказать ей медицинскую помощь, но ее опять втолкнули в темное помещение, и заперли.

– На меня упали стены, у меня болит все тело, – жалобно плакала она у двери, но никто не ответил до самого утра.

Тогда и выяснилось, что ее заперли в Илецком остроге.

Принесенный в камеру завтрак состоял из грязного куска хлеба и воды в допотопной кружке, невозможно воняющей железом. Просьбы Ланж позвать врачевателя или хотя бы дать умыться опять канули втуне, хотя после обвала она была вся в пыли, крови, и действительно нуждалась в лекарской помощи. Наличия уборной, конечно же, для заключенной не предполагалось.

Бедняжке еще многое предстояло узнать об этом месте, но, если излагать кратко, то Илецкий острог был построен на месте старой крепости, где работали соледобытчики. Пятьдесят семь лет назад крепость была разрушена войском могущественного колдуна Емельяна Пугачева, который основательно потрепал Оренбург, прежде чем его схватили. Императрица Екатерина не горела желанием восстанавливать крепость, но ей посоветовали обустроить острог, и ссылать туда бунтовщиков: коли они так отчаянно сражались за оренбургский край, пусть и отправляются в пожизненную ссылку.

Основным промыслом в остроге была добыча соли, и осуществлялась в таких бесчеловечных условиях, что попавшие туда каторжане проживали максимум несколько лет. Их страдания перед смертью были столь чудовищными, что иногда сокамерники из милосердия помогали им предстать перед Богом. Но однажды адский порядок изменился: ходили упорные слухи, что улучшения повлек за собой бунт каторжан, хотя власти опровергали все намеки на неповиновение. В Илецком остроге стали заниматься куда более легкой работой, надзиратели не свирепствовали безбожно, но от репутации им не удалось избавиться, и уже никогда не удастся.

По жестокой иронии судьбы, именно в такое место – кошмар наяву – попала француженка Соланж Ганьон. Она не была ни иноземной шпионкой, ни людоедом, ни убийцей, ни (упаси Боже) декабристом, но вокруг нее сплели такие коварные сети, что только чудо могло помочь ей выпутаться.

Но каким образом приходит чудо – вопрос остается открытым, зато каждый точно знает, что беда не приходит одна...

Примечание автора: Илецкий острог – реально существовавшее место ссылки каторжан, на месте которого сейчас находится колония с неофициальным названием «Черный дельфин». Это самая страшная тюрьма России, с самыми жестокими заключенными и суровыми (порой – бесчеловечными) условиями.

Глава сорок вторая, рассказывающая о торжестве Красной Церкви

24 декабря 1830 года по Арагонскому календарю

Накануне Рождества, в сочельник Ланж Ганьон стояла на коленях в своей темнице, и молилась Красному Богу. После жестких нападок со стороны церковников вера надолго покинула ее сердце, но в отчаянную минуту, когда у нее не осталось ни сил, ни надежды, друзья покинули, а возлюбленный предал – лишь на Всевышнего она могла уповать, лишь он один остался для нее защитником и источником успокоения.

К двери подошли люди, и громко завозились с замком. Девушка хотела верить, что Онежский одумался, выяснил правду, и сейчас ее освободят, но чуда, увы не произошло: взгляд тюремщика не сулил ничего хорошего.

– Пошла, – грубо скомандовал он, хватая ее за локоть. – Тебя ждут.

Соланж возненавидела этого мужлана.

– Надеюсь, это мой защитник. Напоминаю, я – подданная Французской империи, и вы не имеете права обращаться со мной подобным образом! Вы обязаны были уведомить...

– Знаю я, кто ты, – ухмыльнулся тюремщик. – Там как раз твои милые сородичи прибыли. Радуйся, подданная, сейчас тебе помогут!

Неужели не врет? Бог услышал ее молитвы, слава Ему! Губы девушки тронула слабая улыбка, когда она вернула себе надежду, но тюремщик ввел ее в убогое помещение без окон, с единственным длинным столом и несколькими стульями, на которых разместились...

Девушка замерла в двери, скованная ужасом, но стражник толкнул ее кулаком в спину, да так сильно, что она влетела в камеру, и упала на пол. Без малейшего раскаяния тюремщик рывком поднял ее на ноги, и она оказалась лицом к лицу со старым противником.

– Здравствуй, Соланж Ганьон! Отрадно видеть тебя в тюрьме, где тебе самое место. Парижские судьи были мягкотелыми, и вынесли оправдательный приговор, зато посмотри какие разумные и порядочные люди служат в России: они сразу раскусили твою подлую натуру, и воздали по заслугам.

Перед ней на стуле сидел Арман Жиро, назначенный недавно епископом Родеза. Еще со времен судебного процесса в Париже он громче всех кричал о виновности Соланж Ганьон, клеймил ее убийцей, обвинял ее в пособничестве секуляризации, то есть уменьшении роли Красной Церкви в жизни общества. Ее деятельность по защите и расширении прав женщин вызывала у него отвращение, и он не стеснялся называть ее «любовницей Дьявола», «адской гончей», «подлой разрушительницей вековых устоев».

Когда суд ее оправдал, Жиро долго не мог с этим смириться, но зерна его «трудов» дали успокоившие его плоды: общество возненавидело Ганьон, и отреклось от нее. Однако он не забыл о мечте увидеть ее смерть, и был страшно разочарован, когда девушка уехала в Российскую империю. Все эти месяцы он изводился, думая, как до нее добраться, не вредя при этом своей репутации, ибо железные амбиции вели его к кардинальской должности, и он не хотел потерять влияние в погоне за девчонкой.

Но она сама сделала ему подарок, и в тот день, когда пришло известие об аресте Соланж Ганьон в Оренбургский губернии, Арман Жиро самолично отправился в далекие края, чтобы насладиться ее окончательным крахом. «Месть сладка» – читалось на его лице.

Местные церковники с почтением, перерастающим в раболепие, смотрели на важную шишку из Франции, почтившую их захолустную тюрьму.

– Знаете, зачем я здесь? – продолжил он. – Дабы разобраться в ситуации, и помочь, если вы невиновны, либо передать правосудию, если виновны.

Глядя в его неумолимые, сверкающие злобой глаза, Ланж окончательно потеряла любую надежду на спасение. И как так могло случиться, что из всех представителей духовенства прибыл именно он – человек, мечтавший увидеть ее крах больше всех остальных! И почему епископ? Разве это не работа посольства? Но она не стала задавать вопросов, ибо знала, что ее протесты ничего не дадут, а унижаться перед врагом она не станет даже под страхом пыток.

А именно это и планировал Жиро:

– Дабы установить истину, не прибегая к словесным ухищрениям, в которых эта пособница зла нас всех переборет, – он обращался к российским церковникам, – мы прибегнем с старинным методам. Когда-то они служили верой и правдой нашим предшественникам, и лучше других средств помогали находить правду в дебрях лжи и коварства.

Пока его французские помощники готовили орудия пыток, Соланж сменила одежду на просторную холщовую робу. Они полностью подавили ее магию, она не могла сопротивляться и защищать себя, поэтому прилагала все усилия, чтобы не расплакаться, и не выдать страха.

– Забыл передать вам привет от вашего отца, – прошептал оказавшийся рядом епископ. – Приступаем!

Оренбургские церковники видели всякое, недаром их родина была полна каторжан, но им не доводилось использовать щипцы для выдергивания ногтей, тиски, в которых ломались конечности, стойку, на которой несчастных жертв растягивали за ноги и за руки, бадьи с водой для частичного утопления. Сначала они растерялись, и переминались с ноги на ногу, не решаясь возразить французскому епископу: он-то не мог не знать, что инквизицию давно упразднили, и подобные пыточные инструменты также попали под запрет.

Но весь смысл пыток состоял не в установлении правды, а в получении признания: жертвы церковников переживали в их застенках такие муки, что готовы были признаться в чем-угодно, лишь бы избежать дальнейших пыток, и просто умереть.

Глава сорок третья, рассказывающая о роспуске двух факультетов

27 декабря 1830 года по Арагонскому календарю

Спустя два дня после Рождества декан ведяв Чеймарина попросила ректора принять ее после ужина, и объявила о решении мордовских русалок покинуть Академию.

– Я обескуражен, – признался Онежский. – Чем вызвано такое решение? Мы обеспечили достойные условия для вашего народа, чтобы вы жили здесь в безопасности, и обучали своих детей необходимым наукам. Разве мы к вам плохо относились?

– Дело не в отношении, господин ректор, а во лжи и грозящей ведявам опасности. Нам известна правда о мертвецах.

Дмитрий не выказал удивления, но Чеймарина прекрасно ощущала исходившие от него волны горечи и боли. Выглядел он не так, как раньше: под глазами залегли тени, взгляд потерял блеск, лицо осунулось, да и остроумными шутками он больше не сыпал, предпочитая одиночество.

– Хорошо, если вы желаете уйти – я не стану чинить препятствия, однако вы должны понимать, что решение о роспуске факультета находится в ведении попечительского совета.

– Фактически в губернии распоряжается граф Сухтелен. Если он даст соответствующий приказ – мы сможем покинуть Академию хоть завтра. А у вас с ним дружеские отношения, вы можете поспособствовать скорейшему принятию решения.

Ректор внимательно на нее посмотрел.

– Я приложу все возможные усилия, чтобы соблюсти и ваши интересы, и требования закона.

Ведява поклонилась, и оставила его одного.

– Вот же селедка поганая! – прошипел фамильяр Эно. – Никогда мне эти рыбины не нравились, и вот, пожалуйста, они как-то пронюхали о мертвецах, и собрались бежать от опасности.

– Каждый имеет право защищать свою жизнь, а защита Академии – не их призвание. Именно мы, потомки Михаила, должны оборонять губернию от нежити. Хотя мне весьма любопытно, как именно они узнали о мертвецах.

– Ты слишком добр к тем, кто этого не заслуживает, и суров с теми, кто нуждается в милосердии.

– Лучше воздержись от дальнейших комментариев по этому поводу.

– Митя, хозяин мой недалекий, прислушайся к сердцу, оно не солжет.

– Вот как? – рассерженно вскочил Онежский. – Да мне крайне не повезло с женщинами, потому что я всегда слушал сердце, а не разум. Ладно мая мать, я ее не выбирал, но ведь из-за нее погибло предыдущее поколение защитников Исети! Одна женщина погубила столько жизней! А моя покойная супруга? Я любил ее, доверяй ей, как себе, оплакивал, и что в итоге?

– Ее могли подставить, – нахмурился фамильяр.

– Да у тебя один ответ на все: жену подставили, парижанку подставили, но кому это вообще нужно? Ты видел любовное письмо, адресованное моей супруге: возможно, ребенок даже не был моим, и я теперь всю жизнь буду мучиться, и так и не узнаю правду, и жену к ответу не привлеку, разве что на том свете встретимся. Но да ладно, я позволил себе отпустить прошлое, снова поверил женщине, и наступил опять на те же грабли! Только Ланж пошла еще дальше, и вместо супружеской измены я получил измену государственную.

– Не верю я в ее причастность, – тихо прошептал Эно.

– Соланж – убийца, мне не стоило приглашать ее в Исеть. Боже, каким я был дураком!

В новый тысяча восемьсот тридцать первый год они вступили в напряженной обстановке, и уже в первых числах января в Академию прибыл граф Сухтелен по просьбе Онежского. В кабинете помимо ректора и главного библиотекаря сидели четыре декана: оборотень Рыков, витряник Александр Милославский, ведява Чеймарина и маг Дробилин, преподаватель плетения вязи, временно назначенный вместо Бунина.

– Надеюсь, ваша светлость, вы понимаете, что наша просьба обоснована крайней необходимостью, – уверенно вещала русалка. – Мордовские ведявы практически вымерли после завоевания наших земель и свирепствования там Красной Церкви. Пусть на нас больше не охотятся, но ведяв осталось мало, и мы не хотим исчезнуть окончательно, погибнув в когтях мертвецов.

– Мы тоже планируем покинуть Академию, – улыбнулся Милославский. – На свете осталось не так много витряников, и мы были рады возможности жить здесь в спокойствии и безопасности, но нависшая над Исетью угроза не оставляет иного выбора, кроме как найти новое пристанище.

– Почему бы вам не уведомить императора о происходящем? – спросила Чеймарина. – Мертвецы угрожают безопасности не только этого города, но и всей губернии.

– Ах, как вы наивны! – насмешливо вздохнул витряник. – Не думаю, что стоит надеяться на умеренность притязаний нежити. Захватив Оренбург, они пойдут дальше, превращая всю империю в край мертвецов.

Граф кашлянул, прерывая назревающий спор.

– Поверьте, в тайной канцелярии знают обо всем происходящем здесь.

– Неужели? – удивился Дробилин.

– Именно за этим меня и прислали сюда, назначив губернатором, чтобы я противостоял угрозе, но сам император не будет вмешиваться, дабы не раскрывать правду общественности. Представьте, какая паника поднимется в народе, да и соседние державы в один голос объявят нас приспешниками Дьявола. Мы много лет налаживали международные связи, отмывались от репутации отсталого и полудикого государства, и, если кто-то прознает, что у нас завелись мертвецы – Российская империя превратится в страну-изгоя. Либо же европейские державы объединятся против общей угрозы, и пойдут на нас крестовым походом, уж Красная Церковь об этом позаботится, не сомневайтесь.

На несколько минут в кабинете повисла гнетущая тишина.

– Как серьезно обстоят дела, – первым в себя пришел Милославский, – кто бы мог подумать! Но да это не меняет факта, что здесь опасно, и мы не желаем подвергать риску свой вид. Прежде чем церковники признали право магов и прочих наделенных даром существ на мирное сосуществование с простыми смертными, на нас охотились, как на животных, и от витряников осталась лишь горсть, рассеянная по всему свету. Я не стану подставлять под удар наших детей, поэтому прошу распустить факультет, и дать нам уйти.

– Как пожелаете, – голос графа Сухтелена не выражал никаких эмоций. – Обещаю разрешить данный вопрос в ближайшее время, а вы, надеюсь, не станете распространять секретную информацию.

Когда посторонние покинули кабинет, губернатор с досадой ударил кулаком по столу.

– Вот же черт! Роспуск двух факультетов не останется незамеченным: готов биться о заклад, сюда и комиссия нагрянет, и бульварные газетенки наперебой будут строчить статьи о захолустной Академии и губернаторе, неспособном справляться с доверенной ему работой.

– Они пытаются защитить своих детей, – устало возразил Дмитрий.

– После всего, что мы для них сделали, они должны были встать вместе с нами на защиту всех детей, – злобно пробурчал Илья Мизинцев.

– Трусы, и этим все сказано, – согласился декан оборотней.

– Ну ладно, меньше людей – меньше предателей, – граф поднялся. – Мне уже пора, предстоит много работы. И, кстати, – добавил он, глядя на ректора, – мне только сегодня стало известно, что к нам из Франции прибыл епископ, и с самого Рождества допрашивает мадмуазель Ганьон.

– Странный выбор, – невозмутимо ответил Онежский. – Я думал, они пришлют кого-нибудь из посольства.

– Учитывая ее прошлое, удивляться не стоит. А знаете, как мне об этом стало известно? Получил письмо от наших церковников: они в ужасе просят предпринять что-нибудь, ибо французский служитель милосердного Бога подверг девушку пыткам.

– Каким еще пыткам? – глупо переспросил Дмитрий.

– Могу дать почитать письмо, – усмехнулся Сухтелен, – там все описано в таких красках, что в ближайшее время я буду бояться спать по ночам.