Текст книги "Любовь 50+ (СИ)"

Автор книги: Анна Корнова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Глава 40

Предпраздничная неделя пронеслась с ураганной скоростью. Из больницы Люба ненадолго заезжала домой забрать необходимые вещи и тотчас мчалась в Выхино к Мирону. А тридцать первого января на крохотной кухне хрущёвки Люба с самого утра резала оливье, фаршировала утку яблоками и периодически выбегала на балкон посмотреть, застывает ли заливной судак, – словом, готовилась к новогоднему застолью, как и много лет до этого. Мирон пытался помочь, но был выставлен с кухоньки, чтобы не мешался под ногами – без него мебели хватает.

А в восемь вечера Люба с досадой обнаружила, что не привезла праздничное платье. Мирон её отчаяние не понял: «Во всех ты, душенька, нарядах хороша». Конечно, можно было бы обойтись обычной блузкой и брюками, но Любе мечталось, как в новогоднюю ночь любимый увидит её в облегающем шёлковом наряде. Дав Мирону указание, когда нужно включить духовку с фаршированной уткой, Люба поехала за платьем. Машин на дороге оказалось на удивление много, будто все выехали праздничным вечером покататься, даже пару раз Люба застревала в пробках и начинала нервничать, что не успеет вернуться до одиннадцати, чтобы накрыть стол и проводить старый год.

В подъезде у лифта Люба столкнулась с соседкой, они обменялись поздравлениями, традиционно пожелав друг другу здоровья и счастья. Уже выходя на своем этаже, соседка заметила:

– Вы очень хорошо выглядите! В последнее время Вы устало выглядели, а сегодня просто девушка Снегурочка.

– У меня был тяжёлый день последние полгода.

Дома во всех комнатах горел свет. Люба поморщилась: беспорядок в любых проявлениях она не терпела, а тут, видимо, Сашка или Михаил заходили, что-то искали по всей квартире и оставили светильники включёнными. Люба стала методично щёлкать выключателями и неожиданно обнаружила на кухне Михаила. Перед ним стояла початая бутылка коньяка, пустая бутылка валялась на полу, рядом разбросаны мандариновые корки. Михаил поднял на жену совершенно пьяные глаза:

– О! Любаша! – и уронил голову себе на грудь.

Люба остолбенела от этой картины: за тридцать лет, что она знала Михаила, ни разу не видела его таким пьяным. Он умел пить, норму знал, мог быть, как говорят, «навеселе», но чтобы так напиться!

– Рановато праздновать начал, – пробормотала Люба.

– Она сволочь. Она меня чем-то опила, – Михаил ударил кулаком по столу.

Люба брезгливо поморщилась и хотела уйти с кухни, но Михаил поднялся из-за стола, сделал шаг к ней, поскользнулся на корке мандарина, упал на кафельный пол и застонал.

Люба обернулась и обнаружила, что супруг упал лицом вниз, неестественно вывернув руку.

– На меня обопрись и вставай, – Люба попыталась поднять грузное тело мужа. – Зубы сомкни, прикус не нарушен? Рука гнётся?

С трудом усадив Михаила на кухонный диван, кинулась в ванную за хлоргексидином: надо срочно протереть ссадины и кровь. Из морозильника вытащила пачку пельменей, чтобы приложить холод к лицу мужа.

Михаил кривился от боли и при этом пьяно улыбался:

– Любаша, родная моя!

Поднять его и отвести в комнату на кровать у Любы не хватало сил, поэтому она уложила Михаила на узкий кухонный диван, мимоходом подумав, что на кухне у Мирона этот итальянский диван даже не уместился бы.

– Она ведь, сволочь, мне изменяла. Я её с Игорьком застал. Он меня из офиса в бассейн отвёз, а я плавать не стал, голова закружилась, вот, как сейчас.

Люба равнодушно слушала пьяное бормотание и думала только о том, что надо побыстрее заканчивать оказание медицинской помощи и торопиться в Выхино.

– Я ей говорю: как ты могла! А она мне: «Тебе нельзя не изменять. Ты никудышный в постели». Ни одна баба мне такого не говорила. Наоборот, лучше меня любовника не знали.

– Ляг и закрой глаза. Сейчас надо поспать, – командовала Люба, убирая пельмени в холодильник. Её совершенно не волновали признания Михаила.

– Любонька, не сердись. Ну, были бабы, но я семью хранил. Семья главное! Ты моё главное.

– Вроде оклемался. Спи давай! – Люба, облегчённо вздохнув, пошла укладывать праздничное платье в пакет.

Сняв струящийся шёлк с вешалки, она разложила его на широкой кровати, принялась аккуратно укладывать платье в пакет и почему-то вспомнила, как они с Михаилом покупали эту кровать. Был заказан спальный гарнитур из Италии, но однажды они увидели в мебельном салоне украшенную резьбой дубовую кровать. Решили пока, в ожидании доставки гарнитура, купить эту добротную мебель, а потом перенести её в гостевую, но в гостевую комнату пошёл прибывший гарнитур, а широкая кровать так и осталась в спальне. Когда кровать установили, Михаил довольно оглядел приобретение и, обняв Любу, заявил, что обновку необходимо срочно испробовать.

Люба почувствовала, что даже спустя десять лет краснеет от этих воспоминаний. Она помнила то безумное удовольствие от каждого толчка его в своем теле и ощущения финала, сводящие с ума. Зря Махотина заявила, что Михаил никудышный в постели, совершенно зря. Что уж такого удивительного Маргарите Валентиновне продемонстрировал Игорь, Люба вообразить не могла. Да и внешне шофёр Михаила не будил в женщинах плотоядных желаний – говорящий с запинками, лысоватый, небольшого роста, бесцветный, как и Махотина. Люба усмехнулась: надо же – эта неказистая парочка сумела красавцу, владельцу крупной строительной компании, рога наставить. Молодцы ребята!

Заиграл телефон. Мила поздравила с наступающим и поинтересовалась:

– Как там у Вас? Всё нормально?

– У нас всё нормально, а у Вас? Как там на даче? Много народу?

– Понятия не имею. Я дома, никуда не поехала. У меня завтра в одиннадцать «Морозко». Супрунова, мачеха, заболела, мне на сцену выходить.

– А разве утром первого января кто-нибудь приходит в театр?

– Полный зал всегда. В основном бабушки с внуками, но встречаются и заботливые родители.

– Ну, ничего, с Костюком вдвоем отпразднуете. Может, так и лучше.

– Он уехал к друзьям, ему, в отличии от меня, завтра не нужно на работу.

– Вод гад! Я думала у вас что-то серьёзное намечается.

– Я тоже так думала.

– Не хандри. Приезжай к нам. Это в Выхино, – Люба пригласила подругу, но тут же вспомнила, что кроме старенького дивана спальных мест в съёмной квартире нет.

– Мне из Выхина придётся утром выбираться, а потом не выспавшейся в театр ехать. Это не подходит. Хотя интересно на твоего Мирона посмотреть.

В дверях появился Михаил.

– Ты зачем встал? Немедленно ложись спать, – строго выговорила ему Люба.

Михаил пьяно улыбнулся, произнёс: «Любаша моя любимая» и побрёл в сторону туалета.

– Ну, ты и строга с ним! В двенадцать за стол хоть пустишь или он по больничному режиму права на это не имеет?

– Да это Миша нажрался как свинья: ему Махотина с его же шофёром изменила. Упал, рожу себе разбил, а теперь бродит по квартире, как медведь-шатун.

– Так ты этого кобеля пожалеть решила? Вы втроем Новый год встречать будете? Высокие отношения!

– Нормальные отношения. Я за платьем приехала, а тут этот пьяный сидит. Ладно, с наступающим! Я побежала, а то не успею с Мироном старый год проводить.

По всей квартире опять горел свет. Люба не стала выключать – бесполезно, быстро оделась, но выйти из квартиры не смогла. Нижний замок, которым они почти никогда не пользовались, был закрыт на ключ. Зайдя домой, Любовь Александровна по многолетней привычке вешала свои ключи в керамический домик у входа, но ключница была пуста. Люба обшарила всё на полу у двери, заглянула под атаманку и за тумбу – ключей не было. Пришлось идти к Михаилу. На кухне его не оказалось, в спальне тоже, наконец, обнаружила его спящим на низком диване в ярко освещённой гостиной.

– Ты зачем дверь запер? Где мои ключи? – трясла мужа за плечо.

– А куда ты собралась? Новый год скоро, – пробормотал Михаил и закрыл глаза.

– Где мои ключи? – уже орала Люба.

– Любаша, не ругайся, – он дохнул на Любу тяжёлой смесью табака и перегара. – Дай я тебя поцелую.

– Я сейчас полицию вызову! Сейчас же ключи верни!

– Вызывай. Пусть войдут.

Люба поняла всю бесполезность переговоров и опять пошла в прихожую искать ключи. Куда их можно спрятать? Дверь в кладовку была приоткрыта. Люба стала заглядывать в обувные коробки, ящики для хранения… На глаза попались мешки для строительного мусора, и снова закрутились в памяти воспоминания, как в эти мешки летели вещи Михаила. Брошенная женщина со злостью швыряла носки, трусы, ботинки мужа, а потом сверху щедро посыпала табаком. Люба тряхнула головой, словно прогоняя эту картину: с какими не нужными ей сейчас воспоминаниями уходит старый год.

Время шло – ключи не находились. Люба вновь попыталась разбудить Михаила, требуя вернуть ключи, но он рассказывал про паскуду Риту и муд@ка Игоря, клялся с ними разобраться и снова засыпал.

Позвонил Мирон:

– Ты подъезжаешь? Я духовку включил, утка жарится.

– Нет, я ещё не выехала. Михаил запер дверь и спрятал ключи.

– Это какие-то детские игры. Что значит, ключи спрятал?

– Он пьяный. Ему Махотина рога наставила, вот он и напился. А сейчас спит, я его добудиться не могу.

– То есть ты решила встретить Новый год с мужем, – подытожил Мирон.

– Ну, что ты говоришь! Я же сказала: он запер дверь и я не могу выйти.

– Я понял. С наступающим! – Мирон прекратил разговор.

Люба перезвонила, но номер оказался вне действия сети.

Мирон отключил телефон: он всё понял – сказки не бывают долгими – Люба вернулась к мужу. А зачем тогда всё утро она суетилась на кухне? Не захотела с ним открыто поговорить, отвлекала себя на готовку? Зачем это детское враньё про спрятанный ключ? Если действительно что-то произошло с ключами, то могла бы дочь попросить приехать, у той наверняка есть ключи. Могла бы вызвать МЧС, полицию… Да много чего можно сделать, чтобы выйти из квартиры. Мирон выключил духовку, лёг на диван и постарался уснуть.

А Люба в отчаянии не могла собраться с мыслями, не могла сообразить, как поступить. В замешательстве она позвонила Миле:

– Чем занимаешься?

– Спать ложусь, завтра рано вставать.

– А меня Мишка запер и ключ спрятал, а Мирон решил, что я с мужем помирилась и Новый год с ним буду встречать.

– Дурдом какой-то.

– Мил, ты не знаешь: если спасателей вызвать, они будут болгаркой дверь вскрывать?

– Ты совсем спятила? Возьми Мишкины ключи и открой дверь. Он по пьяни вряд ли сообразил свои запрятать.

– Мил, точно. Спасибо! А я занервничала, ничего придумать не могу.

– Не нервничай, тем более, в Новый год! Как год встретишь, так его и проведешь. Подожди минутку. Кто-то в дверь звонит.

Через секунду в трубке послышались низкий мужской голос и Милин смех.

– Тут твой коллега в наряде деда Мороза поздравлять пришёл, – голос Милы звенел счастьем.

– Молодец Костюк, что к тебе, а пьянствовать за город поехал.

– Он тебе поздравления передает. С наступающим! – торжественно произнесла Мила и тише добавила: – Ключи Мишкины быстрее ищи.

Ключи Михаила нашлись быстро. Он носил одну большую связку – вместе ключи от машины, от квартиры, от офиса. Ключи Михаил всегда убирал в ящик тумбы под вешалкой. Они там и лежали. Люба бранила себя: как могла перевернуть весь дом, а в самом видном месте не посмотреть!

Мирон лежал на скрипучем диване с отвращением разглядывая пятирожковую люстру над головой. Как он мог в эту убогость привести Любу! Сон не шёл, а лезли воспоминания, как он уже встречал прошлый Новый год один в прокуренной комнате, и вот опять женщина, самая лучшая женщина, честная, открытая, врёт ему. Значит, не самая лучшая. Значит, он ошибался.

Резко задребезжал дверной звонок. Возможно, кто-то ошибся адресом. Мирон не хотел открывать, но позвонили снова, настойчиво, требовательно. Мирон поплёлся к двери, открыл и отступил на шаг назад. Люба вопросительно посмотрела:

– Ты почему не открываешь? Спал?

Мирон кивал, а из кухни доносилось возмущенное:

– И утка не жарится. Ты же говорил, что включил духовку. И стол не накрыт. Включи телевизор, а то Новый год пропустим.

Люба суетилась, а Мирон молча ходил следом за ней: как же хорошо, когда рядом любимая женщина!

– Ну, чего ты стоишь? Доставай шампанское, сейчас куранты бить будут.

– А платье твоё где? – вдруг вспомнил Мирон.

– В пакете на вешалке висит. Уже некогда наряжаться.

Мирон ловко открыл пробку и разлил шампанское по бокалам. Даже успели загадать желания, прежде чем выпить.

– А я подумал, что ты вернулась к мужу, – признался Мирон.

– Глупость какая, – Люба пожала плечами. – Этот уходящий год напоследок решил нас взбодрить, ему показалось, что мало нам бед от него досталось. Пусть наступающий год будет хорошим.

– Таким и будет, – заверил Мирон. – Обещаю, что я всё для этого сделаю.

Конечно, наша героиня совсем по-другому представляла эту новогоднюю ночь – горят свечи, она в изысканном наряде, никакой нервотрёпки, никакой суеты… Но всё же это была волшебная ночь, когда исполняются все наши самые сокровенные желания и мечты становятся реальностью. Она смотрела на Мирона, и панический поиск ключей, пьяные признания Михаила, пробки по дороге в Выхино – всё забылось. Она была абсолютно спокойна и счастлива, ведь счастье – это быть с теми, кто тебе дорог.

Глава 41

Настоящей зимы, с метелями, сугробами, трескучими морозами, так в том году и не дождались. Снег падал и тотчас таял, оставляя вместо себя грязную кашу под ногами и лужи вдоль дорог. Март ничем не отличался от февраля, та же грязь вечерами, тот же гололед по утрам. Выйдя утром из дома и вдохнув неожиданно тёплый воздух, Люба не поняла: то ли пришла очередная оттепель, то ли наступила настоящая весна.

У входа в корпус Любовь Александровна столкнулась с Катей Мирошко.

– Доброе утро! – девушка вежливо поздоровалась с заведующей.

– Доброе утро! Вы уже по-весеннему, без шапки. Не рановато?

– Сегодня тепло, и после шапки у меня на голове блин какой-то, Катя тряхнула рыжими прядями.

– Напрасно так считаете: у Вас всегда прекрасно волосы лежат.

Любови Александровне нравилась Катя Мирошко – добросовестная, доброжелательная, добродушная – и ещё много определений со словом «добро» сразу приходило на ум, когда Люба видела рыжеволосую сотрудницу. Уже с первых дней работы Кати в отделении стало понятно, что она по-настоящему добра к людям, даже к тем, кто этого не заслуживает, и, конечно, этим сразу стали пользоваться. И на работе Катя была готова подменить коллегу по первой просьбе, и за пределами больницы наверняка кого-то спасает, кого-то поддерживает...

– Екатерина Васильевна, извините за бестактный вопрос: Вы продолжаете встречаться с Денисом? Не хотите – не отвечайте.

– Тут никакого секрета нет. Встречаемся. Это Ваша дочь интересуется?

– Моя дочь скоро станет матерью, и другие события её не интересуют. Это я спрашиваю, потому что у нашего радиолога Валерия Петровича очень хороший сын. Возможно, Вы были бы неплохой парой.

– Спасибо! Но у нас с Денисом в последнее время всё хорошо. – Катя покраснела и зачем-то добавила: – И с ним нескучно.

Слова «в последнее время всё хорошо» ясно говорили, что в предпоследнее время всё было плохо, что на качелях «любит – не любит», как сама Катя назвала свои отношения с Денисом, она продолжает качаться.

– Ну, и хорошо, – Любовь Александровна улыбнулась. – Если скучно с мужчиной, это совсем никуда не годиться. Только по опыту скажу: с мужчиной не должно быть скучно или весело. С ним должно быть тепло, надёжно и спокойно.

Люба сказало это, потому что ей было тепло, надёжно и спокойно рядом с Мироном. Прошло совсем немного времени, но казалось, что они вместе очень давно.

Вопрос о знакомстве с сыном Костюка возник спонтанно. Накануне Мила поделилась:

– Валерка только с виду такой суровый, а на самом деле он очень трепетный: не представляешь, как переживает за сына! У него сын хороший интеллигентный парень, а вот с девушкой не повезло.

– Это тебе Валера рассказал? – определение «трепетный» по отношению к грубоватому Костюку вызвало у Любы улыбку.

– Он меня с сыном познакомил. У Валерки с ним очень добрые отношения. Максим на Валерку похож, такой же красавец.

– Костюк красавец? – Люба не могла скрыть удивления.

– А по-твоему красавцы – это исключительно блондины с греческими носами? – фыркнула Мила. – У тебя все мужики: и Михаил, и Бронислав – по одной выкройке сделаны.

– Какой Бронислав?

– Художник Слава. Кстати, он портрет твой привёз?

– Я про него забыла, и про картину тоже. А насчёт моих блондинов, Мирон брюнет. А чего у Костюка с сыном? Он как-то мне рассказывал, что сын из-за компьютера не вылезает, реальность его не касается.

– Если бы! Его девушка замуж вышла. Нашла папика на тридцать лет старше и вышла замуж, а Максим больше года в депресняке пребывает. Валера хочет сына с какой-нибудь нормальной девицей познакомить. Да где такую найдёшь!

Нормальной была Катя Мирошко, но она качалась на качелях «любит – не любит», и никто ей сейчас был не нужен.

Люба попрощалась с подругой, и словно в продолжение их разговора пришло сообщение «Я привёз тебе картину». Пришлось снова звонить Миле:

– Художник обозначился. Будто услышал, что про него говорили. Хочет картину привезти. К нам с Мироном я его приглашать не хочу, да и некуда там это полотно пристроить. Давай я его на Мытную позову, только ты тоже подъезжай. Когда у тебя вечер свободный будет?

– Вот Бронислав про тебя помнит, а ты даже его красивое имя забыла! Только вот я зачем вам нужна буду? Я в живописи не очень много понимаю.

– Мил, прекращай. Сможешь во вторник приехать?

– У меня спектакль. Да чего ты боишься? Не съест же художник тебя. И Мишаня твой уже ничего не учудит при вручении портрета. Как он сейчас?

– Получше. Я к нему сегодня ездила. Речь восстанавливается. Хотела к себе в больницу перевести, но пока рано трогать. Завтра перед работой заеду, посмотрю динамику.

– Люб, я знаю, что ты где-то что-то обещала Гиппократу, но успокойся. Сиделку нашла, палату оплатила, с врачами связь поддерживаешь, по-моему, достаточно.

– А по-моему, не получается знать, что человек, с которым я прожила двадцать восемь лет, отец моей дочери, перенёс тяжелейший инсульт, разбит параличом, но при этом ничего не делать?

– Ачто тут можно сделать? Только свечку за здравие поставить. Он, что заслужил, то и получил. Вспомни, как он на себя болячки наговаривал, чтобы свои счета сохранить и с тобой не делить.

– Досохранялся, – вздохнула Люба. – Он пока со мной бодался, под носом у себя ничего не видел. Сейчас должен был бы в судах свои интересы отстаивать, а у него связанная речь отсутствует, да и мысли тоже. Полная дезориентация в пространстве и времени.

– Я вот никак в толк не могу взять: если Махотина за него замуж собралась, зачем она со своей сестрицей снюхалась с Мишкиными конкурентами.

– Так, у неё с Мишей очень быстро конфликты начались. Скандал при Махотиной всегда, как пудреница. А Миша к такому не привык. Я теперь понимаю, что он не только из-за судов, а реально вернуться пытался ко мне, даже не ко мне, а в нашу привычную спокойную жизнь. А после выкидыша Махотина почувствовала, что женить его не удастся, заистерила, не знала, что придумать, даже на свадьбу с ним увязалась, хотела показать, что в его семью может вписаться. А потом они с сестрой смекнули, что можно воспользоваться случаем, раз к разрыву дело идет, хоть деньгами разжиться. И вообще, Махотина любит, уходя, погадить: на меня кляузы писала, Михаила решила по миру пустить.

– Хорошо, Махотина стерва, а он на свадьбу её приволок зачем? Это потому что жениться на ней не собирался?

– Потому что дурак. Когда Махотину Сашка со свадьбы выставила, даже бровью не повел, мол, хотела пойти, вот и получила. И я вот думаю: он гулял от меня, обманывал, сейчас, конечно, обидно, но тогда я же про это не знала. У меня было почти тридцать лет спокойной семейной жизни, а это дорогого стоит.

– Ты на граблях что ли решила поплясать? Может, ты с ним теперь сойдешься? Лети, мотылёк, уж горит огонёк. Ему после инсульта постоянное присутствие медика не помешает. Будешь его выхаживать, а по ночам любимую фразу повторять про внуков и климакс.

– Прекращай иронизировать. У меня Мирон есть. Но даже, если бы я одна была, с Филимоновым уже не сошлась бы. Я на него теперь прежними глазами смотреть не смогу. Но одного его оставить тоже сейчас нельзя. И Мирон так считает.

– Да, Миша ответку за свои художества по полной получил. Резко, но красиво жизнь его умыла. Как говориться, не родись красивым, а родись психически устойчивым.

– Мила, хватит злорадствовать.

– Я не злорадствую. Я восхищаюсь мудрости жизни. Михаил Викторович всегда такой важный ходил, себя считал самым-самым, любые вопросы на раз решал, заявлял, что только слабаки не могут разрулить свои проблемы. И вдруг непревзойдённый герой-любовник свою бабу с шофёром застукал, и тут же она с сестрицей, его же помощницей, все документы потырила и кому следует передала. Тут и не такого инсульт свалит. Просто греческая трагедия.

– Сколько можно это обсуждать! Ты мне лучше скажи, когда сможешь при передаче картины присутствовать?

– На следующей неделе, не раньше.

И вот через неделю Бронислав Соболев переступил порог роскошной двухуровневой квартиры. Он потоптался в просторной прихожей, стряхивая налипший на ботинки снег, и вопросительно посмотрел на открывшую ему дверь Милу.

– А это твоя квартира? – Слава внимательно оценивал дизайнерскую отделку.

– Нет, я хранительница Любиных ключей, запасных. А она опаздывает, но скоро появится: в больнице задержали, и потом ещё в пробке застряла. Сейчас только звонила, извинялась.

– Богато живёт доктор, – протянул Слава.

– Это муж у доктора богато жил.

– Жил? А сейчас что, умер? – про мужа Люба не упоминала, и Слава никогда об этой части её жизни не задумывался.

– Выгнали из дома. За непосещаемость, – не стала вдаваться в подробности Мила. – А портрет-то принёс?

– Вот, – Слава указал на завёрнутый в плёнку предмет.

Слава торжественно снял целлофан. Мила растеряно посмотрела на небольшой портрет подруги.

– Там картина с тебя ростом была. А это что, фотография девять на двенадцать, с наивной надписью «На память»?

– Это авторская версия. Хотя, – Слава в очередной раз окинул взглядом гостиную, куда провела его Мила, – под такой фон можно и авторскую копию было написать.

– Думал, что Люба неплатёжноспособная, а задаром холст расходовать не стал, – пренебрежительно бросила Мила.

– Людмила, не будем обсуждать вопросы живописи и права живописцев. А что с мужем Людмилы произошло? Она его действительно выгнала из дома?

– Это была шутка. Не будем обсуждать вопросы чужой личной жизни, – пожала плечами Мила.

Разговор не задался, Слава включил телевизор, Мила ушла на кухню варить кофе. Войдя в квартиру, Любовь Александровна застала непривычно молчаливую подругу и Славу, уставившегося на экран плазмы.

С приходом хозяйки обстановка изменилась. Люба усадила всех за стол, достала сыр, ветчину, какие-то баночки с закусками, принялась расспрашивать гостя о выставках о новых работах. Слава не узнавал Любу, он смотрел на нее как на чудо. Она совершенно не походила ни на холодно-отстранённую красавицу, встреченную им в Луконино, ни на застрявшую в памяти устало-равнодушную женщину, пришедшую осенью на выставку. Она светилась счастьем.

– Любочка, я тебе просто портрет принёс, а картину теперь по-другому напишу. Ты не женщина-зима, ты весна!

После ухода Славы Мила печально произнесла:

– Теперь видно, что жмот и потаскун, но красив! Давай ещё кофейку попьём. Ты к своему Мирону не очень торопишься?

– Не очень. Мирон сегодня дедушка: после работы поедет к сыну помогать детскую кроватку и пеленальный столик собрать. Завтра его невестка из роддома вернётся. Давай посидим. Что-то замоталась я сегодня.

– Но по тебе не скажешь, что замоталась. Слава правильно подметил: ты действительно расцвела – женщина-весна.

– Мил, просто меня счастье с головой накрыло. Я думала после пятидесяти уже ждать нечего. Все хорошее закончилось, и меня жизнь наказала. Только не могла понять за что. А Горохов мне сказал, что нас не наказывают, а испытывают.

– Чем испытывают?

– Тем, сможем ли себя сохранить. Чтобы не обозлиться на весь мир, всех мужиков разом не проклясть, местью не жить, но и не глотать любую грязь, не подставлять любую щеку. Надо вытаскивать себя из навоза, в который превратилась жизнь. Потому что потом непременно придет кто-то, кто тебе действительно нужен.

– А я всегда тебе говорила, что любовь не знает цифр в паспорте. А ты: «Мне только осталось ждать внуков и климакса».

– Это не я, это Михаил мне объявил. А я чуть было не поверила. А теперь знаю, что кроме внуков и климакса в жизни ещё много чего есть. И любовь, настоящая любовь, тоже есть. Это в молодости гормональные импульсы нас ведут, а сейчас чётко понимаем, что для нас важно. И удивительно: чувства глубже и эмоции ярче. Это не пенящееся шампанское, как в юности, это терпкое вино, которое хочется медленно смаковать, чтобы насладиться каждым глотком.