Текст книги "Исетская Академия. Дневники мертвеца (СИ)"

Автор книги: Анна Левин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава сорок четвертая, рассказывающая о любви и мести епископа Жиро

7 января 1831 года по Арагонскому календарю

– Кажется, она потихоньку оживает.

– Хорошо, дай ей еще того отвара! – произнес знакомый мужской голос.

– Нет, много нельзя. Пусть лучше спит, сон лечит.

Соланж попыталась открыть глаза, пошевелить рукой, сделать хоть что-нибудь, но ее тело не подчинялось командам мозга. Тогда она расслабилась, пытаясь восстановить последние воспоминания, но под воздействием отвара провалилась в глубокий сон.

И виделся ей Париж, родной любимый город с дорогами из брусчатки, тесно застроенными улочками, богатыми дворцами, жалкими трущобами, самодвижущимися экипажами, роскошными парками, театрами, казино. Все было таким знакомым, что на секунду ее сердце переполнилось безграничной радостью, но потом она увидела саму себя со стороны, и поняла, в какой кошмар на самом деле попала.

Это был день ее задержания после смерти Флер Андре.

Толпа зевак перешептывалась, тараща глаза на известную наследницу рода Ганьон, великолепную Соланж, которую вели двое жандармов. Сначала они подумали, что на нее напали, ибо одежда ее была изрядно потрепана, и на лице проступило несколько порезов, однако следом вынесли упакованное тело, и голодранцы наперегонки бежали по улицам Парижа, разнося новости об убийстве и, что самое поразительное, о предполагаемой убийце. Не осталось ни одного дома, ни одной таверны или великосветского салона, где не обсуждалась бы Соланж Ганьон.

Девушка снова оказалась в той камере, и смотрела на саму себя, на свои ошеломленные глаза, дрожащие губы, крепко сцепленные руки, и вспоминала, как ей было страшно. Гастон находился рядом, но его приковали к стене ошейником, который подавлял магический резерв. Фамильяр пытался докричаться до нее, призывал взять себя в руки, но хозяйка не реагировала.

Картинка резко изменилась, и Соланж увидела себя в допросной. Перед ней сидели церковники, грозя карами, и призывая раскаяться, признаться в убийстве, понести заслуженное наказание, очистив душу перед Богом и совесть – перед обществом. Она возражала, настаивала на своей невиновности, требовала провести расследование, но ее грубо перебивали, не желали слушать, коверкали ее слова, и в искаженном виде заносили в протокол.

На следующий день на допрос явился всего один церковник – Арман Жиро, и долго сверлил ее взглядом, не произнося ни слова. Соланж понимала, в какой переплет угодила, у нее не оставалось моральных сил для борьбы, но на остатках своей гордости она держала лицо, не показывая, как ей страшно.

Арман не увидел ее внутренней боли, а спокойный уверенный вид вызвал в нем лишь ненависть и негодование. Эта девушка давно была ему как кость в горле, потому что отстаивала права женщин в обществе, и преуспевала за счет своей популярности и постепенного отдаления французов от религиозности. Но теперь она попалась, ее жизнь висела на волоске, а она по-прежнему смотрела гордо и повелительно, будто королева на бунтовщиков.

Но в чем он не желал себе признаваться, так это во влечении, которое пыталось одержать над ним верх. Как церковное лицо, он должен был быть свободным от уз плоти и мирской суеты, и отчаянно презирал себя за любое отклонение от принесенной когда-то клятвы. Однако же недаром о мадмуазель Ганьон говорили, что ее можно либо любить, либо ненавидеть, и Жиро питал к ней сразу оба этих чувства, то мечтая о ней, то желая ей смерти.

Сейчас она была в его руках: он мог и погубить ее, и спасти, но один лишь взгляд на девушку давал понять, что она скорее умрет, чем примет от него помощь. Это заставляло кровь бурлить в венах, от осознания, что даже проиграв, она оставалась победительницей.

И Арман не стал предлагать ей спасения, наоборот, клеймил убийцей и позором всего человечества, угрожал, что дело всей ее жизни загублено, всеми возможными методами поливал ее грязью, но так и не добился ответной реакции. Она смотрела ему прямо в глаза, и ее высокомерный взгляд выражал лишь презрение. Щеки не краснели, то есть она даже не испытывала гнева! Ей было совершенно наплевать на распинавшегося церковника, и, устав выставлять себя дураком, он поспешно покинул тюрьму, проклиная, но по-прежнему видя ее ясные голубые глаза и манящие пухлые губы.

Соланж не догадывалась, в какие дебри завело мысли церковника: в ее голове набатным колоколом звучали его слова, и она почувствовала полный крах своей жизни. Отец отказался от нее, друзья отвернулись, Академия Борре отреклась от любых связей с девушкой, которую еще совсем недавно хотела принять на пост ректора. Еще и Арман Жиро продемонстрировал, что Церковь включилась в игру, намереваясь стереть ее с лица Земли.

Тогда она и приняла решение уйти из жизни, чтобы сделать это по-своему, в последний раз показав всему миру, что мадмуазель Ганьон так и осталась непокоренной.

Нынешняя Соланж, смотревшая во сне на себя прошлую, закрыла рот рукой, пытаясь подавить рыдания от представшей картины. Зато теперь она понимала Гастона, почему он долгое время обижался и не доверял ей: Ланж сняла прочный пояс с талии, встала ногами на стол, сделала петлю, перекинула через балку, и затянула ее вокруг шеи так, чтобы не осталось ни малейшего шанса выжить. Пес в это время выл рядом, рвался с цепи, умолял ее одуматься, но ей не нужна была жизнь, в которой не осталось надежды: ее предали близкие люди, у нее отняли мечты. Она толкнула стол, выбивая его из-под ног.

Глава сорок пятая, рассказывающая о неразрешенном вопросе

11 января 1831 года по Арагонскому календарю

С трудом разлепив веки, девушка увидела над собой скошенный свод, не похожий на острог, в котором ее держали. Попыталась подняться, но со стоном опустилась на ложе, и вцепилась руками в меховую накидку.

– Тише, красавица, не спеши, ты еще слаба.

Этот голос она уже слышала.

– Помнишь меня? Не бойся, я не причиню тебе вреда. Вот, выпей воды.

Приподняв ей голову, женщина поднесла к ее губам чашу, и девушка с жадностью выпила все до последней капли.

– Еще, – хрипло попросила она.

– Сейчас, осторожно, не торопись.

Придя в себя, Соланж Ганьон поняла, что находится в казахской юрте – традиционном разборном жилище кочевников, с деревянными решетчатыми стенами, укрытыми изнутри кибитки коврами, а снаружи – войлоком. Жерди, составляющие купол, упирались в шанырак – отверстие в середине купола, необходимое для освещения и вентиляции, только сейчас оно было прикрыто, чтобы защитить помещение от холода и снега. Пол был устелен коврами, в центре (прямо под шаныраком) стоял стол, а вокруг него лежали подушки для приема гостей. Вдоль стен располагались шкафы и сундуки, напротив входа стояла кровать на высоких ножках, отделенная от общей зоны малиновой занавеской с кисточками.

– Крепко же тебе досталось! – произнесла незнакомка. – Мы потратили столько магии, а ты никак не приходила в себя! Хотя мы-то исцеляли тело, но основную боль приняла на себя душа.

Голосовые связки еще не подчинялись, но Ланж попыталась улыбкой отблагодарить добрую женщину. Та улыбнулась ей в ответ, и тогда парижанка вспомнила, что уже встречалась с ней недавно.

– Вы... торговка... на ярмарке.

– Верно, красавица, я еще подарила тебе амулет. Только он должен был отогнать от тебя мертвецов, а на живых негодяев не действовал! Вот и попала ты в руки чудовищ похуже нежити.

И тогда память услужливо вернула все, что Ланж благополучно забыла. В ее глазах отразился такой ужас, что казашка прытко вскочила за каким-то отваром.

– Нельзя тебе волноваться, пей, пей давай!

– Нет, – отказывалась девушка, – нет, где Гастон? Где мой фамильяр?

Дверь открылась, и Соланж затихла, увидев вошедшего.

– Здравствуйте, мадмуазель Ганьон. Рад, что вы выжили вопреки мрачным прогнозам Данары.

Иван Бунин смотрелся весьма оригинально в традиционном казахском костюме, с отросшей бородой и тюбетейкой на голове. Однако его наряд настолько противоречил славянской наружности, что Ланж расхохоталась.

– Тише, – пыталась ее успокоить Данара.

– Ей просто понравилась моя обновка, – улыбнулся Бунин. – Видите, какие эти кочевники модники! Вряд ли вы встречались с подобным в Париже.

Успокоившись, Соланж потребовала немедленно все объяснить.

– Позже, ты только очнулась, нельзя тебе волноваться! – возражала Данара. – Еще успеете наговориться.

– Подожди, ей действительно лучше сразу все узнать. Только позвольте мне начать издалека, – сказал бывший декан, обращаясь к девушке, – чтобы не осталось не проясненных моментов.

– Хорошо, внимательно слушаю.

– В тот день, когда меня задержали, я не смог убедить Онежского в своей невиновности, да и не доверял ему. Думал, он специально решил всех собак на меня перевесить.

– Касательно собак, – перебила его Ланж. – Где мой фамильяр?

– Подождите, мадмуазель, мы еще к нему вернемся. Итак, Онежский и Рыков допросили Герцога, который заявил, что я являюсь предателем, служу Маре и планирую захватить власть в Академии. Разумеется, это ложь. Я даже не видел эту мертвечину, и никогда не встал бы на ее сторону. Однако мне хватило мозгов догадаться, кем являются студенты Герцог и Окская, я поверил в существование иных форм жизни, неведомых нам доселе, провел полное расследование, узнав, что многие в Академии в курсе происходящего, и дал себе слово, что в одиночку буду защищать детей от лесных тварей.

– Зачем вы тогда меня привлекли?

– Я не собирался, но в тот вечер в подземелье Диана напала на вас, и я был вынужден вмешаться. К тому же вы упорно лезли во все неприятности, так что пришлось сблизиться с вами, чтобы присматривать.

– Да, и для этого вы завербовали ученика Бравадина.

– Мальчишка влюбился в вас, всюду ходил за вами хвостиком, и я решил использовать его для вашей защиты, – без обиняков заявил Бунин, глядя, как щеки Соланж наливаются краской. – К тому же он по незнанию мог ввязаться в беду, например, подраться с Германом Герцогом, как сделал это, когда вас оскорбил другой ученик, Олег Кумцев, помните?

Только теперь Ланж в окончательной мере поняла, что Борис оттого и задирал ее сначала, что влюбился. И потом она вечно натыкалась на него по всей Академии, и думала, что он следил за ней из вредности, а оказалось – по просьбе декана, чтобы защитить! И с Кумцевым подрался, когда тот оскорбил ее на занятии! Боже!

– Но чего я не ожидал, – продолжал Бунин, – так это его вмешательства после моего задержания. Парень оказался смельчаком, и вызволил меня из темницы. Я понимал, что мне нельзя оставаться в Академии, но и брать с собой ребенка не хотел, поэтому оглушил, и отнес его на несколько этажей выше, спрятал в одном тупике. Уже выбравшись на свободу, я узнал, что Бравадина нашли в темнице на месте преступления.

– Но это же получается...

– Что в Академии действительно есть предатель! Он проследил за нашим глупым Борисом, позволил мне беспрепятственно уйти, чтобы все считали мою вину доказанной, и не искали других сообщников Мары. Он же нашел Бравадина, и перенес обратно в темницу, чтобы Онежский нашел парня, и допросил. Ну а дальше, дорогая мадмуазель, начинается самое интересное.

– Вы часом не о тайнике? Как вы могли так меня оболгать!

Бунин грустно вздохнул.

– Ваш упрек несправедлив. Я действительно отвел парня к тайнику, но сказал ему, что это секретное место, о котором никто не знает, и в котором он может спрятать все, что угодно, если однажды появится необходимость.

– Однако он рассказал об этом иначе! Заявил, что я там прятала дневник.

– Знаю, мне доложил один информатор из Академии. Я был удивлен, но в искренность этого союзника верю. Не перебивайте, мадмуазель, вы скоро познакомитесь. А пока что дайте мне объясниться. Итак, парень сказал, что вы прятали рукопись мертвеца в том тайнике, а потом Онежский обыскал вашу комнату, и нашел посылку с запиской, якобы написанной мною. Понимаете, к чему я клоню?

– Нет, – честно ответила Соланж.

– Я не писал никакой записки! Вы отдали все дневники, которые нашли, и не скрывали ничего от ректора, я уверен в вашей порядочности. И мы с вами не состояли в сговоре, я не приказывал вам отправлять рукопись по неверным адресам. Значит, кто-то подделал мой подчерк, и весьма искусно, раз даже Дмитрий обманулся.

– Боже милостивый! – воскликнула парижанка. – Предатель от вашего имени писал записки Борису Бравадину!

– Уверен, так и было. Поэтому студент ничего не заподозрил, ибо знал мой подчерк. Но это я понял слишком поздно, когда сбежал из темницы. Меня преследовали, я скитался, прятался, едва оторвался от погони, и был почти при смерти. Если бы не доброта Данары...

Казашка улыбнулась.

– Мы всегда помогаем людям, попавшим в беду.

– Я попросил ее найти вас на ярмарке, и передать амулет, а, когда нам стало известно о вашем заключении под стражу, мы подкараулили конвой, доставлявший вас к железнодорожной станции, и напали. Вот, кстати, амулет, – смущенно сказал Бунин, вытаскивая из кармана талисман.

– Спасибо вам большое! Я так виновата перед вами!

– Ну что вы, мадмуазель, перестаньте!

– О нет, позвольте же мне справедливо осудить себя! Я подозревала вас, и не соотнесла все неточности в обвинениях, хотя могла бы.

Мужчина взял ее за руку.

– Это не ваша война, мадмуазель. Вы не должны были столкнуться с этим злом, и из-за наших ошибок вы больше всех пострадали.

Воспоминания перенесли ее в острог, в красках оживляя перенесенные ею пытки. И снова она осознала, что рядом нет Гастона.

– Господин Бунин, так где мой фамильяр? Почему он не со мной?

– Потому что мы его не нашли.

– Что? – вскричала Ланж, подскакивая на постели.

– Успокойтесь, вам нельзя вставать.

Бунин с Данарой вдвоем пытались уложить девушку, пока она изо всех сил сопротивлялась, крича и угрожая всем на свете. Она действительно готова была немедленно мчаться в острог за Гастоном, но сама не поняла, как оказалась рыдающей в объятьях бывшего декана.

– Прошу вас, не стоит так реагировать, – успокаивал он. – Я уверен, с ним все в порядке. Его не было тогда с вами, видимо, его перевозили отдельно. Мы пытались найти Гастона, но безрезультатно.

Фамильяр Бунина – рыжий кот с разорванным ухом – тыкался пушистой головой в Соланж, словно подбадривая, и она успокоилась лишь тогда, когда пообещала себе найти Гастона живым или мертвым. В последнем случае она отомстит всем причастным, и не побрезгует даже темными заклинаниями. На войне как на войне!

– Теперь у нас остался неразрешенным один вопрос! – сказала она, придя в себя. – Кто на самом деле предатель?

– Нужно это выяснить, иначе нам с вами никогда не удастся обелить наши имена, а я не хочу закончить свою жизнь в бегах.

Глава сорок шестая, рассказывающая о тонкой разнице между спасением и похищением

18 января 1831 года по Арагонскому календарю

Мохнатая мордочка Эно была первым, что увидел Гастон, когда открыл глаза. Он подумал, что попал не в забытье, куда отправлялись после смерти все фамильяры, а в рай, однако рядом с черным котом появилось лицо ректора, и тогда Гастон понял, что ошибся с преждевременными выводами.

– Ты жив! Слава Богу! – взволнованно сказал Онежский. – Где Соланж? Ты помнишь, куда делать твоя хозяйка?

– Подожди, Митя, он еще слишком слаб, – шипел Эно.

– Соланж в беде, мы должны найти ее, пока не стало слишком поздно.

– Фамильяр прав, – вмешался третий присутствующий, и Гастон с трудом опознал графа Сухтелена.

– Да как вы не понимаете! – кричал Дмитрий. – Ее уже несколько недель никто не видел! Вдруг ее вывезли в Париж, или схватили мертвецы? Бунин-то на свободе, и его подручные Герцог и Окская. Они могли сдать ее Маре.

Губернатор попытался его вразумить.

– Епископ был в такой ярости, что я готов поверить в искренность его злости. Девушка ускользнула от них, об этом можно не беспокоиться. А вот если она в руках мертвецов... Не думаю, что ей причинят вред. Бунин знает о ее ценности для тебя, и скорее станет использовать как рычаг давления. Она жива, поверь мне.

– Так почему Бунин до сих пор не объявился с требованиями? – со смесью гнева и надежды спросил Дмитрий.

И Сухтелен не подвел:

– Выжидает момента, но с этим мы разберемся. Главное – что она далеко от церковников.

Гастон глухо заскулил.

– Тебе больно? Где? – тут же всполошился Эно.

– Ланж, моя Ланж, – заплакал фамильяр. – Почему я здесь один?

Губернатор присел с ним рядом, с жалостью рассматривая пса. Когда его нашли, его лапы были переломаны, все тело изодрано, и Сухтелен сдерживал свою ярость как мог, видя, что сотворили с фамильяром на территории его губернии. Конечно, в тюрьмах порой применяли запрещенные методы, да и проблем с местами заключения было навалом, но использовать столь жестокие пытки на женщине и ее фамильяре было событием из ряда вон выходящим.

Он едва не пинками выгнал французского епископа из Оренбургской губернии, игнорируя проклятия и угрозы, но к тому времени парижанка уже исчезла, а ситуация с ее фамильяром вызывала смутные подозрения. Епископ высокомерно заверил, что Гастон пропал вместе со своей хозяйкой, но граф не был дураком, и выяснил, что их содержали раздельно, и во Францию также собирались доставить разными путями. На момент, когда мадмуазель Ганьон исчезла, ее фамильяра еще не вывезли из Илецкого острога, соответственно, Гастон по-прежнему находился в руках епископа, и губернатор решил любой ценой его вызволить.

Эта затея была рискованной, тем более он и так изрядно испортил отношения с французским представителем, и не хотел чернить репутацию еще больше. Единственным выходом стало похищение, и Сухтелен расхохотался, подумав, что за последнее время все перевернулось с ног на голову, и он уже не знал, кто предатель, а кто друг. Вроде бы Ганьон обвинили в убийстве, а теперь он рисковал своей графской честью ради спасения ее фамильяра. Да и была ли она виновна...

Тогда все казалось очевидным, но чем больше он об этом деле думал, тем больше видел странностей. Выслушать бы девушку, ее версию событий, но она бесследно исчезла, и, если Ганьон окажется невиновной, получится, что они, мужчины, защитники Исети погубили ее. Жить с таким позором Сухтелен не смог бы, поэтому решил во что бы то ни стало докопаться до истины.

Тем вечером, когда под покровом ранних сумерек нанятые епископом люди вывозили Гастона из убежища, на них напали кочевые разбойники. Они быстро скрутили наемников епископа, вытряхнули их кошельки (а награду за доставку фамильяра француз выдал им знатную), отобрали израненного пса «на прокорм своим ручным волкам», и были таковы.

Среди тех разбойников, естественно, присутствовал разряженный граф, и он безумно хотел предъявить обвинения епископу в совершенных им на российской земле зверствах, но не решился, дабы не выдавать своего участия. Сам Арман Жиро убрался на родину, и помалкивал, так как тоже скрывал свое участие в незаконной попытке вывоза чужого фамильяра.

– Вот так мы и спасли тебя, путем похищения, – подытожил свой рассказ Сухтелен. – Местонахождение мадмуазель нам пока неизвестно, но, как я и сказал, мы ее обязательно найдем. А пока ей лучше не показываться, так как на ней по-прежнему числятся обвинения в убийстве.

– Она никого не убивала! – гневно вскричал Гастон. – А вы нам и шанса не дали оправдаться, сразу наложили немое заклинание, лишив возможности говорить, и отправили в тюрьму. Да мы в таком аду побывали, что даже смерть по сравнению с ней – милосердие!

– Гастон, я крупно ошибся, – искренне сказал Онежский.

– Не надо, – перебил фамильяр ректора. – После того, что мы пережили, Ланж никогда вас не простит.

Хотя эти слова были сказаны после сильнейшего морального потрясения, Дмитрий понял, что Гастон сказал правду. Ланж великодушна, но пытки по его вине всегда будут стоять между ними, и этого уже не исправить.

Глава сорок седьмая, рассказывающая о разговоре в доме губернатора

25 января 1831 года по Арагонскому календарю

Хотя Соланж с Гастоном были разлучены, они чувствовали, что оба живы, и набирались сил, прежде чем снова вступить в игру.

После спасения фамильяра граф Сухтелен забрал его к себе домой, побоявшись оставить беднягу в Академии. Супруга его, Варвара Дмитриевна, все равно не проживала с ним под одной крышей: то и дело до него доходили новые слухи о распутстве любезной женушки, что сводило его с ума от горя и осознания своего позора. Увы, общество связывало с ней его имя, и каждый раз, когда злые языки прохаживались по очередному ее голубку или незаконнорожденному ребенку, заодно всплывали толки о бесчестье графской семьи. Развестись бы с ней, и пусть катится к черту!

Павел Петрович вздохнул, разжимая кулаки, и снова перевел взгляд на спящего Гастона. Его собственный фамильяр – ворон Юлих – ласково клюнул мужчину за палец, почувствовав мысли своего хозяина.

– Не расстраивайся, друг! Все еще наладится.

– Ничего уже не наладится, – грустно покачал головой Сухтелен. – Она погубила меня, втоптала мое имя в грязь, от которой мне не отмыться. Как же перед отцом стыдно!

– Сейчас это не главная наша забота. Знаешь, история запоминает основное, что было в человеке. Тебя запомнят славным воином, преданным своей родине, умным и прогрессивным человеком, достойным губернатором.

Хоть они и говорили шепотом, но все-таки разбудили Гастона.

– Ваша светлость, – поздоровался лохматый фамильяр.

– Как ты себя чувствуешь?

– Знаете, гораздо лучше, – серьезно ответил Гастон. – Все эти дни я валялся, как бревно, и у меня не было возможности выразить вам заслуженную благодарность. Позвольте это сделать сейчас!

– Все в порядке, я понимаю. Дмитрий рассказал, что ты потерял почти всю свою магию, когда спасал мадмуазель Ганьон еще в Париже. Поэтому сейчас твое исцеление заняло так много времени.

– Ему стоило лучше хранить доверенные ему тайны, – нахмурился Гаст.

– Не будь так строг к Онежскому. Он любит твою хозяйку, и очень переживал о вас, когда нам стало известно о появлении здесь епископа Жиро.

– Да, но сначала он отдал нас в руки палачам, а потом удивился, как же такое могло произойти!

– Послушай, я понимаю, через что вам пришлось пройти, но проблема в том, что девушку обвинили в убийстве, и она по-прежнему под подозрением.

– Это ложь, она не убивала ребенка!

– Тогда расскажи мне все без утайки. Ты знаешь, в чем ее обвиняют: в освобождении Германа Герцога, убийстве стражников и ученицы.

– Все было не так. Та студентка, Алия, на ярмарке попросилась вернуться обратно: ей после съеденных пирожков и блинов понадобилось в дамскую комнату. Ректор одобрил, и мы поехали на санях в Академию, где каждый отправился по своим делам. А потом примчалась испуганная Алия и сказала, что подслушала разговор оборотня с его фамильяром, решивших вытащить Герцога из заточения. Соланж приказала ей бежать за помощью, а сама отправилась в подземелье. Мы уже почти добрались, как в спину нам полетела боевая вязь. Хозяйка сразу потеряла сознание, а я увидел ухмылявшегося Германа. Перед обмороком я ощутил еще чье-то присутствие.

– Чье?

– Не знаю, не рассмотрел. Но, кажется, это был фамильяр. Когда Ланж пришла в себя, то увидела тело девочки, подошла к ней, и тут появились стражи Академии, и оглушили нас повторно.

– Как странно! – произнес граф, когда Гастон завершил свой рассказ. – Получается, Алия не отправилась за помощью, а последовала в подземелье за вами. Но зачем?

– Похоже на то, что ее отправили заманить мадмуазель к тюремным камерам, – выразил свое мнение фамильяр Юлих. – Возможно, оборотень вырвался из заточения, и использовал случайно подвернувшуюся девочку, чтобы она привела к нему Соланж Ганьон.

– Неестественное совпадение, – возразил Сухтелен. – Из всех обитателей Академии нарваться на ученицу, с которой мадмуазель только что прибыла с ярмарки...

– Вот же черт! – неожиданно вскричал Гастон. – Они там ее и словили!

– О чем ты? – недоуменно спросил граф.

– На ярмарке! Это все организовала Диана Окская, она давно была влюблена в Германа Герцога, и пошла бы на все, лишь бы его вызволить! Представьте, что она пробралась на ярмарку, где и без того полно людей, схватила там Алию, угрозами или ласковыми речами убедила освободить Герцога, а тот, когда выбрался на свободу, приказал привести к нему Соланж! Он ведь давно ее преследовал, и явно захотел отомстить, переведя подозрения с себя на нее. Только у него хватило бы жестокости убить Алию!

Граф с фамильяром некоторое время обдумывали услышанное, после чего ворон заметил:

– Теория интересная, но слишком много странностей. Например, как Алия могла выпустить Германа Герцога? Получается, это она убила стражников, но каким образом? Девочка не справилась бы.

Гастон затряс головой, покрывая лежанку рыжей шерстью.

– Нужно подумать, – пробормотал он. – Возможно, Диана подсказала ей, как обезвредить охрану, но не стала упоминать, чем это обернется для магов. Окская уже пыталась убить Ланж во время практики, все это видели. Она обезумела, потеряла контроль над собой, как Флер Андре когда-то.

– Знаете, что мне кажется, – прокаркал Юлих. – В Академии по-прежнему находится предатель. Либо мы ошиблись на счет Ивана Бунина, либо их изначально было несколько.

Сухтелен поднялся, и прошелся по комнате.

– Окская после смерти стала непредсказуемой, чего стоит ее нападение во время урока. Да, вы оба правы, в освобождении Герцога прослеживается элемент непродуманности, импульсивности. Не знаю, что она задумала изначально, но оборотень, вырвавшись на свободу, поменял план, заставив Алию привести в подземелье мадмуазель Ганьон.

– Если бы вы сразу дали нам шанс объясниться! – с горечью ответил Гастон.

– Мне правда очень жаль! Я допустил ошибку, и опозорил свое имя, позволив причинить вред невиновным. Теперь я отчетливо вижу, что вы непричастны к убийствам, и я обещаю тебе, Гастон, две вещи. Во-первых, я не успокоюсь, пока не очищу имя твоей хозяйки от клейма преступницы. Во-вторых, больше ни один человек во вверенной мне губернии не переживет подобного!

– У вас благородные намерения, ваша светлость. Буду рад, если вы преуспеете.

– Поверь, я давно над этим работаю, но до ситуации с мадмуазель Ганьон я и не подозревал, насколько все плохо, – от злости граф скрипнул зубами. – Больше никаких ссыльных в нашу губернию, хватит уже превращать ее в край каторжан! Как только я думаю, какое соотношение преступников в нашем крае с образованными людьми, мне становится плохо от страха за будущее Оренбурга!

Гастон задумчиво почесал лапой за ухом.

– Тогда вам стоит позаботиться не только о состоянии тюрем, но и об образовании для масс. В Исетской Академии обучаются маги и представители других волшебных рас, но для простых смертных здесь не так много учебных заведений. Для женщин – так ни одного.

– Поэтому я и решил открыть особое отделение для девушек при Неплюевском училище, даже дом для этого купил. В следующем году, даст Бог, девушки будут получать образование. А нескольких казахов я и вовсе в Казань отправлю, пусть обучаются. Надо насаждать образование, пока губерния не превратилась в край преступников и дураков! И связи стоит наладить с другими губерниями, чтобы наша Россия была едина во всех планах. После положительного опыта с местной ярмаркой я испрошу дозволение устроить их по всей губернии, и мы пригласим к нам губернаторов из Твери, Калуги, Казани!

Гастон всем сердцем желал ему удачи, видя перед собой великолепно образованного, преданного своему делу человека широких взглядов. Его намерения были полны светлой надежды и веры в отечество, но фамильяр много столетий являлся представителям рода Ганьон из забытья, видел много и достойных, и подлых людей, и знал, что вторые всегда побеждают, а первые – долго не живут.