Текст книги "Любовь 50+ (СИ)"
Автор книги: Анна Корнова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)
Глава 7
– Слушаю, – Люба ответила мужу с той интонацией, которая может быть только у загруженной работой заведующей отделением.
– Я не могу застать тебя дома. Нам надо встретиться, обсудить ситуацию, – Михаил тоже говорил официальным тоном, будто не с женой разговаривал, а с деловым партнёром.
– Говори, я внимательно слушаю тебя.
– Не телефонный разговор. Завтра в семь я заеду, и тогда спокойно всё обсудим.
– Завтра не получится. Я не в Москве.
– А где ты? – голос Михаила потерял официальность.
– В отпуске. Буду в Москве через десять дней.
Повисла пауза. Вероятно, Михаил хотел узнать подробнее про Любин отпуск, но ничего не спросил, и после некоторого замешательства быстро попрощался.
Люба стояла, рассматривая экран мобильника. Разговор дался ей с большим трудом: она, как могла, старалась говорить спокойно, но сердце, казалось, стучало прямо в горле, и даже в глазах ощущался пульс. С таким трудом достигнутое равновесие исчезло после минутного разговора.
– Ну, чего хотел? – нарушила тишину Мила.
– Не знаю. Сказал, что нужно поговорить.
– Говорун какой, – осуждающе пробормотала Людмила. – Люб, ты чего побледнела? Присядь. Давай я тебе молочка налью. Натурального.
– Он, наверное, будет развод обсуждать, и чтобы я квартиру освобождала.
– Пусть с адвокатом твоим разговаривает.
– Мил, ты помнишь, как он за мной ухаживал? Все мне говорили, что надёжнее парня не найти. И он, правда, был надёжный, я как за каменной стеной жила, ничего в жизни не боялась, потому что знала: муж меня от любой беды защитит. Я подумать не могла, что со мной такое будет. Ведь у нас была такая хорошая семья.
Люба начала вспоминать, как Михаил вставал ночью к грудной Сашке; как прибежал к поликлинике (она только начинала работать после института) с зонтом, потому что начался ливень, а она недавно переболела; как, удивляя всех, зимой дарил ей душистую сирень, а каким образом и где доставал он в январе её любимые цветы не признавался… Люба говорила и не могла остановиться – все лучшие воспоминания лавиной обрушились на неё.
– Мы были единым целым, смотрели в одну сторону. Он посвящал мне песни. Мил, помнишь: «Ты мой нежный ангел, ты судьба моя».
– Люба, зачем ты себе душу бередишь?
– Я не знаю, как жить без Михаила. Я без него не умею жить – не могу!
– Ты не можешь жить без воды, еды и воздуха. Без всего остального можешь. Пройдёт время, удивляться станешь, что так убивалась из-за мужика.
– Не из-за мужика, а из-за мужа. У меня было счастье, а я его не сберегла. Всегда ведь двое виноваты. Я мало времени Мише уделяла, думала, что всё у нас с ним хорошо.
– Прекращай самобичеванием заниматься. «Не говори с тоской: их нет; но с благодарностию: были». У других неделя счастья за всю жизнь не наберётся, а тебе годы судьбой были подарены. И судьба тебе ещё счастье подарит.
Люба с недоверием посмотрела на подругу и горько усмехнулась:
– У меня уже ничего не будет, кроме внуков и климакса. И ещё воспоминания об измене любимого мужа.
– Хватит. Сколько можно этот Мишкин бред повторять! Жизнь не кончается. Как только построишь новые планы, так жизнь и наладится.
– Нечему налаживаться.
– Помнишь у меня лет роль была одинокой и убогой, я там только одну фразу говорила: «Если ты чувствуешь, что потерял всё, помни: деревья теряют листья каждый год, но растут всё выше».
Люба только печально вздохнула: какие ещё листья? Она без ствола осталась.
Вечером в дверь постучали. На крыльце стоял улыбающийся Слава:
– Девушки, вы готовы к вечернему моциону?
Люба напрочь забыла про их планы на вечер, однако Мила помнила и была готова идти любоваться закатом над рекой – глаза накрашены, волосы, забранные днём в хвостик, распущены, лямочка топика сползает с плеча.
Втроём они отправились на берег Сони. Мила вспоминала театральные курьёзы, Слава заразительно смеялся, время от времени обращаясь к Любе, и она машинально улыбалась, хотя думала о своём: когда Михаил стал ей изменять? Почему она не почувствовала обман? Ведь то, что в её семье произошло, это не «погуляет и вернётся», это предательство. Она ему не нужна. И как давно не нужна? Пока она думала, что у них всё хорошо, он тихо её презирал и мечтал о будущем с другой женщиной.
– Эти места надо рисовать, – щебетала Мила.
– Так я поэтому здесь, – шутливо отрапортовал Слава. – Я певец Чухломского края.
Люба равнодушно рассматривала пейзаж. Речка была неширокой, берег заболочен, на противоположной стороне – глухой бурелом. Зачем надо было идти сюда?
Оранжевый диск солнца медленно скатывался за лес, смешивая синеву неба с золотом заката. В закатных лучах вершины деревьев казались увенчанными золотыми коронами. И вдруг алый свет разлился по небу, по воде – всё празднично засияло.
– Окрасился месяц багрянцем, – запела Мила хорошо поставленным голосом. Песня полилась, как река, то набирая силу и высоту, то затихая почти до шёпота. Пение Людмилы, алая полоса света, отражённая в воде, стволы сосен, облитые краской заката, – всё соединилось в одну прекрасную, сказочную картину.
Закат погас, и сказка закончилась, гладь реки вновь стала мертвенно-сизой.
Люба представила, что рядом стоит Михаил, и они вместе любуются алыми всполохами. Ей сейчас не хватало именно Михаила, его фирменных словечек, его улыбки, его голоса. С ним она жила, а без него её жизнь закатилась, только её закат не такой красивый, как тот, что они сейчас наблюдали.
– Я неделю пишу этот закат над Соней, настроение надо поймать, – Слава неотрывно смотрел на реку.
Домой возвращались, когда уже стемнело. Теперь солировал Слава, рассказывая о выставках, о своих картинах, а Мила восхищалась, восторгалась, удивлялась. Решено было завтра пойти к Макаровым, где Слава покажет, что он написал в Луконино за это лето.
– А ты портреты пишешь? – спросила Мила.
– Ну, я не портретист, но рисовал интересные лица, – Слава обернулся к Любе: – Хочешь, я твой портрет напишу?
Дерзкий и весёлый взгляд снова заставил Любу напрячься: испугала собственная реакция – вспыхнули щёки, а по спине пробежала дрожь возбуждения.
– Не хочу. Репин нарисовал Мусоргскому портрет, и что мы теперь думаем о великом композиторе! – Люба попыталась перевести неожиданное предложение в шутку.
Заговорили об известном портрете, о странностях великих людей. Люба споткнулась на неровности протоптанной от берега тропинки. Слава подхватил её под руку, на секунду прижал к себе, и Люба почувствовал подтянутое упругое тело, по всему телу поползли мурашки, мгновенно превращаясь в электрические искры. Это длилось всего мгновение, но Люба ещё несколько минут шла молча, пытаясь понять, что произошло. Так же током било её только раз в жизни, когда она только начала встречаться с Михаилом. Они тогда ещё не целовались и не обнимались, просто после занятий пошли в кино, сели рядом, смотрели на экран, случайно Люба коснулась руки спутника, и её словно ударило током. Михаил потом говорил, что его тоже било током, когда он касался её руки. Они были молоды, в них зарождалась любовь, эмоции били через край, молодое чувство рвалось на свободу. Но сейчас ни о каких чувствах не идёт речь – этот мужчина ей безразличен. Как врач Любовь Александровна сразу же объяснила произошедшее приближением менопаузы: началась физиологическая перестройка, влияющая на либидо. Вот инстинкты громко и заявили о себе. Но желание не пропадало, хотелось, чтобы художник вновь прижал к себе. Никогда прежде Люба не испытывала ничего подобного, и собственная реакция пугала.
Неспеша дошли до дома, под рябиной ещё постояли, поговорили о чём-то незначительном и расстались, условившись назавтра отправиться смотреть Славины картины.
Люба поставила чайник, разжарила оставшуюся с обеда варёную картошку, но ужинать не хотелось.
– Я от местного кислорода спать хочу с невероятной силой, – зевая, сообщила Мила.
– Ну, так давай ложиться.
Людмила моментально заснула, а Люба ворочалась на пружинном матрасе, разглядывая никелированные шарики на спинке кровати, блестящие от света луны. По оконному стеклу застучали дождевые капли, лунный свет погас, в комнате стало совсем темно. Любе вдруг захотелось встать, она накинула ветровку и вышла на крыльцо. Что заставило её идти в ночную темень под дождь, она не могла себе объяснить, но первое, что она разглядела во мраке, была высокая мужская фигура у рябины. Слава укрылся от моросящего дождя под раскидистой кроной и, увидя Любу, кинулся ей навстречу.
– Ну, наконец-то, – выдохнул он, будто они договорились о свидании.
Как она узнала, что он её ждёт? Как он узнал, что она выйдет ночью к рябине? Наверное, так было записано в недоступном для нас сценарии людских жизней.
Когда он притянул Любу к себе и обнял, она поняла, что обрушившуюся на неё лавину не остановить. Она хотела отстраниться, но вместо этого обхватила его шею руками, прижимаясь теснее. Поцелуи становились всё сильнее, от прикосновения мужчины напряглись соски, тело под его ладонями стало гибким.
– Пойдём в дом, – прошептала Люба.
Дальше сеней они не прошли. На каких-то сваленных в углу мешках Люба отдалась этой невероятной ласке. Она прижалась к его широкой груди, ощущая, как он не спеша, медленными движениями все глубже проникал в её тело, и в мире не осталось ничего, кроме острого, почти невыносимого удовольствия. В какой-то момент она даже почувствовала, что теряет сознание, а когда наслаждение достигло своей вершины, застонала и обмякла, словно от усталости. Тело мужчины, наоборот, напряглось, голова запрокинулась, он издал звук, похожий на рык, и крепче обнял Любу. Изнеможённые после близости, они лежали на смятой рогоже, каждый думая о своем.
– Так не бывает, – прервала молчание Люба.
– Но есть же, – Слава нежно поцеловал её висок.
Люба поднялась, в голове не было никаких мыслей. Она вернулась в комнату, легла и моментально уснула. Но очень быстро проснулась, села на кровати и вслух произнесла: «Господи! Что я делаю!»
Глава 8
Мила любила поспать, поэтому с раздражением открыла глаза от того, что её сну мешает кто-то, гремящий за стеной посудой. Она поднялась и обнаружила Любу, собирающую с пола черепки разбитой чашки. При этом, к удивлению Милы, её подруга была по-дорожному одета, а у дверей стояла Любин баул.
– Ты чего в шесть утра шумишь? – удивилась Мила.
– Извини, я тебя будить не хотела. Ждала, когда ты проснешься, собралась кофе себе сварить, чайник на край стола поставила, и вот… – Люба развела руками.
– А куда в такую рань собралась?
– В Москву.
– Не поняла.
– Ты меня прости. Я знаю, что как сволочь поступаю: тебя в эту глухомань приволокла, а сама сваливаю. Хочешь, давай где-нибудь в соседней деревне что-нибудь снимем или в Костроме в гостинице поживём?
– А отсюда-то чего уезжать?
– Мил, я вчера с художником переспала.
– Это когда вы успели?
– Ты уснула, а мы в сенях. Ты прости, я понимаю, что он тебе понравился, да я и не хотела, как-то само вышло.
– Да мне чего? Так, курортное приключение наклёвывалось. Не у меня, так у тебя приключилось. Тем более, что тебе для поднятия самооценки это сейчас надо. И как художник? Художественно?
– Мил, у меня ведь, кроме мужа, никого не было. А тут – незнакомый мужик.
– Бинго! Ты теперь знаешь, что на планете, помимо твоего Миши, есть ещё мужчины. Только я не поняла, чего ты в Москву собралась.
Люба не могла даже себе объяснить, почему решила срочно уезжать, она только осознавала, что произошло нечто ей самой непонятное, нарушающее все её представления о том, что можно и нельзя, и оттого пугающее. Она не хотела никаких отношений с мужчинами, боялась новой боли – всё это она не умела растолковать подруге: не хватало слов, поэтому сказала первое, что пришло в голову:
– Зачем мне молодой мужик? Чтобы меня ещё раз послали?
– Ага, молодой, скажи ещё: юный. Наш нормальный контингент, можно и помоложе посмотреть. Или тебе в половые партнёры нужен дряхлый старик, чтобы за ним дорожка из песка шла?
Люба пожала плечами:
– Но есть же ровесники или ненамного постарше.
– Нет, Филимонова. Их нет. Наши ровесники сдохли от водки и отсутствия инстинкта самосохранения, а тех, кто остался, уже на полной скорости догоняют инфаркты и импотенция, а многих уже догнали; к тому же наши ровесники давно и прочно женаты, а если и смотрят на сторону, то, как твой Миша, на молодых и длинноногих. Так что, как говорится, бери, что дают. Тем более, что тебе дают невероятно красивого, неглупого. К тому же он портрет твой писать собрался. Так что давай, разбирай свой чемодан.
Люба не возражала, это было так схоже с её собственными мыслями. Разумеется, не с тем, что надо оставаться в Луконино, и не с тем, что радоваться любому мужику – «бери, что дают», а что выбора большого у неё нет. Да и не нужен ей никто. И ничего ей больше не нужно. У неё уже всё было: и любовь, и семья – всё было, и как закончилось!
– Мил, я понимаю, что тебе отпуск испортила. Ты могла бы к морю полететь, а так со мной в эту глухомань поехала. А теперь и вовсе я домой собралась.
– Успокойся. Ничего ты мне не испортила. Хочешь – поехали назад. Я у тётки на даче поживу – у отцовской сестры. Я давно собиралась. А то она обижается, что единственная племянница времени для неё не находит. Но зря ты отсюда бежишь. Конечно, Мишка тебе интерес к мужскому полу надолго отбил, но клин клином вышибают.
– Надо Николаю сообщить, что уезжаем. А то подумает, что мы в лесу пропали.
– Может, он ещё спит. Попозже с дороги позвоним. Деньги за молоко на столе оставим.
Так и поступили. Уже проехав сотню километров, позвонили Николаю, сообщили, что дома образовались срочные дела и они вынуждены покинуть Луконино.
– Слушай, а ты узнала, как твоего полового партнёра зовут? – задала вопрос Мила.
– Не поняла, – Люба неотрывно следила за дорогой.
– Как художника зовут?
– Слава. Во всяком случае, он на это имя откликался.
– А как полностью? Вячеслав? Станислав?
– Может, тебе ещё и отчество его назвать?
– Хорошо бы. А ещё лучше – фамилию. Вдруг он гений. Будут про него повсеместно говорить, а мы и не поймём, что это наш почти близкий знакомый.
– Так, мы даже его картины не видели.
– Зато, видели, точнее, ты видела то, что он мало кому показывает. Можем написать мемуары «В постели с гением».
– Число тех, кто мог бы писать подобное, нам неизвестно, но надо полагать, что с его смазливой физиономией и накаченным телом, имеет немало потенциальных мемуаристок.
Сказав это, Люба задумалась, действительно, ей ничего не известно про того, в чьих объятиях она вчера изгибалась. Анализы по возвращении она, разумеется, сразу сдаст, но дело не только в этом. Она, почти тридцать лет прожив с одним человеком, едва расставшись, легла практически под незнакомца. Это нормально?
– Это нормально? – повторила Люба вслух.
– Нормально, – Мила поняла, о чем тревожится подруга. – Ты взрослый человек. Ненормально хранить верность предателю.
Впереди показалась небольшая деревушка, утопающая в зелени садов. По сравнению с растянувшимся на километры Луконино это был маленький зелёный островок – три десятка домов, за которыми виднелся лес.
– Смотри, как красиво! – воскликнула Мила.
– Наверное, это заброшенная деревня. Помнишь, Николай рассказывал, что в местный колхоз входило сорок деревень, осталось пять, а это, как он говорил, «четыре дома, три старухи и собака».
– Не, здесь не три старухи, вон дети на велосипедах катят.
– Интересно, как они здесь живут без интернета, без магазинов, без аптек, – пробормотала Люба.
– А сейчас и узнаем. Вот, ребята нам голосуют.
Действительно, велосипедисты остановились на обочине и махали приближающейся машине.
– Может, что-то случилось, – Люба притормозила рядом с ребятнёй.
– Тётеньки, вам мёд нужен? – спросил курносый мальчонка лет десяти.
– А вы мёдом торгуете? – удивились подруги.
– У нас липовый мёд созрел, сворачивайте, – распорядилась веснушчатая девочка.
– Тебе нужен мёд? – спросила Люба подругу.
– Не знаю, посмотрим, поворачивай. Всё равно мимо едем.
Поселение оказалось не заброшенной деревней, а аккуратным посёлком, рядом с крепкими домами местных жителей красовалось несколько явно новых коттеджей, говоря, что это живописное место приглянулось для строительства дач костромичам, ярославцам, а может быть, и москвичам.
Две трехлитровые банки белого липового мёда были куплены и аккуратно поставлены в багажник. Разговорились с пасечником и узнали, что тот готовит мёд для московской ярмарки, его сосед отвозит мёд в Кострому, ещё один сдаёт в оптовую сеть.
– Неужели это выгодно – мёдом торговать? – проявила заинтересованность Мила.
– Как сказать. Ради заработка пчёл держать рискованно. Раньше на рынке мёд покупали литрами, а сейчас – полулитровыми баночками. И погода у нас нестабильная, прошлым летом дожди шли – вот пчёлы ничего и не наносили, а всё что принесли, они сами и съели. Вот это лето хорошее было. Но на большую прибыль не рассчитываем. Так, подспорье к пенсии.
– Получается, что это сладкое хобби у вас, – улыбнулась Люба.
– Получается. Человек без заботы как собака без хозяина. Вот пчёл, коз держим. На лето внуки приезжают. А зимой отдыхать будем.
– Вы к столу проходите, мёдом угоститесь, – к подругам подошла румяная женщина. – Сегодня Медовый Спас, обязательно надо медку поесть.
Под яблоней на покрытом клетчатой клеёнкой столе стояла деревянная миска с постными блинами и соты с мёдом.
– Борь, поставь рамки в сарай. Сегодня Праздник – работать грех.
– Убить – грех, а мне сегодня надо рамки пилить, завтра тракторка приедет, не до рамок будет.
Люба слушала мягкую речь пасечника и вдруг почувствовала, что пружина, сжатая внутри неё, плавно распрямляется. Запах мёда, волнующий аромат флоксов, жужжание пчёл – всё наполняло спокойствием и гармонией. Словно прочитав её мысли, Людмила спросила:
– Скажите, а у Вас никто на неделю комнату не сдаст?
– Так, у нас живите, – жена пасечника указала на дом.
Неделя в Аксютино (так называлась деревушка) пролетела незаметно. Любе казалось, что ничего не происходит – ходили с Милой за грибами, подолгу сидели в саду, впитывая в себя полный ароматами августа тёплый воздух, вечерами пил чай с мёдом. Говорят, что природа лечит душевные раны, и как ни банально это звучит, нервозность, накопленная за последние дни, ослабела, и Любе действительно стало легче наедине с своими мыслями, а унизительные слова «с тобой впереди только ожидание внуков и климакса» уже не приводили в отчаяние. Ну, и что такого? Действительно, она будет ждать внуков, Сашка встретит хорошего человека, и у них появятся дети, а Любовь Александровна станет прекрасной бабушкой. И климакс тоже не оскорбление, а естественный процесс для женского организма.
– Мам, как у тебя дела? Ты два дня не звонила. Я уже волноваться начала, – голос Александры звенел весёлым колокольчиком.
– У меня всё хорошо. Отдыхаем с тётей Милой, за грибами сегодня ходили. Белых полную корзину собрали. А ты как?
– Мамуль, у меня всё отлично. Я замуж выхожу. Вчера заявление подали.
– Ты с Денисом помирилась? – опешила Люба.
– Ты что! Нет, конечно! – Возмутилась Александра.
– А за кого ты замуж тогда собралась?
– За Артёма. Ты его не знаешь. Он со мной в универе учился, в смысле, в соседней группе. Не волнуйся: он женат не был, алиментов нет…
– Я волнуюсь, что ты с бухты-барахты принимаешь серьёзное решение.
– Мам, вы с папой два года встречались, прежде чем серьёзное решение принять. И чем кончилось?
– Тем, что прекрасно прожили двадцать восемь лет, тебя воспитали.
– Я тоже кого-нибудь воспитаю.
– Сашунь, ты честно скажи: замуж выходишь, потому что полюбила или чтобы на зло Денису?
– И первое, и второе.
– Ну, со вторым понятно, а полюбить когда успела?
– Мама, это взрослая история. Он меня только обнял, и я поняла: что это мой мужчина. Ну, и дальше – я такого никогда не испытывала! Ты понимаешь.
– Не понимаю. Страсть пройдёт, а…
– Мама, давай о роли секса дискутировать не будем, – дочь была счастлива и поделилась своей радостью с матерью, а обсуждать Саша ничего не собиралась. – Возвращайся, я тебя с Артёмом познакомлю. Он тебе понравится.
– Какие новости? – спросила Мила, когда Люба завершила разговор и растеряно оглянулась.
– Сашка выходит замуж за какого-то Артёма, с которым училась в универе. Они вчера заявление подали.
– Ну, и отлично! Самый возраст замуж выходить. А то засидится в девках.
– Она сказала, что с ним отличный секс. Это причина жизни соединять?
– Ещё какая причина, – Мила закатила глаза. – А свадьба когда?
– Я не спросила.
– Самое главное не узнала, – Людмила изобразила возмущение. – Надеюсь, не в это воскресенье, а то мы на торжество не успеем.
– Они вчера заявление подали. Наверное, в октябре поженятся. Или сколько теперь ждут? Сейчас перезвоню, узнаю насчёт свадьбы, выясню, что планируют.
Сладкие августовские дни побежали дальше, но ночами Люба думала не об измене мужа и не о своём грехопадении в Луконино, а о предстоящей свадьбе дочери: где предстоит свадьбу гулять, кого из родственников пригласить. Омрачали воображаемые картины, как на свадьбе все близкие узнают, что от неё ушёл муж. Не станет же она с Михаилом изображать крепкую семейную пару. Впрочем, через три месяца будет видно. И Люба принималась мечтать о фасоне свадебного платья дочери. У самой Любы свадебное платье было простенькое, беленькое, с рукавами-«фонариками». Она потом его укоротила и носила с яркими бусами, но сейчас свадебные наряды – произведения искусства. Надо будет заморочиться, чтобы её дочь была на свадьбе как принцесса.
