Текст книги "Любовь 50+ (СИ)"
Автор книги: Анна Корнова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)
Глава 16
– А ты что? Была довольна встречей с супругом? – продолжала выяснять Людмила.
– Мил, ты же знаешь, чем такие встречи кончаются. Переругались с ним. Потом ещё я упала. Хорошо, прохожий подобрал, в травмпункт отвёз. Вот лежу теперь, лёд прикладываю к ноге.
– Ты ходить-то можешь?
– Хожу потихоньку. Сашка меня из травмпункта забрала, потом костыли локтевые привезла, хотела ночевать остаться, но я её прогнала.
– Я к тебе завтра утром приеду, поесть привезу.
– Приезжай, только ничего не вези. У меня еды полно.
– Как у тебя всё складно! Еды полно, мужиков полно, а тут – ни ролей, ни любви.
– Мил, о какой ты любви говоришь? Нам шестой десяток. И мужиков я исключительно как врач интересую.
– Только не надо цитировать мне своего супруга-идиота про климакс и внуков. Нормальная у нас будет любовь, главное, встретить правильного мужика.
Люба ничего не ответила, она много лет была уверена, что встретила самого правильного, а вот чем закончилось. Она лежала в неудобной позе, высоко положив ногу на валик из одеяла. Оставалось так лежать ещё пять минут, а потом можно будет снять лёд с отекшей ступни и лечь поудобнее. И так надо будет лежать ещё две недели, как предупреждал Памазан.
Повеяло тоской: завтра воскресенье, приедет Мила, отвлечёт от негатива, а вот в понедельник Любовь Александровна не пойдёт на работу и будет лежать в кровати наедине со своими мыслями. Работа весь этот месяц спасала, отвлекала от обиды. Единственный плюс – не надо будет, сталкиваясь с Махотиной в коридоре отделения, прятать руки в карманы халата, чтобы скрыть дрожь в пальцах.
Утром позвонил Костюк:
– Люб, помнишь Василия? На дачу к Ваньке Костыреву приезжал.
– Помню. Я его недавно у магазина встретила.
– Во как вас судьба сводит. Кстати, ты как уехала, он про тебя расспрашивал. Роковая ты красотка, Филимонова.
– И ты дал ему мой телефон.
– Нет, не дал, потому что он и не просил. Но думаю дать, пусть с тобой свяжется. Его тёще консультация нужна. Там какие-то мутные случаи.
– В смысле, мутные случаи?
– В смысле нестарая ещё тётка, а уже полный терапевтический букет.
– Это с какого возраста тёщи старыми считаются? Со ста лет? С девяноста?
– Да она нас немногим постарше. Во всяком случае выглядит неплохо.
– Это у него жена такая молодая? А с предыдущей что?
– Люб, не переводи на свою любимую тему про брошенных жен. Предыдущей не было. Васёк никого не бросал, ни с кем не разводился, он холостяк со стажем. Мы с Ванькой думали, что он никогда не жениться. А вот на пятом десятке встретил юную-нежную. Два года не прожили, и она в аварию попала. Теперь вот у него только тёща осталась. Та, как дочь похоронила, посыпалась. Ну, это и понятно.
– Чем в испорченный телефон играть, пусть мне эта тёща сама позвонит, объяснит, что и как.
– Договорились. До завтра!
– Завтра я на работу не приду. У меня больничный.
– Чем болеешь?
– Неудовлетворённостью личной жизнью и подвывихом костей стопы.
– Неудовлетворённость и у меня есть, но больничный почему-то ни разу не предложили.
Домофон сообщил о приходе Людмилы.
– Валер, я поковыляла дверь открывать. Подруга приехала. Кстати, подруга моя тоже личной жизнью неудовлетворённая и мечтает о знакомстве с мужчиной твоих лет и внешности. Красавица. Актриса.
– Красавица? Да ещё и актриса? Не, Люба, в моём возрасте хочется чего-нибудь попроще, не энергозатратного.
Люба возражать не стала, может, и она, не давая себе отчёта, шарахнулась от Славы именно потому, что испугалась яркой харизмы красавца художника. Ей хотелось ясности и простоты, хотелось тихой гавани.
Людмила принесла набитый доверху пакет:
– Вот, всё что нужно для поддержки больного друга.
– Мил, ну зачем! Вчера Сашка с Артёмом мне холодильник забили. И доставка существует.
– Это ты так спасибо мне говоришь, неблагодарная подруга?
– Извини. Просто твоих сил и денег жаль.
– Спишем твою неблагодарность на стресс из-за полученной вчера травмы, – Мила извлекла из пакета адыгейский сыр, зелень, фрукты, бутылку Лыхны. – Вот, самое необходимое для выздоровления. У тебя ведь французское и итальянское, а для укрепления здоровья лучше абхазского вина ничего нет. Когда мы с Сорокиным в Абхазию ездили, там…
Люба много раз слышала эти рассказы про красоты горного края и про нежное начало романа с Сорокиным. Мила любила вспоминать, как красиво начинались их отношения. Добиваясь её благосклонности, Игорь Сорокин ежедневно ездил из Москвы в Тверь, чтобы навестить Милу в больнице, куда та попала с гнойным аппендицитом прямо со сцены. И тут Люба вспомнила своего вчерашнего провожатого, потратившего полдня на неё, постороннюю для него женщину.
– Мил, меня вчера мужик, совершенно незнакомый, в травмпункт отвёз, помогал мне там и не уехал, пока меня Сашка оттуда не забрала.
– Гуманный поступок. Так вот, я думаю, что у Сорокина с Дёминой ничего бы серьёзного не вышло, если бы я его тогда не послала. Как я тогда страдала!
– Мила, может хватит эту тему мусолить.
– Да я не мусолю. Просто думаю, что встречу ли когда-нибудь человека, с которым испытаю такое острого счастье, как с Сорокиным.
– Мил, ну, ты чего? Какое у нас может быть острое счастье? Нам полтинник минул. Мы уже отлюбили.
В этот момент заиграла мелодия мобильника, на экране высветилось «художник Слава».
– Слушаю, – Любин голос прозвучал так строго, что Людмила опасливо поправила расстегнувшуюся пуговицу на блузке.
– Привет! Я тебе вчера звонил, но ты была вне зоны.
– У меня вывих ступни. Я от травматолога приехала, легла и отключила телефон.
– Оправдание принято. Я сейчас за тобой заеду, диктуй адрес.
– Не надо меня прощать и, тем более, приезжать. Я не оправдывалась и в гости тебя не приглашала.
– Так, мы же в мастерскую к моему другу договорились в воскресенье поехать. Я портрет твой начну писать, – Славу не смутила жёсткая интонация.
– Бронислав, я же сказала, что у меня травма ноги, я лежу, прикладываю лёд. Вот Мила приехала, полезные продукты привезла, – Люба подмигнула подруге, и та подвинула бутылку Лыхны на центр стола. – Извини, мне тяжело говорить.
– Почему тяжело? Так, ты же сказала, что ногу вывернула, а не челюсть.
– Не вывернула, а вывихнула. У меня общая слабость.
– Понятно. Выздоравливай, – Слава вздохнул. Он не знал, что говорить женщине, которая не стремилась с ним встретиться. Такие ему прежде не встречались. – К ноябрю-то нога заживёт?
– К ноябрю, надеюсь, заживёт.
– Тогда на выставку приходи. Я в ноябре на Крымском Валу картины свои буду выставлять.
– Приду. Мы с Милой придём. Она большая поклонница изящного искусства и редкая ценительница живописи.
Людмила вытаращила глаза и состроила смешную гримасу удивления.
Закончив разговор, Люба облегчённо вздохнула:
– Со школы не было навязчивых поклонников. Помнишь, как за мной Макаров из десятого «Б» ходил?
– Ещё как помню! Мы вокруг гастронома домой возвращались, чтобы тебе с ним не встретиться. Но Макаров был тупой и жирный, а художник хорош и, возможно, талантлив. А куда ты с ним собиралась?
– Куда-то в Подмосковье звал. В мастерскую своего друга мой портрет рисовать. Обещал изобразить меня в формате зимнего пейзажа.
– Жаль, что ты ногу вывихнула.
– Ни разу не жаль. В смысле, не жаль, что никуда не поехала. Я вообще забыла, что должна была с ним сегодня встречаться.
– Ты, кроме своего Миши, ни о ком не помнишь. Ну, это пройдёт.
– Мил, ты неисправима.
– Человек ради встречи с тобой приехал из Питера, тут голова должна закружиться, а тебе пофиг. Ты же такой не была.
– Мила, я уже не в том возрасте, чтобы от мужика голова кругом пошла. И думаю, что он не со мною встречаться приехал, а об выставке договариваться. Ему тоже не восемнадцать, чтобы подвиги во имя женщин совершать.
– Фу, какая ты циничная и неромантичная!
И тут снова заиграл телефон. Номер был незнакомый, но голос Люба узнала сразу.
– Здравствуйте, Любовь Александровна! Как себя чувствуете?
– Здравствуйте, Мирон! Уже лучше. Почти бегаю, спасибо Вам.
– За что спасибо-то?
– Если бы не Вы, неизвестно, как бы я в травмпункт добралась.
– Ну, мир не без добрых людей. Кто-нибудь, Любовь Александровна, проявил бы чуткость.
– Мирон, обращайтесь ко мне, пожалуйста, без отчества. А то я себя чувствую будто на работе.
Людмила с интересом наблюдала за подругой. Голос Любы стал тёплым, на губах появилась лёгкая улыбка.
– Это с кем же ты так нежно ворковала?
– Со своим спасителем. Я тебе говорила: незнакомый мужик, случайно рядом оказался, когда я споткнулась, и полдня на меня потратил.
– Чем занимается?
– Не знаю.
– А внешне как?
– Обычный. Но приятный, седоватый, голос спокойный.
– Понятно, – протянула Мила.
– Что тебе понятно?
– Что ты ещё не постарела, хоть и бубнишь про свои пятьдесят плюс.
– Да ну тебя! – фыркнула Люба, и подруги дружно рассмеялись.
Глава 17
Мирон звонил ежедневно, интересовался здоровьем Любы, и для неё эти звонки стали чем-то привычным. Она знала, что вечером должен позвонить новый знакомый, и это было почему-то приятно. Они обсуждали осеннюю погоду, последние телевизионные новости и, конечно, состояние Любиной ступни. Личных тем они избегали, и Люба не понимала, почему этот случайный прохожий ежедневно с ней беседует. Если бы он увидел в ней привлекательную женщину (чем черт не шутит – художник-красавец запал же на неё, и Василий, забыла отчество, по словам Костюка, про неё расспрашивал), если бы хотел романтики, то о встрече бы намекал. Может быть, он настолько одинок, что ему не с кем поговорить?
Этим же вопросом задавался Мирон Андреевич Ракитников. Он тоже не знал, почему каждый вечер звонит этой практически незнакомой женщине. Ничего особенного в их разговорах не было, но мягкий, словно журчащий женский голос было приятно слушать.
– Вам на улицу выходить когда разрешат? – поинтересовался Мирон.
Люба подумала, что ей сейчас предложат пойти вместе погулять, но она ошиблась: Мирон посоветовал быть осторожнее, поскольку тротуарная плитка, которой украшен весь центр, положена неровно, шатается, и из-за дождя и луж Люба может опять не заметить выбоину и оступиться. После чего Мирон попрощался, а Люба уже достаточно уверенно похромала на кухню, поставила чайник, включила телевизор и похвалила себя за то, что почти весь вечер не думает о Михаиле. Это была её главная задача последнего времени – ежеминутно не вспоминать мужа, не представлять его рядом с Махотиной,
Одновременно с Любой на другом конце города Мирон тоже отправился на кухню и тоже включил чайник. Он улыбнулся, вспомнив смешную фразу из ничего не значащего разговора со случайной знакомой Любовью Александровной, и тут же нахмурился, услышав, как хлопнула входная дверь: пришла Марина. Мирон знал, что через несколько минут она непременно зайдёт на кухню, поэтому он не стал дожидаться, пока закипит вода в чайнике, а достал из холодильника бутылку с кефиром и ушёл к себе в комнату, которую по привычке называл детской. Сын недавно женился, платил ипотеку за евродвушку в новостройке, а «детская» Никиты три года пустовала, пока Мирон её не занял.
Мирон пожалел, что ушёл с кухни: и чаю не попил, и от неприятного разговора уйти не удалось – через десять минуту Марина заглянула к нему:
– Ты чего сидишь на сухомятке? Я же голубцов натушила. Погрел бы в микроволновке.
На Марине был полупрозрачный кружевной пеньюар, откровенно показывающий все соблазнительные изгибы красивого тела. Мирон понимал, что лукавый взгляд из-под наращённых ресниц, обнажённые холеные руки, пальцы с ярким маникюром и выглядывающая из кружев умопомрачительная грудь – всё для него, чтобы привлечь, прильнуть, чтобы вернуть. Но всё это не находило в нем ни малейшего отклика. Ни малейшего!
– Марина, завтра вечером риелтор подъедет, поэтому в спальне приберись. И надо будет в конце концов точно определиться, что мы хотим и во сколько нам это встанет.
– Я наше семейное гнездо разорять не собираюсь. И Никита согласие на размен не даст, я с ним говорила. У него тоже в этой квартире доля.
«Разорять семейное гнездо» – слова-то какие нашла! Мирон поморщился, но ничего не сказал. Уже много раз всё говорено-переговорено: и ругань, и злые и ехидные слова произносил, однако Марина твёрдо решила своих позиций не сдавать.
С отвращением вспоминал он недавнюю ночь, когда сквозь сон почувствовал рядом легкое дыхание, руки Марины умело прикасались к его телу, и оно наполнилось возбуждением. Мирон остро почувствовал, как член начал твердеть всё больше и больше, и ещё толком не проснувшись, он нащупал упругие соски и крепко прижал Марину, ощущая дрожь, бегущую по телу. Они стали целоваться, как два изголодавшихся по любовным ласкам человека. Он входил в неё сильными размашистыми толчками, ускорился, сопровождая каждое движение легким негромким стоном, а потом, когда их тела окончательно слились, застонал во весь голос, громко, облегченно и торжествующе, чувствуя, что взлетает куда-то, и она взлетает вместе с ним.
Утром было неловко перед бывшей женой и, главное, перед собой. Получилось, что ночью он дал понять, будто вернулись их былые отношения. И теперь Марина, не обращая внимания на его подчеркнутое безразличие, вела себя так, словно ничего не произошло в бывшей семье, да и бывшей женой Марина себя не считала: она официально не разведена и почти тридцать совместных лет просто так не зачеркнешь.
– Мирош, а ты лев! Может, устроим себе на эти выходные постельный режим?
Мирон, не обращая внимания на заигрывания Марины, быстро собрался и отправился в хозяйственный магазин за врезным замком. Чтобы без выяснений отношений избежать подобных инцидентов, он решил запирать свою комнату на ночь. С недовольным лицом Мирон шёл по улице, стараясь подавить раздражение: до чего дожил – собрался вешать замок от женщины, будто он не мужик, а беспомощная девица, боящаяся оскорбления своей непорочности.
День выдался хмурым, шёл занудный дождь, прохожие спешили, зябко поднимая воротники, прячась под зонтами и капюшонами. Мирон медленно брёл, несмотря на холодные капли, бьющие по лицу, а впереди него так же неторопливо двигалась женщина, как будто не замечая непогоды. Незнакомка шла так медленно, что даже неспешащий Мирон почти поравнялся с ней, и в эту минуту женщина почти рухнула на мокрый асфальт. Мирон ринулся к ней, успев подхватить падающую. Он критически посмотрел на туфли незнакомки: на таких высоченных каблуках немудрено заскользить по мокрой крышке водопроводного люка, скрытого пожухлыми листьями.
Порывистый ветер гнал листву из сквера, влажный кленовый листок прилип к волосам женщины, но она этого даже не замечала, по её щекам то ли со слезами, то ли с каплями дождя текла тушь. А потом Мирон поймал такси и повёз женщину в травмпункт. Она была молчалива, полностью погружена в свои, судя по скорбному выражению лица, невесёлые мысли. Его устраивало, что незнакомка не лезет с разговорами, не жалуется на боль в ноге, – ему не хотелось никакого общения. В травмпункте женщина наконец сняла свои нарядные туфли и поковыляла к травматологу. А Мирон остался караулить её обувь. Конечно, можно было отнести туфли в кабинет врача и уйти, но он почему-то сидел и ждал. Хотя зачем себя обманывать? Он искал любой повод, чтобы не возвращаться домой, где придётся объясняться с женой.
С женой… Мирон почти тридцать лет был убеждён, что у него идеальная жена – Марина всегда проявляла нежность и заботу, она хорошая хозяйка и внимательная мать. А как Марина была красива! Впрочем, почему была? Сколько лет прошло, а она по-прежнему свежа и волнующе привлекательна.
Познакомились они в банке – Марина работала менеджером по работе с клиентами, а Мирон и был клиентом. Влюбился он сразу и верил, что на всю жизнь. Как был счастлив, когда эффектная красавица согласилась выйти за него замуж! После рождения Никиты Марина больше не работала – она стала образцовой домохозяйкой. В квартире всегда чистота, словно в операционной, из кухни доносился вкусный запах с любовью приготовленного ужина, на вешалках белоснежные, идеально выглаженные рубашки Мирона.
Два года назад Елена Николаевна, мать Марины, отличавшаяся завидным для её возраста здоровьем, начала болеть – сердце, сосуды, суставы – всё и сразу вышло из строя. Порой жене приходилось после ночного звонка неожиданно срываться и мчаться в Елец. Но даже в таких ситуациях она успевала оставлять в холодильнике контейнеры с едой, чтобы муж не испытывал дискомфорта. Но он испытывал: даже два дня в разлуке с женой угнетали. Несколько раз Мирон предлагал перевезти тёщу в Москву, но Марина только руками разводила:
– Я ей говорила, но ты же понимаешь: старый человек – категорически не хочет родные стены оставлять.
В конце декабря Елене Николаевне стало плохо с сердцем, она вызвала скорую, и её госпитализировали, правда, на другой день обещали выписать. Марина заторопилась в Елец, чтобы утром забрать мать из больницы. Мирон отправился на работу, ожидая звонка жены, и Марина, конечно, позвонила сказать, что всё в порядке, но мама ещё слаба и придётся на пару дней задержаться; вечером Марина позвонила узнать, как дела у Мирона, поужинал ли он, передала привет от мамы, которая уже приняла лекарства и ложилась спать. Мирон в очередной раз попросил серьёзно обсудить с Еленой Николаевной переезд в Москву. Потом они долго прощались, сетуя на разлуку и обмениваясь виртуальными поцелуями.
Марина уехала к матери в пятницу, а в субботу Мирон отправился покупать новогодний подарок для жены – он планировал поставить под ёлочку любимые духи супруги. Москва готовилась к празднику: деревья и здания украсили разноцветными гирляндами, повсюду весело сияла иллюминация, у входов в магазины играли яркими огоньками новогодние ёлки. Атмосфера праздника захватила Мирона, на душе стало светло, наполнило ожидание приятных сюрпризов, тёплых объятий, захотелось, как в детстве, наивно верить в чудеса.
– Мирон! – его догнал оклик толстушки в красном пуховике.
– Светлана! – Мирон узнал соседку тёщи, школьную подружку жены. – Ты здесь откуда?
– Из Ельца, откуда же ещё! – рассмеялась женщина. – Это вас с Маринкой к нам не заманишь, а мы к вам частенько наведываемся.
– Ну, почему редко? – удивился Мирон. Он сам, конечно, давно не был, но Марина постоянно к матери ездит. Но не успел возразить Светлане, она его перебила.
– А что? Часто? Вот, на День рождения тёти Лены приезжали, так, это года два прошло. Я уже у тёти Лены вчера спрашиваю: когда подружка моя приедет?
– У Елены Николаевны, мамы Марины, вчера спрашивала? – Мирон ничего не понимал.
– Ну, да. Она вчера позвонила, попросила помочь лампочку в ванной поменять. У неё там плафон трудно откручивается. Она хотела, чтобы Виталька мой зашёл, помог, но он вчера из гаража…
Мирон слушал болтовню Светланы, и ему казалось, что он бредит.
– И как себя Елена Николаевна чувствует?
– Нормально. Каждый день пешком в бунинский сквер с палками лыжными гулять ходит. Скандинавская ходьба называется. У нас многие бабки так ходят.
– Света, а Марина вчера приезжала?
Светлана посмотрела на Мирона как на умалишённого.
– Она мне вчера звонила, сказала, что в Ельце у матери, – растерянно произнёс Мирон и осекся.
– Я не знаю. Может, она спала, когда я к тёте Лене заходила, – скороговоркой забормотала Светлана, смущённо попрощалась и быстро смешалась с толпой.
Мирон ошарашенно смотрел женщине вслед, потом судорожно схватил телефон, нажал на номер жены, но услышал, что «аппарат абонента выключен или находится вне действия сети». Тогда Мирон стал искать в телефоне номер тёщи, но он исчез. Точно был, но почему-то не обнаруживался, будто кто-то удалил его из памяти. После Мирон удивлялся, почему он не позвонил Никите, чтобы узнать телефон бабушки, почему не догнал Свету. Но эти мысли появились спустя неделю, а тогда он, как сумасшедший, помчался в Елец.
Четыреста километров он пронесся за четыре часа. Стемнело, мела позёмка, дорога была почти не освещена. Вспоминая тот путь, Мирон удивлялся: как он при плохой видимости не попал в аварию на гололёде шоссе? Дом тёщи он нашел не сразу – название улицы забыл. Но городок небольшой, и, недолго попетляв среди деревянных, украшенных резными наличниками домов, Мирон остановился у знакомой пятиэтажки.
Первый подъезд, второй этаж – он позвонил в знакомую дверь. Елена Николаевна открыла и уставилась на зятя. Вид у неё был вполне здоровый.
– Мирон, что случилось?
– Когда у Вас Марина была? – Мирон будто не слышал вопроса.
И тут заиграла музыка в кармане куртки – это была мелодия, поставленная на номер жены.
– Мирош, ты мне звонил, а у меня телефон разрядился. Я сегодня весь день с мамой по врачам, потом по аптекам бегала. Вот только маму спать уложила, собралась тебе позвонить и заметила, что телефону зарядка нужна.
Мирон молча слушал жену, Елена Николаевна не выдержала:
– Что с Мариной?
– Сами у неё и спросите, – Мирон протянул тёще трубку и вышел из квартиры.
Уже заведя машину, Мирон вспомнил про оставленный у тёщи телефон, хотел вернуться, но представил смущённый взгляд Елены Николаевны, которая будет знать, что перед ней обманутый мужчина – и не вернулся.
Мирон не помнил, ни как он гнал машину в Елец, ни как возвращался домой. В ушах звенел ласковый голос жены: «Я сегодня весь день с мамой по врачам, потом по аптекам бегала. Вот только маму спать уложила…». Вспоминал стоящую в дверях Елену Николаевну – прямая спина, пышущее здоровьем лицо, громкий голос – намёка нет на недомогание. Но не могла же Марина наговаривать болезни на родную мать! И куда же она ездила эти два года?
Воскресным утром Мирон сходил в салон за новым телефоном, восстановил симкарту и стал ждать звонка жены. Должна же жена объяснить, что вчера с ней было. Сам не звонил, интуитивно боясь услышать новую ложь. Но Марина не позвонила, а приехала вечером в то обычное время, как и всегда, когда возвращалась из Ельца.
– Я вчера в аварию попала, но не стала тебе говорить, чтобы не пугать. В смысле не в аварию, а просто на приборной панели значки замигали. Я естественно дальше ехать побоялась. Пока автосервис нашла, пока мастера дождалась. Оказалось, что на сутки задержаться придётся. Я в мотеле ночевала. Ты почувствовал, что со мной беда – начал звонить. А я на нервах, зарядку от телефона дома забыла, пока нашла, пока зарядился. Я увидела твои пропущенные…
Марина подробно рассказывала про мастера из автосервиса, про то, как перенервничала за маму, за машину, а Мирон слушал жену и отчётливо понимал: врёт. Ему очень хотелось ей верить, но не получалось.
– И куда ты ехала? И вообще, куда ты постоянно ездишь? У матери ты не бываешь, – Мирон перебил жену.
Марина посмотрела на мужа и устало вздохнула:
– Ты же всё понимаешь. Зачем спрашивать?
– От тебя хочу наконец услышать правду, – Мирон говорил отрывисто, почти зло, но в глубинах души спряталась слабая надежда – он ошибается: сейчас выяснится, что жена попала в какую-то религиозную секту, или ещё что-то такое же фантастическое, но не такое для него страшное, как измена. Но услышал то, что и должен был:
– Я люблю другого человека. Очень люблю, – Марина говорила спокойно, как о чём-то буднично житейском. – Я давно собиралась рассказать и уйти, но думала после Нового года.
Мирон уставился на жену, словно увидел её впервые. Как это могло быть? Она обнимала его, прижималась ночью к нему, целовала, называла любимым, и того, неизвестного, тоже обнимала, тоже называла любимым!
В том декабре Мирон узнал, что такое адские муки, хотя разве способны самые страшные адские муки сравниться с тем, что он испытывал в последующие недели!
Новый год Мирон встречал один, впрочем, это громко сказано: «встречал». Никита предложил отцу провести новогоднюю ночь в его компании, но Мирон остался дома и стал напиваться. Прежде он не любил это состояние, однако теперь пил много, чтобы не так было больно и не ощущать пустоту, внутри себя. Марина приходила, забирала какие-то вещи, брезгливо морщилась, видя пустые бутылки и полную окурков пепельницу:
– Мирош, ты никогда столько не курил. Прекращай! И здоровье испортишь и квартиру провоняешь, – произносила жена без осуждения, весёлым голосом. Она была счастлива новой любовью и, как казалось Мирону, довольна тем, что он выбит из колеи.
А кода Мирон смог взять себя в руки, смог засыпать без тяжёлых воспоминаний и водки, когда начал приходить в себя, Марина вернулась. Пришла тихая, прижалась, ласково прошептала: «Не могу без тебя»
Мирон отстранился. Марина принялась каяться, говорила о том, какой Мирон прекрасный человек, что у неё было наваждение и любит она только мужа…
А Мирон, как полгода назад, хотел бы поверить, но ясно понимал: врёт.
