Текст книги "Любовь 50+ (СИ)"
Автор книги: Анна Корнова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)
Глава 31
Мирон проснулся посреди ночи, потому что невыносимо хотелось пить. Он поднялся и почувствовал, как пол поплыл у него под ногами. Сел и не сразу сообразил, где находится. Жёсткий диван, его куртка вместо одеяла, свет от уличного фонаря, освещающий большую полупустую комнату. Да он же на съёмной квартире! Мирон снова лёг, его тело колотил озноб, дрожали колени, стучали зубы, становилось то очень холодно, то душно и жарко. К утру слабость не отступила, голова болела всё сильнее, потом вновь стало трясти, как в лихорадке. Мирон с трудом набрал рабочий номер, прошептал, что заболел. Его спросили, где его угораздило простудиться, но ответить он не смог, выключил телефон и снова проваливался в полусон-полубред.
Мирон не понимал, сколько времени он добирался до кухни, пил воду из-под крана, чтобы затем доползти до комнаты и в изнеможении упасть на диван, издавая жалобные стоны из-за ломоты в мышцах и суставах. Наверное, прошло двое суток, а может быть, трое, когда хозяйка квартиры, не сумев дозвониться до постояльца, зашла, чтобы забрать забытые при подписании договора очки. Сначала она долго жала дверной звонок, потом открыла дверь своими ключами и обнаружила жильца, валяющегося в одежде на неразобранном диване. Старушка приняла Мирона за пьяного, но быстро разобралась в ситуации и, проворчав: «Это ты у меня здесь помрешь, а меня в полицию затаскают», вызвала скорую.
***
За делами неделя пролетала незаметно. Люба не торопилась домой, чтобы лишний раз не сталкиваться с мужем. Михаил тоже приходил поздно, больше разговоры про мировое соглашение не заводил, и было похоже, что тоже старался не пересекаться с женой.
Мирон не звонил и не отвечал на звонки, это Любу сначала удивляло, потом стало беспокоить.
– Может, с ним что-то случилось? – делилась она с Милой.
– Ему беременная жена запретила по вечерам с посторонними бабами трепать языком, – предположила Мила.
– У них не такие тесные отношения.
– Ты лично их отношения наблюдала? Он тебе рассказывал, что с женой в разных комнатах спит, а она вдруг забеременела. И как ты думаешь, почему так интересно получилось?
– Ну, дай бог, чтобы у него всё в порядке было, – прервала Люба Людмилу.
Они договаривались пойти в субботу на вернисаж, посмотреть выставленные Славой картины, а потом ещё отправиться на День рождения к Костюку. Люба поставила его перед фактом, что придёт с подругой, и Костюку оставалось только пожать плечами: «Если считаешь, что с ней веселей, приводи».
А потом позвонила Саша:
– Мам, нужно Вике к хорошему гинекологу сходить. Пусть её Элла Владиленовна посмотрит.
Александра принялась пересказывать Викины медицинские проблемы, но Люба перебила дочь:
– Ты мне лучше про себя расскажи? Как дела у тебя, у Артёма.
– Нормально всё, – беспечно бросила Саша и на секунду запнувшись добавила: – Денис ко мне на работу приезжает, у выхода ждёт, потом кофе заходим попить, поболтать.
– Денис? – переспросила Люба.
– Денис, – весело повторила имя бывшего возлюбленного Саша.
– И чему ты радуешься?
– Да так, ничему.
– И что между вами сейчас?
– Ничего. Просто мы друг друга помним.
– Сашунь, у тебя всё просто. Ты прекращай эти встречи после работы. Тебя муж дома ждёт. Ты замуж вышла.
– Мам, хватит ужасы надумывать. Артём на работе, как прикованный, сидит. Раньше десяти не приходит. А с Денисом уже ничего у нас не может быть. Ну, поговорим работе, о жизни. Не чужие – два года вместе прожили, – хихикнула Александра.
– А представь, что Артём с какой-нибудь своей бывшей любовью после работы кофе пьёт. Тебе это понравилось бы?
– Мам, зачем представлять то, чего не может быть! Тебе нельзя ничего сказать. Сразу себя и всех вокруг накручиваешь. Ну, посидели с Денисом пару раз, поболтали. Это ни о чём.
– Ой, Саша, с огнём играешь!
Люба ещё много чего собиралась сказать, но дочь, напомнив про женские проблемы Вики, попрощалась.
Элла Владиленовна была признана гением гинекологии. Её диагнозы и схемы лечения никогда не вызывали сомнения. Любовь Александровна несколько раз набрала номер Эллы, а потом сама поспешила в отделение гинекологии договориться, чтобы поскорее посмотрели подружку дочери: во-первых, Люба была человеком обязательным (обещала Сашке – надо выполнять), а во-вторых, необходимо было срочно поговорить с Викой (наверняка закадычной подружке дочь про появление Дениса больше рассказала, чем матери). И уже тем же вечером Вика после гинекологического кресла, смущенная услышанным от доктора, сидела в кабинете заведующей терапевтического отделения.
– Тёть Люб, а если у меня вообще детей не будет? – голос Вики дрожал.
– Викуль, не додумывай того, чего Элла Владиленовна не сказала. И в интернете поменьше про болезни читай. Тебе врач лекарства выписала, вот и принимай. Через месяц посмотрим.
– А если операция нужна будет?
– Нужна будет – сделаем. Вика, вот, лучше скажи мне: Саша про Дениса тебе говорила?
– Конечно. Два года про него слушала. А операция сложная?
– Успокойся. Несложная, – как можно мягче произнесла Люба. – А на этой неделе она про Дениса тебе что говорила?
– Ну, Вы же сами всё знаете, если про последнюю неделю спрашиваете.
– Знаю, но не всё. Саша на прошлой неделе замуж вышла, а на этой неделе уже с Денисом кофе пьёт. Зачем ей это?
– Да ни за чем. Просто приятно, что бывший прибежал, локти кусает, в любви клянётся, ну, и всё такое.
– В любви клянется? – переспросила Люба. – Вика, а как ты думаешь: ничего серьёзного со стороны Александры там быть не может?
– Нет, конечно. Так, для укрепления самооценки.
Люба, не торопясь, возвращалась домой, слова Вики немного успокоили: «Ничего серьёзного. Так, для укрепления самооценки». Хотя пониженной самооценкой Сашка никогда не страдала. Какой долгий был прошедший день! Заморосил мелкий дождик. Люба поморщилась: когда же нормальный снег пойдёт?
Зайдя во двор, подняла голову: в окнах её квартиры свет не горел – это хорошо, значит, не столкнётся с Михаилом. Дома разделась, заварила себе чай и достала телефон. Звонков от Мирона не было. Позвонила сама, но номер оказался вне зоны действия сети.
Неожиданно навалилась тяжёлая усталость. Хорошо бы завтра проваляться весь день в кровати, бездумно глядя на экран телевизора. Но надо пораньше встать, чтобы успеть привести себя в порядок и поехать в Дом художника, смотреть Славины картины. Неудобно не пойти – обещала. А потом ещё к Костюку на День рождения. Тоже обещала. Позвонила Миле:
– Давай завтра на выставку не пойдём. Погода мерзкая, усталость недельная, депрессевняк осенний. До жути не хочется никуда идти.
– Вот именно поэтому и надо идти, – разумно возразила Мила, – чтобы в депрессухе осенней не увязнуть по уши. Завтра в одиннадцать на Октябрьской кольцевой.
– Мил, давай хотя бы в двенадцать. Без нас выставку откроют.
– Ладно, уговорила. В одиннадцать тридцать. Мирон твой звонил?
– Нет. И я не дозвонилась.
– Вот отсюда депрессия и растёт. Выключаю телефон, мне сейчас на сцену. После спектакля позвоню.
Люба пожала плечами – смешная Мила, нашла причину грусти. Подумаешь: «не звонил», «не дозвонилась» – ей, кроме этого Мирона, есть из-за чего переживать! На следующей неделе суд, который поставит точку в конце истории тридцативосьмилетней семейной жизни; а ещё дочь, новобрачная, слишком радостно рассказывает о встречах с бывшим, её бросившим, а во что такие встречи могут вылиться, догадаться не трудно. Но при этом Люба понимала, что действительно её беспокоит неожиданное исчезновение вечернего собеседника.
***
На следующий день ровно в одиннадцать тридцать Люба подошла к кованой решётке на станции «Октябрьская». Мила, разумеется, опаздывала: в отличие от подруги, точность в её достоинствах не значилась. Появилась Мила около двенадцати и затараторила:
– Ой, извини, я запуталась. То мы на одиннадцать договаривались, то на двенадцать, то на полдвенадцатого.
– На полдвенадцатого предложила ты.
– Да мы с тобой вчера на ходу поговорили, после спектакля вообще ни до чего было, а в двенадцатом часу я тебе звонить не стала. Ты чего такая невесёлая? Перед судом мандражируешь?
– Есть такое дело. Ещё Сашка вчера поделилась, что с Денисом снова общаться стала.
– Это который её бросил и к другой свалил.
– Тот самый. Как Александра не понимает, что недостойно общаться с предателем!
– И в кого это она? – задумчиво протянула Мила. – Кто это недавно с предателем мирился?
– Во-первых, не мирилась, а устанавливала дипломатические отношения, а во-вторых, я с этим предателем всю жизнь провела, а теперь на шестом десятке должна начинать жизнь с нуля.
– Ну, ладно, хватит ворчать, я сказала, не подумав. А насчёт возраста – это просто цифра. Пожалуйста, помни это.
– Это у тебя из какой-то роли?
– Это из жизни. А художник тебе звонил? Договорились, где он нас ждать будет? – сменила тему Мила.
– Вчера весь день сначала названивал, отвлекал от работы, потом сообщения писал. Рядом с полотнами своими обещал бродить, сказал, что там ещё банкетка должна напротив его картин стоять.
– Там этот банкеток как блох на Бобике. А ты фамилию его выяснила?
– Нет, не подумала.
– И как тогда мы его картины узнаем?
Но узнали сразу. Недалеко от входа люди стояли перед полотном «Волшебница Зима». Это был портрет Любы. За её спиной искрился, сверкал снегом зимний день, а она смотрела прямо на зрителей, спокойно, почти равнодушно. Но несмотря на ледяной взгляд, её лицо, совершенное, утончённо красивое, притягивало к себе. Хотелось замереть и любоваться гордым поворотом головы, изысканностью нежных губ, серыми глазами в обрамлении густых ресниц. Снежинки таяли на высоких скулах, пряди светлых волос падали на высокий лоб изящной волной. Настоящая Снежная королева, недостижимая и легко разбивающая мужские сердца.
– Ой, Любка, до чего же ты красивая! – прошептала Мила, указывая на картину.
Глава 32
К подругам подошёл художник Бронислав Соболев. Именно так: Бронислав Соболев – Славой его было даже неловко называть. С гордо поднятой головой, высокомерно осматривающей посетителей, он разительно отличался от спортивного мужика с этюдником из Луконино. Бронислав поздоровался и торжествующе посмотрел на картину «Волшебница Зима», всем видам показывая, что ждёт восхищенных отзывов. Мила принялась восторженно хвалить выставленные полотна. Слава, вежливо улыбаясь, высказал сожаление, что подруги не присутствовали на открытии выставки. На секунду он встретился глазами с Любой, и ей стало понятно, что Слава смотрит на неё без всякого мужского интереса. Он художник, творец, а она, усталая, занятая решением своих проблем немолодая женщина.
– А можно мне купить эту картину? – Люба почему-то не сказала «мой портрет».
– Она уже куплена. Но я сделаю тебе авторскую копию. Позвони, договоримся.
– Хорошо. Спасибо!
Подруги спустились в буфет, взяли кофе с пирожными и, разумеется, принялись обсуждать встречу со Славой.
– Он в августе совершенно другой был, и в сентябре, когда тебя искал. А сейчас важный такой, «Позвони, договоримся». Только не добавил, что договоримся о цене, – задумчиво протянула Мила.
– Думаю, это имелось в виду, – пожала плечами Люба.
– Мне так неприятно было. Такой, молодой, одухотворённый, смотрел на нас, будто мы ему чем-то обязаны.
– А мне, наоборот, легко стало. Теперь всё на своих местах.
– В Луконино у тебя эмоции были, а сейчас, Люб, ты прости, но ты как неживая.
– Я тогда в стрессе была, а сейчас отходняк пошёл, и я поняла, насколько устала. Мне ещё суд в среду пережить, тогда начну себя по кусочкам собирать.
Звякнул телефон, и Александра почти прокричала:
– Мама, ты не поверишь, в Доме художника твой портрет висит. Не похожее на твоё, а точно твоё лицо. Называется «Зима», но это точно ты. Я думаю, это тебя твой знакомый Шишкин-Репин нарисовал. Тебе обязательно надо сюда приехать.
– А ты сейчас в Доме художника?
– Да, Артём работает, а я с Викой погулять пошла.
Люба хотела сказать, что она рядом и картину «Волшебница Зима» уже видела, но Саша неожиданно прервала разговор:
– Ну, всё, пока. Я тебе вечером позвоню.
В трубке раздались короткие гудки. Люба удивлённо пожала плечами:
– Мил, представляешь, Сашка где-то здесь. Никогда за ней интереса к живописи не замечала. Может, мы не знаем, а это модный вернисаж, иначе их с Викой сюда бы не занесло.
– Так, вон она, – Мила кивнула на вход.
Люба сидела спиной к дверям, она обернулась и замерла. В буфет зашла Александра, но рядом с ней была не подруга, а Денис. Саша, улыбаясь, разговаривала со спутником, придерживающим её за талию. Люба встала, едва не уронив свою чашечку с кофе, и направилась к дочери.
– Ой, мама, ты тоже здесь! – Саша попыталась изобразить радость, но было заметно, что она смущена. – Видела себя на картине?
– Видела. А где Вика, с которой ты сюда пришла?
– Любовь Александровна, – вступил в разговор Денис, – не надо так строго смотреть. Мы с Сашей остались друзьями, поэтому продолжаем общаться.
– Саша, кто раз смог предать, сможет снова.
Денис что-то хотел сказать, но Любовь Александровна развернулась и ушла.
Вернувшись за столик, Люба раздраженно заговорила:
– Ну, какая дура! Он не просто от неё ушёл, а бросил, объявил, что их отношения были досадной ошибкой. Рыдала, страдала, замуж зачем-то вышла, а теперь опять с этим кобелём трётся.
– Замуж зачем-то вышла, – усмехнувшись, повторила Мила. – Ты забыла, что после расставания у пар начинаются соревнования «кто кого счастливее».
– А как она Артёму будет в глаза смотреть? – Люба нервно скомкала салфетку. – Это отцовская распутная кровь в ней играет.
– Люба, успокаивайся. Что происходит, то происходит, и от тебя не зависит. Тебе своих проблем мало? С судом разберись. А Саша уже взрослая девочка и сама решает, как ей поступать.
– Я понимаю, что случайно совпало, но в один день сначала Денис Сашке объявил, что она ему не нужна, он настоящую любовь встретил, а вечером Михаил объявил: с молодой у него впереди целая жизнь, а со мной – только ожидание климакса и внуков. У меня эти два разрыва вместе соединились. Увидела Дениса и сразу тот день вспомнила, когда моя жизнь на «до» и «после» поделилась. А Сашка с ним…
– А вот и она. Люба, ты себя в руках держи.
К их столику шла Александра. Подруги думали, что она вернулась, чтобы высказать недовольство попыткой матери указывать, как и с кем проводить время. Но Саша приветливо заулыбалась:
– Здрасьте, тёть Мил. Так, это у вас культпоход «На портрет посмотреть». Мам, абсолютно мне ни слова, что Шишкину-Репину своему позировала.
Люба сидела молча, и Мила затараторила:
– Мы сами не знали. Это по памяти писалось. Ну, я пойду по выставке ещё похожу, – Людмила хотела встать.
– Посиди, Мил, с нами. При тебе мы не подерёмся, – остановила Люба подругу.
– А мы и так не подерёмся, – безмятежно улыбнулась Александра. – Вы тут меня обсуждаете, что ни стыда у меня, ни совести. Но я Артёму изменять не собираюсь.
– Ты вернулась рассказать, как случайно встретила Дениса в Доме художника? – Люба говорила спокойно, но Саша различала металлические нотки в голосе матери.
– Нет, я вернулась, потому что ты переживаешь, накручиваешь себя, придумываешь ни пойми что.
– Я не накручиваю себя, просто хотелось бы тебя понять. Вот Дениса я прекрасно понимаю: ждал, что ты будешь страдать, хорошо бы ещё попыталась руки на себя наложить или в монастырь уйти. А ты взяла и замуж вышла. Как его абъюзерской душонке такое пренебрежение к его уходу пережить. Вот прискакал в своей значимости убедиться. Но ты-то чего к нему вернулась?
– Я к нему не вернулась, но, как Вам объяснить? Тёть Мил Вы, ведь, тоже расставались, а потом Вы мирились. Я помню, как Вы у нас на кухне плакали. Вот объясните моей маме, как приятно, что твой бывший к тебе приполз.
– Пока не отболело, приятно. А потом становится безразлично.
– У меня уже отболело.
– Если удовольствие от его покаяния чувствуешь, то ещё болит, – Мила прищурилась. – Сашунь, хочешь, расскажу, как оно у тебя болит?
Сашка пожала плечами: да пожалуйста.
– Ты себе сказала: «Я равнодушна к нему. У меня с ним всё в прошлом». Но включаешь радио в машине и думаешь: «Он любил эту песню». Ложишься спать с мыслью «Он в это время уже спит». И постоянно у тебя в голове: «Он бы посмеялся над этой шуткой», «Ему бы понравился этот фильм…» Так?
– Так, – кивнула Александра.
– Поэтому не тешь своё самолюбие, а беги от него. И чем быстрее, тем лучше.
– Ну, как самолюбие не потешить? – Александра шутливо надула губы. – Это вот мама умеет. Её не хуже, чем как врубелевскую «Царевну-лебедь» нарисовали. А ей хоть бы что. Мам, ты в самом деле не знала, что тут на полстены твой портрет висит?
Люба кивнула. Она мысленно повторяла Милины слова: «И постоянно у тебя в голове: «Он бы посмеялся над этой шуткой», «Ему бы понравился этот фильм…». Значит, она, как и её дочь, не переболела. Приняла решение, но душа всё ещё болит, живёт отдельной от сознания жизнью. А как может быть иначе, когда большая часть жизни у неё прошла бок о бок с Михаилом? Интересно, а у Мирона также всё происходящее с ним заставляет вспомнить жену? И почему он не звонит и не отвечает на звонки?
– А вон и автор картины, – Мила кивнула на зашедшего в буфет Славу.
Он с кем-то поздоровался, к нему тут же подошли знакомые, заговорили, заспорили.
– Офигеть! – Саша восхищенно закатила глаза. – Я таких только в рекламе мужской парфюмерии видела!
Люба сидела, не оборачиваясь: чего на Славу смотреть, она уже сегодня с ним виделась, о приобретении картины договорилась созвониться. Она не хочет больше никаких эмоций, не хочет тратить энергию даже на разговоры. А ей ещё предстоит поехать на День рождения к Костюку (об этом напоминала тяжесть бутылки дорого виски в подарочном пакете), потребуется «держать лицо», а ещё улыбаться Горохову, перед которым до сих пор испытывала неловкость за неудавшийся поход в ресторан.
– Вот и я говорю: писаный красавец – брутальность и чувственность в одном флаконе, – Мила подхватила Сашину интонацию. – А как он за твоей матерью бегал! Из Питера приезжал, искал, звонил. Но ты видишь: даже смотреть на него, красивого, не хочет.
– Хватит ерунду говорить, допиваем кофе и уходим. Нам ещё в «Весёлого попугая» ехать.
– Ни фига себе, культурная программка у вас на сегодня! – присвистнула Александра. – А мне с Вами можно?
– С детьми не пьем, – пошутила Мила и пояснила: – У нас серьёзное мероприятие. Еду укреплять знакомство с доктором из мамкиной больницы.
– Я из маминых коллег только Эллу Владиленовну, гинеколога, знаю, ну, и ещё Махотину.
– Махотина – бывшая коллега, – вступила в разговор Люба. – Теперь на её место некая Катя Мирошко пришла. Надеюсь, что не подруга твоего отца.
– Рыжая, мордастая? – вдруг напряглась Саша.
– Круглолицая.
– Это ради неё меня Денис бросил.
– Мне кажется, что мы не в Москве живём, а в деревне Луконино, где все друг другу кем-то приходятся, – пробормотала Мила.
– Саша, он и её, похоже, бросил. Но пообещай мне, что хотя бы постараешься про Дениса поменьше думать. Пожалуйста!
– Мам, прекращай! Сказала, что он мне не нужен. И как тебе эта Катя?
– Хорошая. Серьёзная.
– А Денис мне сказал, что душнила редкостная и скучная, как стоячая вода.
– Понятно, что бывшие всегда дряни. Зато он хороший. Считаешь это нормально: бывшую девушку ругать за глаза?
Александра ничего не ответила: у неё заиграл телефон, и она уже нежно шептала Артёму, что скучает.
– Веселитесь дальше одни, а меня муж ждёт, – Саша убрала телефон в сумку. – Мама, не смотри так. Я всё про Дениса поняла и помню, что у меня семья, любящий муж и, забыла сказать, десять дней задержки и две полоски теста на беременность.
– А что ж ты молчала? – хором спросили Люба и Мила.
– Так вас, кроме Дениса, ничего не интересует.
Посыпались расспросы и советы, но Александра, чмокнув мать в щеку и подмигнув Миле, умчалась.
– Люба, ты теперь не только тёща, но ещё без пяти минут бабка.
– Да, внуков почти дождалась, осталось климакса дождаться, – усмехнулась Люба.
– Хватит своего муженька цитировать. Сказал идиот, а ты повторяешь.
– Да это я так, по привычке. Но Сашка какова! О чём только не говорила, а о главном ни слова!
Зато сами подруги «о главном» наговорились вдоволь. Предчувствие появления новой жизни всегда волнующе радостно, и уже в приподнятом настроении покинула Люба Дом художника.
Глава 33
Наступила неделя, о которой Люба старалась думать без волнения – в среду должен состоятся суд, который окончательно поставит точку в её супружеской жизни. Михаил больше не делал попыток поговорить с женой о разделе имущества, дома не появлялся, но Любе было безразлично, где он и с кем. Решение разводиться и делить имущество было окончательным, с адвокатом подробно обсуждённым, но предстоящее действие пугало. Сурнитский предупреждал, что судебный процесс затянется: раздел имущества, учитывая работу адвокатов стороны ответчика, быстро не произойдёт. Однако Любе казалось, что именно с этой недели её жизнь пойдёт по новым рельсам.
Но Любовь Александровна «держала лицо», и её переживания были не видны сотрудникам больницы.
– Прекрасно выглядишь. Тебе этот цвет очень идёт, – заведующая неврологическим отделением встретила Любу у проходной. – И вообще, ты повеселела, а то ходила последнее время замороченная.
– Немножко отдохнула от бумаг, а то ведь всю душу вытрясли с этой проверкой, – вздохнула Люба.
– Да, подгадила тебе твоя подчинённая, – ухмыльнулась Мария Вениаминовна. – Кстати, знаю, насколько тебе это неприятно слышать, но скажу: я её вчера встретила в торговом центре. Хорошо выглядит. Одета дорого.
– Мне всё равно, – пожала плечами Люба.
– И правильно. Нечего негатив копить. А вот я ей высказала, что про неё думаю.
– Не стоило силы тратить, – Любе хотелось прекратить эти разговор: любая информация о Махотиной была неприятна, но Мария Вениаминовна явно хотела продолжать рассказ.
– Я у этой дряни спросила, как она посмела тебя оклеветать. А эта мерзавка, представляешь, что мне сказала?
– Мне всё равно.
– А вот мне не всё равно! Нельзя позволять такие вещи делать. Я ей сказала, что ты редкой порядочности человек, а она сволочь, каких мало. А эта стерва ещё тявкать начала. «Любовь Александровна, – говорит эта дрянь про тебя, – сама непорядочная: сейчас с мужем разводиться и его до нитки обирает». Начала нести, что твой муж работал, как каторжный, а ты его обираешь. Я ей по губам хотела надавать, еле сдержалась, но матом ей объяснила, кто она есть. У меня такой выдержки, как у тебя, нету.
Люба молча слушала.
– Я тебе рассказала, чтобы ты знала, как эта дрянь про тебя сплетни распускает. Если услышишь, что про тебя говорят, знай, откуда ветер дует.
– Хорошо. Буду знать, – Люба вежливо кивнула.
Разговор о Махотиной прекратился, но уже в лифте, поднимаясь к себе в отделение, Мария Вениаминовна вдруг спросила:
– А ты, правда, ты с мужем разводишься?
– Правда, – кивнула Люба.
– Не делай глупости. У детей своя жизнь, а ты одна останешься. Поверь мне, старухе, одной тяжело.
– Ну, какая же Вы старуха!
– Да уж постарше тебя, – лифт остановилась, и Мария Вениаминовна вышла.
Любовь Александровна умела не выказывать эмоций – она спокойно шла по отделению, улыбаясь здоровалась, давала указания сотрудникам, но в душе у неё всё клокотало. Мария Вениаминовна не Костюк, уже к концу дня вся больница будет знать, что Филимонова разводится с мужем, да ещё и хочет отхапать всё имущество. Конечно, в этой сплетне Махотина будет охарактеризована самыми оскорбительными словами, но всё равно станут трепать имя Любови Александровны, фантазировать о баснословных суммах, которыми она хочет поживиться. Понятно, что на чужой роток не набросишь платок, но Люба терпеть не могла досужих пересудов, а теперь сама станет объектом сплетен.
Почему-то именно сейчас Люба вспомнила о Мироне: что бы он ответил на эти сплетни? И вообще, куда он исчез? Что с ним случилось? Хотя почему с ним должно было что-то случиться – просто проводит вечера с беременной женой, а не в телефонных беседах с посторонней женщиной.
– Любовь Александровна, к нам из реанимации тяжелого больного вчера перевели, – Катя Мирошко протянула Любе распечатанный листок. – Я курс иммунных стимуляторов назначила, посмотрите, пожалуйста.
Люба пробежала глазами назначение: сверху надпись «Ракитников М.А., 53 года»
– У него выраженная одышка, боль в боку, усиливающаяся при вдохе, – комментировала свои записи Катя.
– Екатерина Васильевна, идёмте, посмотрим больного, и потом сразу ступайте домой, отоспитесь после дежурства.
Катя закивала, преданно глядя в глаза заведующей, и Люба подумала, как это девушка не похожа на яркую красавицу Сашку. Неужели Денис от Александры к этой скромной незабудке уходил? Или устал от Сашкиной самоуверенности, или это случайное совпадение: может, живут в Москве две Кати Мирошко, обе молодые медики, обе одинокие девушки.
В утреннем полумраке Любовь Александровна не сразу рассмотрела лицо больного. Впрочем, что там рассматривать? Известно, какое может быть лицо у переведённого из реанимации в терапию – измождённое.
– Доброе утро! – зайдя в палату, поздоровалась Мирошко с проснувшимися больными и обратилась к тяжёлому пациенту: – Мирон Андреевич! Как себя сегодня чувствуете?
Люба опешила: этот худой востроносый мужчина Мирон? Ну, двух Катей Мирошко она ещё могла представить, но двоих пятидесятитрехлетних Миронов Андреевичей вообразить сложно.
Мирон пребывал в полудрёме, но посмотрел на Катю осмысленно и даже попытался улыбнуться. В палату заглянула старшая медсестра, позвала Любовь Александровну. Люба вышла, пришлось срочно решать вопрос с выпиской, потом с лекарствами…
Любовь Александровна вернулась в свой кабинет. Мысли о предстоящем суде, о Махотиной отступили. Теперь Люба думала о том, что её вечерний собеседник нашёлся. Состояние его можно назвать удовлетворительным, угроза миновала, разумеется, пневмония – болезнь коварная, но и не таких пациентов на ноги ставили. Главное, что переживания Любы были напрасны: Мирон не попал в аварию или по какой-то иной причине не прервал их отношений (хотя, какие это отношения – просто говорили по телефону).
В кабинет заглянул Костюк:
– Привет! Как считаешь, если я позвоню твоей подруге, это будет нормально?
– Абсолютно нормально.
– Только вот незадача: у меня телефона твоей подруги нет.
– Валера, я готова помочь твоему горю, – Любе стало смешно, что Костюк, будто подросток, стесняясь, спрашивает Милин номер.
– Ну, позвоню я, а что я предложу? Вы в Дом художника на выставки ходите, премьеры посещаете, а я куда позову?
– Валера, ты можешь пригласить Людмилу к себе в отделение и сделать рентгеновский снимок.
– Что-то ты подозрительно радостная сегодня, – отреагировал на шутку Костюк.
Люба беспечно пожала плечами: действительно, чему она радуется? Впереди маячит пугающий суд, и неприятный разговор с Марией Вениаминовной о Махотиной свеж в памяти. Но мысли Любы были заняты другим: нашелся Мирон, и перед ней ясная задача – поставить его на ноги.
– В субботу строгая такая была, – продолжал Костюк.
Люба действительно на Дне рождения Валерия не искрилась весельем. Она гнала мысли о предстоящем суде, о встречах дочери с Денисом, но, не участвуя в общем веселье, с удовольствием наблюдая за подругой. Мила легко захватила внимание, и если в начале вечера на лице Костюка читалось: «На фига ты её привела», то уже через полчаса он смотрел на Любу с благодарностью: «Спасибо, что пришла с подругой». Поэтому вопрос о телефоне Милы Любу не удивил.
– А я тебе давно говорила, чтобы ты к моей подруге повнимательнее присмотрелся.
– Дураком был, признаю. Ну, давай, диктуй телефон, – Костюк приготовился записывать номер. – Так, куда мы лучше актрису позвать?
– Валер, я тебе номер уже сбросила. Взрослые люди – разберётесь. У меня работы полно, – Люба встала, чтобы ещё раз внимательно осмотреть больного Ракитникова.
В конце коридора маячила Катя Мирошко.
– Екатерина Васильевна, что Вы домой не уходите?
– За мной сейчас мой парень заедет, – Катя не могла скрыть радость.
– У Вас появился новый поклонник? – вежливо улыбнулась Люба.
– Нет, мы помирились с моим женихом.
– Поздравляю! Но, кажется, Вы говорили, что он ушёл от Вас к другой. Или я что-то путаю?
– Он вернулся, потому что понял, что только со мной может быть счастлив, – Катя сияла торжеством.
– А Вы не допускаете, что он может опять Вас оставить?
– Нет, больше не оставит. Я даже рада, что у нас этот разрыв был. Мы ещё сильнее стали друг друга ценить. Он со своей бывшей два года жил, терпел её капризы. Они расстались, а тут пообщался с ней и понял, что ему именно я нужна.
– Так можно регулярно убеждаться, что твой выбор правильный. Это всегда будет: за соседним столиком девушки лучше – пойду к ним. Нет, за моим столиком были лучше, пойду вернусь…
Катя с обидой посмотрела на Любовь Александровну, и та осеклась:
– Извините, что я Вам это говорю, но если Ваш Денис открыто Вам изменил, потом преспокойно вернулся, и Вы почти благодарны, что ему за это, то не стоит, наверное, не ожидать подобных поступков в будущем и безоглядно ему доверять.
– А откуда Вы знаете, что он Денис?
– Мне показалось, что Вы его так называли.
– Я его только Деня называю, и вслух, и мысленно. Вам кто-то про него рассказал?
– Да, моя дочь Александра, чьи капризы он два года терпел.
Катя ничего не сказала, но в её взгляде ясно читалось: «Вот почему Вы плохо отзываетесь о Денечке. Он меня Вашей дочери предпочёл».
– Да, так бывает. Мир тесен, – Люба вежливо улыбнулась. – Но я Вам говорила не про Дениса, а про то, что, кто раз Вас обидел, обидит снова. Впрочем, я Вам выказала своё субъективное мнение.
У Кати зазвонил телефон, девушка испуганно посмотрела на Любовь Александровну, и заведующая, кивнув, пошла дальше по коридору. До неё доносилось радостное «Сейчас выхожу. Минутку подожди». Люба думала о совпадениях: молодой врач Махотина спала с её мужем; на её место пришла Катя Мирошко, которая спит с бывшим женихом Александры. Точно подметила Мила: «Будто мы не в Москве живём, а в деревне Луконино, где все друг другу кем-то приходятся». Будто весь мир сосредоточился в её отделении. Вот и Мирон именно сюда попал… С этой мыслью Люба зашла в палату тяжело больного Ракитникова.
