Текст книги "Любовь 50+ (СИ)"

Автор книги: Анна Корнова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 20

– Мил, не разбудила? Я смотрю: у тебя в телеграмме зелёный огонёк включен.

– Какой разбудила! Я только после спектакля. А вот чего ты не спишь? Чего у тебя стряслось?

– Ко мне сейчас Миша мириться приходил.

– Я тебе говорила, что побегает и вернётся. А ты: «У него любовница беременная».

– Уже не беременная. Самопроизвольное прерывание беременности, в просторечии – выкидыш. Мише объявила, что разнервничалась после моих угроз и оскорбительных звонков.

– А ты ей угрожала?

– Ты что! Нет, конечно. Правда, я ей вчера позвонила, хотела высказаться по поводу заявления, что она на меня в прокуратуру накатала, но она разговаривать со мною не стала.

– Мишка вернулся, беременность прекратилась, ещё и прокуратура. За один день у тебя столько всего, сколько у меня за всю жизнь не было. И всё неожиданное.

– У меня сегодня все новости неожиданные. Такой вот день.

– А с прокуратурой-то что?

– Ну, с этим разберутся. В документах порядок: я заведомо ложных сведений об объеме помощи не вносила. У меня всё, на что деньги выделены, больные подтвердят. Но я тебе не из-за этого ночью звоню. Сейчас Миша приходил, предлагал всё забыть, стал на Махотину жаловаться. Я думала, что она свой склочный характер будет придерживать хотя бы поначалу, но она весь мозг Мишке выклевала. Сидел грустный, себя дураком называл. Я с этим героем-любовником едва не помирилась.

– А что остановило?

– Мирон позвонил. Ну, тот, что меня в травмпункт доставил, когда я ногу подвернула.

– Позвонил, и что?

Люба задумалась: действительно – и что? Почти незнакомый человек сказал, что тоже оказался в подобной ситуации. Хотя почему незнакомый? Последние две недели они общались почти каждый вечер. Около девяти часов раздавался звонок, и они разговаривали о фильмах, о книгах, говорили и о работе, о бытовых делах. Интимно-личным не делились до сегодняшнего вечера…

– Алло! Ты слышишь, – прервала паузу Мила.

– Ой, извини, задумалась, – смутилась Люба. – Короче, я сказала Мише, чтобы шёл к своей Рите, а я не готова подставлять щеку и не предпринимать ничего, чтобы вытащить себя из навоза, в который превратилась моя богом благословленная жизнь, – Люба невольно повторила слова Мирона.

– То есть ты сама его к любовнице отправила. Филимонова, ты не устаешь меня удивлять.

– Она сейчас страдает: хотела ребёнка, ждала, а не смогла выносить.

– Нашла кого жалеть! Это её Господь наказал. Сколько она тебе крови попортила: мужа твоего уводила и при этом каждый день в глаза тебе нагло смотрела. А теперь ещё клеветническое письмецо написала. За одно только это стоило её наказать. Я считаю, что радоваться надо: есть на свете справедливость.

– Так, я же не Махотина, чтобы злорадствовать. Ты мой лозунг знаешь: надо быть человеком – не делать гадости другим, жизнь сама их сделает.

– Красиво сказано, но не для нашей реальности. Ты же сама себя изведешь, что он опять с этой девкой.

– Вряд ли Миша с ней останется. Она его капризами уже достала, а он любит душевный комфорт. Нам с ним комфортно было, но было и прошло. Теперь уже, как прежде, не будет. Мирон мне сказал: «Простить можно всё, но верить после этого невозможно». Я Мише не смогу доверять, да и он тоже будет от меня юридическую защиту ставить и документы прятать. А что это за жизнь, когда постоянно я измен стану ждать, а он – на деньги влететь?

– Фиговая жизнь, – вздохнула Мила.

– А с другой стороны, ведь многие прощают мужьям загулы и сохраняют брак. Надо только научиться сдерживать свои ревность и обиду.

– Люб, только тебе решать, сможешь простить или нет. Допускаю, что Мишка твой и постарается заслужить доверие, но шрам на сердце у тебя всё равно останется. Моё мнение ты знаешь: кто раз предал, тот снова предаст. А может, он пришёл мириться, потому что не захотел с тобой бизнес делить, ну, и всё прочее совместно нажитое.

– Может быть, – согласилась Люба, хотя ей не хотелось так думать. Приятнее считать, что Михаил понял: рядом с ней намного лучше, чем с Махотиной. А возможно, действительно её любит. Впрочем, какая может быть любовь, когда муж её поменял на другую, потому что с той «впереди вся жизнь», а рядом с женой просто привычно. Но привычка – это тоже не так мало. Как там, у Пушкина: «Привычка свыше нам дана: замена счастию она».

Люба ещё долго обсуждала с подругой покаяние Михаила, ничего для себя не решила, но легла спать почти счастливой: сбылось то, что ей не раз представлялось – муж к ней возвращается.

И весь следующий день Любовь Александровна пребывала в приподнятом настроении, хотя проблемы из-за заявления Махотиной на неё свалились нешуточные. Любе казалось, что достаточно опросить больных, за лечение которых страховая перечисляла деньги, и сразу же выясниться, что никаких нарушений не было допущено. Однако прокуратура направила материалы в следственные органы для дачи уголовно-правовой оценки. «Служебный подлог», «мошенничество», «экономическое преступление» – эти слова шлейфом шли по больнице за Любовью Александровной. Она попросила своего зама, Баринову, зайти к ней через полчаса для обсуждения текущих дел, зашла в кабинет, включила чайник, и тут телефон запищал, возвещая о приходе множества сообщений. Люба сначала не поняла, что это: чьи-то анализы, КТ, МРТ. Потом прочла: «Уважаемая Любовь Александровна, Вы позволили прислать Вам для консультации результаты обследования моей родственницы. Отправил последние анализы и заключения. Василий Горохов».

– Вот мне сейчас только заниматься его тёщей, – пробормотала Люба, но всё-таки села за стол и принялась изучать информацию.

Через пятнадцать минут она написала Василию, чтобы он дал её телефон своей родственнице. А через полчаса ей позвонила некая Ирина Андреевна, и Люба договорилась, что та подъедет в больницу к половине пятого.

Равно в шестнадцать тридцать в отделение прибыла маленькая худенькая женщина с бледным лицом – тёща Василия. Любовь Александровна уже договорилась с неврологом и ревматологом, что они посмотрят её знакомую и назначат дополнительные исследования, однако надо было уточнить несколько вопросов. Женщина подробно отвечала врачу, стараясь как можно точнее объяснить своё состояние. Люба сочувственно слушала:

– Ирина Андреевна, понятно, что пережитый вами три года назад стресс послужил пусковым механизмом, но сейчас нам надо разбираться с последствиями.

– Любовь Александровна, – женщина сцепила тонкие руки, – а я ещё не пережила. Простить себе Машину смерть не могу. К психологу ходила, в клинике неврозов лежала, а на прошлой неделе случайно увидела рекламу СтройМира, и тотчас боли вернулись и давление поднялось.

– А при чём реклама Строймира? – вздрогнула Люба, услышав название компании мужа.

На бледное лицо посетительницы легла тень:

– Машенька, моя дочь, работала в Строймире. Она архитектор, очень талантливый. Её ценили в архитектурном бюро, а она в Строймир пошла. Ей там очень хорошую зарплату дали. Вася против был, хотел, чтобы она побольше дома бывала. Если бы его послушала, то сейчас жива бы была, – голос Ирины Андреевны задрожал.

– Она на стройке погибла? – Люба не помнила, чтобы на объектах мужа происходили трагические случаи.

– За ней начальник стал ухаживать. Машенька такая красавица была. Она первый раз ещё студенткой замуж вышла, но не сложилась, потом она долго ни с кем не встречалась. За ней ухаживали, но она серьёзного ничего не хотела, говорила, что ей и так хорошо. Я уже думала, что она замуж и не выйдет, но вот Васю встретила. Ей двадцать восемь было, а он почти на двадцать лет старше. Многие удивлялись, а я довольна была. Они очень дружно жили. Василий сильно Машеньку любил, баловал, и она его любила. Ребёночка хотели, – большие голубые глаза на маленьком измождённом лице женщины потеплели.

Любовь Александровна понимала, что не стоит касаться больной для женщины темы, но посетительница упомянула о домогательствах кого-то из руководства Строймира, связанного с трагедией, а Люба начальство компании мужа хорошо знала.

– Извините, а что с ухаживаниями начальника?

– Машенька ничего никому не говорила, только со мной поделилась. Начальник за ней долго ухаживал. Она многим нравилась, очень красивая была. А начальник ей противен не был, говорила, что интересный мужчина и руководитель грамотный. Но она серьёзного ничего не думала, она мужу изменять не хотела. И про начальника со смехом рассказывала, что бабник, каких мало. А потом после работы задержалась у него в кабинете, и там… Вы понимаете. Она Васе боялась в глаза смотреть и ко мне сразу поехала, мне всё рассказала: и как он её на стол повалил, и всё прочее. Она не хотела, но он силой взял. А я ей: «Сама виновата, нечего было с этим Филимоновым кокетничать, а с работы этой срочно уходи!». Как Машенька от обиды тогда плакала! А я только беспокоилась, что мужу расскажет, что отношения у них развалятся. Я виновата: родную дочь не пожалела, не успокоила, не оставила ночевать, а в невменяемом состоянии домой отпустила. Маша всегда аккуратно ездила, а тут… – Ирина Андреевна горестно вздохнула.

– Не вините себя. Это было трагическое стечение обстоятельств, – спокойно произнесла Люба, а в висках отбойным молотком стучало: «С этим Филимоновым». – Идемте я провожу Вас к неврологу. Мы договорились, он ждёт.

Любовь Александровна шла по отделению, автоматически кивая сотрудникам, как всегда, спокойная, аккуратная, доброжелательная. Держать осанку Люба умела, но, вернувшись к себе в кабинет, тяжело опустилась на стул и ссутулилась – трудно держать лицо и осанку с очередным ножом в спине.

Как же это могло быть? Показалось, что рядом всё ещё звучит тихий голос Ирины Андреевны: «За ней начальник стал ухаживать… Начальник ей противен не был, говорила, что интересный мужчина и руководитель грамотный… хотя смеялась, что бабник, каких мало… А потом после работы задержалась у него в кабинете, и там… Сама виновата, нечего было с этим Филимоновым кокетничать». Получается, что Махотина – это не случайность, не «седина в бороду, бес в ребро» – Михаил и прежде не был верным мужем. И в компании знали, что их начальник бабник, иначе сестра Махотиной не повела бы Маргариту с ним знакомиться. Знала помощник руководителя, что клюнет Михаил Викторович на смазливую блондинку.

Зазвонил телефон:

– Любовь, добрый вечер!

– Добрый вечер, Мирон!

– Что с голосом? Вы сегодня очень тихо звучите.

– Очередной обман наружу вылез. Думала, что у мужа был случайный загул, а оказывается, что он мне и прежде рога наставлял. Я считала, что у нас лучшая семья на свете, а теперь знаю, что сама себе сказку придумала, а реальности не видела.

– Может, это не так и плохо – жить в сказке.

– Потом в действительность возвращаться тяжело. Когда муж мне объявил о своём уходе, то боль была, обида, отчаяние, а сейчас пустота и чувство вины, но это ещё страшнее.

– А чувство вины за что?

– За то, что была плохой женой, не понимала, что мужу не хватает внимания, возможно, секса или романтики, раз ему приходиться добирать на стороне.

– Единственная причина измены – это слабые морально-волевые качества. Никакие обстоятельства: скука, отсутствие впечатлений, секса – не могут быть причиной предательства. Это только условия, оправдывающие измену. А оправдывать склонность к предательству не нужно.

– Мирон, Вы специалист по семейным отношениям?

– Нет, просто много думал на эту тему. А что с жалобой в прокуратуру? Вы говорили, что любовница Вашего мужа написала на Вас заявление.

– Да, тут всё одно к одному. Даже говорить про это не хочется.

– Люба, вспомните восточную мудрость: самая тёмная ночь перед рассветом.

– Но, пока рассвет наступит, надо доказывать окружающим, а главное, себе, что я достойный человек.

– А может, и не нужно никому ничего доказывать, а просто жить дальше?

Попрощавшись с Мироном, Любовь Александровна собралась домой. По дороге она вспоминала худенькую женщину с дрожащими тонким пальцами и низкий голос Мирона: «оправдывать склонность к предательству не нужно», «единственная причина измены – это слабые морально-волевые качества», «надо просто жить дальше».

Люба вошла в квартиру и остановилась на пороге: из гостиной раздавались голоса и смех.

Глава 21

Михаил с Александрой хохотали над шутками стендап-комика, вещающего с телеэкрана. Из-за громкого звука они не слышали, как хлопнула входная дверь. Люба остановилась в дверях гостиной и наблюдала за ними. Прежде она всегда любовалась сходством отца и дочери – оба зеленоглазые, высокие, оба красивые. Но сейчас она с досадой подумала: «Как же Сашка похожа на отца! Хоть бы лицемерие его к ней не перешло». Видно, что муж всерьёз задумал вернуться, а дочь прихватил для уверенности, зная, что при Александре Люба скандалить не начнёт.

– О, ты уже пришла! А мы и не слышали, как ты прокралась, – Михаил повернул к Любе улыбающиеся лицо.

– Добрый вечер! – Люба развернулась и пошла в спальню. Сняла строгий костюм, одела халат, хотела лечь и застыла в замешательстве: остаться в спальне? Но похоже, что Михаил не собирается уходить, значит, ночью он к ней придёт, здесь их супружеская кровать. Хочет ли она этого? Вернее, не так: нужно ли ей это?

– Ма, ну, ты чего? – в спальню зашла Саша. – папа сказал, что вы помирились, пригласил нас на чай. Торт огромный приволок. Тёму на работе задержали, но сейчас подъедет.

– Я не знаю, с кем он помирился, а я очень устала и хочу отдохнуть. У меня на работе серьёзные неприятности, и отец это знает. Его Рита мне беду устроила.

– Так, она тебе мстит. Она почувствовала, что папа в семью решил вернуться. Я так рада, что папка всё понял! А то и ты была несчастная, да и он счастливым не выглядел. Он мне сказал, что с Ритой у него всё: прошло наваждение.

– И здесь у него тоже всё, – равнодушно произнесла Люба.

– Мам, ты же сама мне говорила, что в жизни всякое бывает, что надо уметь прощать. Меня учишь, а сама?

– Не всё можно простить. Прощение не вопрос выбора. Кто-то может легко простить и забыть, а кто-то не сможет никогда.

– По-твоему, если человек однажды оступился, то на всю жизнь проклят?

– Во-первых, не один раз, а во-вторых, смотря, где оступился. Мила как-то сказала, что давать повторный шанс человеку, который тебя предал, то же самое, что давать второй патрон тому, кто в тебя с первого раза не попал.

– Ну, положим, это не тётя Мила сказала, а из какой-то своей роли вспомнила. У неё своих слов не густо.

Люба ничего не успела сказать в защиту подруги, заиграл домофон.

– Это Артём пришел, – Саша поспешила в прихожую, на ходу бросила: – Мам, давай одевайся, пошли чай пить. По-семейному.

Ну, что поделать? Надо одеться и пойти на кухню, заварить чай – за столом её ждут. Конечно, дочь хочет, чтобы родители воссоединились. Люба вспомнила, какой радостью вспыхнули Сашкины глаза, когда мать с отцом вместе вошли в ресторан знакомиться с родителями Артёма. Дочь хочет, муж хочет – для Любы эти фразы всегда указывали вектор приложения сил. А что хочет она сама, Любовь Александровна Филимонова?

В полумраке спальни из зеркала на Любу смотрела усталая женщина с печальными глазами. Люба замерла: она становится похожа на Ирину Андреевну, исстрадавшуюся, измучившую себя виной за гибель дочери. И недавняя встреча вновь всплыла в памяти – худая женщина тихо произносит: «Начальник ей противен не был, говорила, что интересный мужчина и руководитель грамотный… хотя смеялась, что бабник, каких мало». Потому и не заметны были изменения в поведении мужа с появлением в его жизни Махотиной, что увлечения на стороне всегда у него присутствовали, но при этом была в январе сирень на День рождения любимой жены, были тосты за любовь на всех застольях… Люба силилась понять, как в одном человеке уживались «бабник, каких мало» и «образцовый семьянин».

Вспомнились взгляды сотрудниц мужа на корпоративных праздниках: женщины рассматривали супругу Филимонова, о чём-то, улыбаясь, перешёптывались. Прежде Любе это было даже приятно, но сейчас она за обычным любопытством увидела насмешку: «Интересно, знает ли эта нарядная госпожа Филимонова, что её муж ей открыто изменяет». А память подсовывала всё новые эпизоды – вот Михаилу пришлось неожиданно выехать в Питер (срочно надо было подписать выгодный контракт), там заболел, позвонил, сообщил о высокой температуре, о том, что будет отлеживаться в гостинице. Люба подхватилась, набрала лекарств и полетела в Петербург, Михаила она не предупредила, а зря. В отеле на Невском, где муж всегда останавливался, его не было. Стала звонить, Миша приехал через полчаса, бодрый, без всяких признаков болезни. Оказалось, что ему резко стало лучше, а гостиницу ему секретарь в этот раз забронировала другую. Они потом, смеясь, вспоминали этот забавный случай, как едва не разминулись: Михаил собрался домой, а по дороге на Московский вокзал ему позвонила приехавшая в Питер Люба. И никаких вопросов не появилось у неё тогда: почему задержался, где останавливался, почему он поехал на вокзал, не заказав, как обычно, билет? Сейчас Люба ясно понимала, что выдернула Михаила из постели любовницы – в тот год он часто ездил в Петербург, то подписать, то расторгнуть, и при этом всегда писал сообщения, отчитывался о каждом своем шаге. Потом вспомнила поездку мужа на Валдай (Люба тогда поехать не смогла: аккредитация задержала её Москве). Михаил отправился в отпуск с друзьями, а потом на фото, выложенных в интернете его приятелем, рядом с Михаилом постоянно сидела какая-то женщина. Компания мужа Любе хорошо известна, все были с женами, а эта рыжеволосая рядом с Михаилом – кто и откуда? Михаил ответил, что подруга одной из жён, и Люба, конечно, поверила. Но вспомнился заданный при ней вопрос товарища из валдайской компании «Как там Юля?» и смущение мужа. Получается, что их друзья знали о похождениях Михаила, судачили за спиной, возможно, смеялись над обманутой женой, возможно, жалели…

Люба зажмурилась: как же всё гадко! Мирон сказал, что неплохо жить в сказке, а она ответила, что возвращаться в реальность тяжело. А ещё Мирон сказал… Рука сама потянулась к телефону. Она ни разу не звонила Мирону, он сам каждый вечер набирал её номер, чтобы узнать, как прошёл день.

Люба услышала гудки и испуганно нажала на сброс вызова: зачем она позвонила, что хотела сказать?

Через минуту в телефоне заиграла музыка:

– Извините, Люба, долго не подходил, был ванной.

– Это Вы извините, что я Вас из ванной вытащила. Вы уже готовитесь спать?

– Нет, что Вы! Время пока детское.

– Я Вас поблагодарить хотела. Вы мне сегодня сказали очень нужные для меня слова, что не надо никому ничего доказывать, а просто жить дальше.

– Не стоит благодарности, – Любе послышалась усмешка в голосе Мирона.

– Всё рано спасибо! И хорошего вечера!

Люба положила телефон, но он тут же зазвонил. Она была уверена, что это перезванивает Мирон, но услышала низкий баритон Василия:

– Добрый вечер, Любовь Александровна! Хочу поблагодарить за помощь моей родственнице!

– Пожалуйста! Надеюсь, что мы сумеем ей помочь.

– Она вернулась от Вас в полном восторге. Звонила мне и с упоением рассказывала, какой Вы замечательный врач.

– Ну, она явно преувеличила. Мы разговаривали не более десяти минут, я просто перенаправила Ирину Андреевну к другим специалистам.

– Ей и десяти минут хватило. Она мне поведала, что Вы настолько сердечный человек, что Вам душу открыла, а человек она весьма неразговорчивый.

– Спасибо! Мне очень приятно. Обращайтесь, если возникнет необходимость, – Люба старалась вежливо закончить разговор.

– Любовь Александровна, мне хотелось бы Вам лично сказать спасибо за душевное отношение к моей родственнице. Могу я пригласить Вас в ресторан?

– Можете. Я буду готова встретиться с Вами через сорок минут. Сбросьте локацию.

– Сегодня? – не понял Василий.

– Именно сегодня. В другие дни у меня совершенно нет времени.

Александра заглянула в спальню, чтобы поторопить мать, и увидела Любовь Александровну в нарядном платье, подбирающую украшения перед зеркалом.

– Ма, ты чего так пафосно оделась? У нас же просто домашнее чаепитие.

– Чай пейте без меня. Извини, я в ресторан уезжаю.

– В смысле? Ты же жаловалась, что на работе устала.

– Именно. Поэтому еду отдохнуть.

– Мам, что у вас твориться? Сначала у папы крышу снесло, теперь у тебя.

– Саш, посмотри: эти бусы не слишком кричаще выглядят на зелёном?

– Ну, хочешь папу помучить – это правильно: заслужил. Но давай не сегодня.

– Саша, как я должна тебе объяснять, что не хочу участвовать в спектакле «Дружная семья»? Это тётя Мила актриса, а я врач, и для меня важнее всего здоровье. На этот раз – моё. Поэтому я дистанцируюсь. Приятного вечера! – Люба поправила бусы и прошла мимо обалдевшей дочери.

В прихожей Любу догнал Михаил и перегородил выход:

– В какой ресторан ты на ночь глядя собралась!

– Миша, дай пройти. Я опаздываю.

– Никуда ты не пойдёшь, а твоему сопляку я шею сверну.

– Всё сказал?

– Ты не поняла, что игры закончились? Признаю: я начал, но ты сразу подхватила. Пора остановиться.

– А Юля, что с тобой на Валдай ездила, это тоже игра была? Или что-то серьёзное?

– Люб, откуда ты это взяла?

– В Питер три года назад тоже поиграть ездил?

– Ну, если ты всё знала и молчала, то значит, тебя это устраивало. И чего теперь концерты устраивать?

– Как это могло устраивать! – Люба почувствовала, что её трясёт. – Ты мне изменял все эти годы, а я, дура наивная, даже не догадывалась, что у тебя всегда бабы были.

– Люба, – Михаил устало опустился на оттоманку перед дверью, – никогда я тебе не изменял, точнее, то, что было, это не измена.

– Я должна считать, что ты хранил мне верность, даже когда других баб трахал?

– Понимаю, смешно звучит, как в дешёвых фильмах: это не то, что ты подумала, но это именно так. Это просто от скуки. Мужчины, поверь, такое развлечение себе позволяют. Это как рыбалка или охота. К семье это отношения не имеет. Для меня всегда ты была на первом месте. Неправильно сказал. Ты была единственной! Я даже имён этих женщин не помню, про которых ты сейчас говорила.

В просторной прихожей горели настенные бра, в их ярком свете видны были морщинки у глаз Михаила, седеющие виски. Люба старалась внимательно слушать мужа, но не могла сосредоточится на словах, а думала о том, что не замечала, как он резко постарел. Или не резко, просто не замечала…

– Если бы Рита не забеременела, я через год её и не вспомнил бы. А тут узнал, что могу снова стать отцом, захотелось молодость вернуть, показалось, что открывается второе дыхание. Сашка была маленькой, а я весь в работе, не заметил, как она выросла. А тут подумал, что смогу по-настоящему отцовством насладиться, передать опыт своей частичке.

– Миша, ты говоришь, что имена своих любовниц забыл. Помнишь, у тебя архитектор Маша работала?

– Ты совсем улетела? Вернись. Я тебе объясняю, почему к Рите ушёл.

– Ушёл, вернулся… Ходил налево как на работу.

– Люб, ты бредишь? А архитектора Горохову я помню, хороший специалист, исполнительный. В аварию, кажется, попала. А что про неё ты спросила?

– Ты её у себя в кабинете на столе поимел. Это тоже игра такая была?

– Не помню я, чтобы у меня с Гороховой что-то было. Это тебе кто-то неверные сведения принёс. У Гороховой муж был старый, вот она ему рога и наставляла со всеми подряд. Но я ни при чём.

– Не такой уж и старый. Тебе ровесник.

– Откуда ты знаешь, что мой ровесник?

– Знаю. Меня вдовец Горохов сейчас в ресторане ждёт, а ты мне уйти не даёшь.

– Какой Горохов? Мне Рита говорила, что ты с каким-то молодым прилюдно обжималась.

– И с молодым, и с пожилым, и с мужчиной средних лет – с кем я только не обжималась. Может, я тоже поиграть решила, – Люба старалась не заплакать, но чувствовала, что глаза начали слезиться, она стала смотреть вверх, чтобы слёзы не покатились по щекам и Михаил не увидел, как жена плачет. Но слёзы всё равно покатились.

– Люба, прекрати юродствовать, отворачиваться и изображать, что тебе смотреть на меня противно! Тебе надо, чтобы я валялся у тебя в ногах и вымаливал прощение. Да, я оступился, но ты должна меня простить. У меня были другие женщины, но это в прошлом. Ты моя жена, и других женщин для меня нет!

Саша с Артёмом сидели на кухне и смотрели на огромный, украшенный глазурью торт. Из прихожей доносились голоса, но разобрать слов было невозможно.

– Мама сказала, что Любовь Александровна и Михаил Викторович удивительно красивая пара, – прервал молчание Артём. – Она такую красивую пару впервые встретила, сказала, что ей стало понятно, почему Шурочка такая красавица.

– Хоть ты меня Шурой-дурой не называй, – поморщилась Саша. – Давай торт, что ли, есть.

– Надо родителей подождать.

– Давай свою тарелку. Похоже, удивительно красивая пара никак не воссоединится, – вздохнула Александра.