Текст книги "Любовь 50+ (СИ)"

Автор книги: Анна Корнова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 37

– Мил, ну, что ты говоришь! Подумай: станет психически здоровый человек на себя онкологию наговаривать? Тем более, что Мишка суеверный – через порог не здоровается, мусор по вечерам не выносит. Просто он никогда ничем не болел, а тут вдруг подозрение на онкологию промелькнуло: вот и перепугался.

– Ну, да. Мужу тридцать семь и два – я почти уже вдова.

– Именно. Здоровый мужик, а тут запаниковал.

– Как-то всё очень удачно у него сошлось: диагноз появляется и не подтверждается не за неделю до суда, не на неделю позже.

– Всё бывает. Но нам в это поверить сложно, сразу подвох ищем. Мне Мирон тоже говорил, что болезнь – это неубиваемый козырь. Ты представляешь, как у нас с Мироном симметрично всё случилось! У него жена прикинулась беременной, а у меня муж на пустом месте умирающим себя объявил.

– Ты не про этих придурков думай, а про то, что тебе по новой придётся документы собирать.

– Ой, Мил, молчи! Я не представляю, как к Сурнитскому снова обращусь. Он все материалы подготовил, а я в последний момент свернула. Мы с Мироном вчера про это говорили.

– Мирон не юрист, что с ним раздел имущества обсуждать? А вот Михаил Викторович теперь все хвосты подберёт. Тогда ты его врасплох застала, он не ожидал, что судиться с ним станешь. А сейчас совсем другое дело.

– Разумеется, Мирон не юрист, но у него очень ясный взгляд на жизнь.

– У тебя через слово «Мирон».

– Ты не представляешь, как я рада, что он нашёлся. Думала, куда он пропал, а оказалось, что заболел. Сейчас динамика положительная, быстро идёт на поправку: температура нормализовалась, отдышка исчезла.

– Любка, ты влюбилась.

– Перестань. Мне сейчас не до любви. Я привыкла с ним разговаривать: он все объясняет, как по полочкам раскладывает, будто психотерапевт. Мне с ним легко, я теплоту чувствую.

– Ты его полюбила, просто ещё про это не знаешь.

Люба фыркнула: какая любовь в пятьдесят плюс? Уже не хочется энергозатрат, слишком много слёз бессонными ночами пролито в этом году из-за любви.

– Мила, мне не нужна любовь, я её боюсь.

– Все нормальные люди хотят любви.

– А я хочу начать искренне улыбаться, спокойно спать, есть с аппетитом и не пребывать в ожидании очередного удара.

Утром Люба раздвинула шторы и увидела, как лёгкие хлопья первого снега, плавно кружась, ложатся на подоконник. Первый снег всегда несёт успокоение, словно хлопья, упавшие на землю, закрывают собой старые раны. Люба заворожённо следила за снежинками, и вдруг родилось твёрдое убеждение «Теперь всё будет хорошо». Что «всё» и почему «теперь» Люба не понимала, но впервые за полгода весело напевала в душе, с удовольствием выпила крепкий кофе и, мурлыча привязавшуюся мелодию, отправилась в больницу. Конечно, первый снег скоро растает, но сегодня всё светло и радостно.

А в конце рабочего дня в кабинет Любови Александровны зашёл больной Ракитников. Он исхудал, тренировочный костюм болтался на нём, как на вешалке.

– Не помешаю?

– Нет, заходи, – Люба почему-то смутилась: по телефону каждый вечер говорят, а вот так, глядя друг на друга, ни разу не приходилось. – Как самочувствие?

– Отличное. Скоро меня выпустят отсюда?

– Скоро. На той неделе контрольный рентгеновский снимок сделаем и общий анализ крови для оценки динамики возьмём. Тогда и о выписке поговорим.

– Ну, я пойду. Не буду отвлекать.

– Ты не отвлекаешь. Проходи, садись, – Люба кивнула на стул напротив своего стола.

Мирон внимательно рассматривал Любу, словно видел её впервые. К нему в палату заходила строгая заведующая, красивая удивительной красотой, изысканной и холодной. Она была совсем не похожа на ту заплаканную женщину, которую он отвозил в травмпункт, или ему, погружённому в отношения с вернувшейся женой, тогда дела не было до длинных ног незнакомки, тонкой талии, чувственной линии бёдер и груди. А сейчас напротив Мирона сидела усталая женщина с добрыми глазами. Снежная королева таяла на глазах, и вместо неё появлялась другая, открытая, доверчивая, настоящая, и к тому же сказочно красивая.

– Тебя из больницы жена заберёт?

– Сам доберусь. Такси ездят. Меня, больного, из больницы не выпишут. Только что было сказано: исключительно после контрольного рентгена.

– И после анализа крови, – Люба почувствовала, что снова стало легко. Можно говорить обо всём, можно шутить. – На съёмную вернёшься?

– Конечно. Я же тебе вчера рассказывал, какую отличную квартиру снял в пяти минутах от работы.

– Тяжело сразу после больницы по магазинам ходить. Еду готовить.

– Доставка существует.

– Ну, после тяжёлой пневмонии фастфуд не рекомендуется. Я к тебе буду приезжать. Контролировать твоё питание. Я хорошо готовлю, – неожиданно для себя заявила Люба.

– Зачем? У меня квартира у чёрта на куличиках, и вообще, я сам готовить умею. В детстве даже хотел поваром стать.

– Извини. Думала проявить заботу о выздоравливающем. Или у тебя на примете другой, кто заботу будет проявлять?

– Нет никого. Откуда взяться? – Мирон с деланным равнодушием пожал плечами. – Я после ухода Марины никого рядом представить не мог. Не потому что лучше её нет, а потому, что о каждой женщине думал: говорит одно, а в голове – другое, предаст в любой момент. Попробовал с сотрудницей из соседнего отдела встречаться, чтобы себе доказать, что не никудышный я мужик. Женщина хорошая, но не сложилось. Я подвоха все время ждал. Она рассказывает, что бывший муж пил, а у меня в голове мелькает: «Небось сама ему рога наставляла», она мне про любовь говорит, а я думаю, что Марина мне те же слова говорила, а сама к любовнику ездила. Короче, повстречались пару месяцев, и я общение прекратил.

– И меня в двуличии будешь подозревать?

– Тебя не буду. Мы столько друг другу за эти месяцы порассказали, что, как на контрольном рентгене, друг друга видим.

В кабинет заглянул Костюк:

– Любовь Александровна, чего домой не уходишь?

– Спасибо за консультацию. Я пойду, – Мирон поднялся и вышел из кабинета.

Люба проводила его глазами: какой же худой! Ничего, она откормит.

– Мне Людмила сказала, что твой супруг здоровее всех живых. Он тебе атерому как глиобластому продавал?

– А вам с Людмилой, кроме меня, обсудить нечего?

– Ладно тебе. Но он у тебя поразительная сволочь. Чего теперь делать будешь?

Люба подумала, что она будет ездить в спальный район у МКАДа, где будет кормить худущего Мирона. Но про это не расскажешь Костюку. Поэтому она пожала плечами:

– Развод буду оформлять. Какие ещё варианты?

– А с имуществом что? Квартира – это понятно. А со счетами как? Он у тебя фиктивные сделки сейчас проведёт, чтобы деньги утаить.

– Валер, это адвокатские дела. Мне Сурнитский ходатайство составлял, чтобы всё заморозить до решения суда и вывод денег исключить. Наверное, ходатайство отозвали, если я заявление забрала.

– Вот, и я про то. Мы с Людмилой вчера про это говорили.

– Валерий Петрович, Ваш рабочий день закончен. Отправляйтесь к Вашей даме и попробуйте поговорить ещё о чём-нибудь, кроме моего развода.

– Фу, какая ты неприветливая. Проверки прошли, Борисов тебя сегодня похвалил, что редко с ним случается, а ты вся недовольная. Больной, что ли, жаловаться приходил?

– Какой больной?

– Ну, я зашёл, а у тебя тут пациент сидел. Жаловаться приходил или чего-то требовал?

– Ничего не требовал. Просто зашёл о выписке узнать.

– А палатный врач у тебя чем занимается? Ты давай построже, а то сама будешь выписные эпикризы заполнять. Я у тебя печенье заберу, – Костюк открыл створку шкафа, – оно у тебя всё равно без дела черствеет.

Костюк ушёл, а Люба постаралась вспомнить, что говорил Сурнитский о том, как законно искать скрытые активы супруга и оспаривать подозрительные сделки, однако память возвращала её к Мирону, напоминая, как вчера вечером в телефонной беседе они обсуждали выздоровление Михаила.

– Он у тебя не только герой-любовник, а ещё и актёр, – сыронизировал Мирон.

– Нет, он не предполагал, что я заявление побегу забирать, просто испугался диагноза и ко мне пришёл. Всё-таки я медик, – возразила Люба.

– А его новая подруга тоже медик.

– Перед молодой неудобно раскисать.

Люба чувствовала, что Мирон прав, и Мила права, и Костюк, а она, как верно Мила её назвала, дура. С тем, что дура, Люба готова согласиться, но верить в откровенную гнусность Михаила не хотела. Люба не была подлой, и не хотела верить в бесчестность других.

Глава 38

Первый снег, как и ожидалось, быстро растаял, смешавшись с грязью, а новый ещё не выпал. Приближался Новый год, а настроение у людей явно непраздничное. Даже увешенные лампочками ёлки у входов в магазины не украшали улицы, а выглядели среди грязной слякоти лишь нелепыми напоминаниями о празднике. Люба уныло шла по хлюпающему под ногами месиву. Она только что была у адвоката и выслушала его гневную отповедь. Из доброго гнома Сурнитский превратился в злобного карлика:

– Любовь Александровна, при всём моём уважении к Вам как к врачу, заявляю, что как клиент Вы возмутительны. Была проведена колоссальная работа. Да! Колоссальная. Отнявшая много моего времени и моих сил. И вдруг Вы мне звоните в каком-то истеричном состоянии, объявляете, что решили сохранить брачные отношения. А теперь вновь хотите разводиться. Как скоро Вы на этот раз передумаете?

Люба признавала справедливость слов адвоката: она, словно капризная девчонка, меняет свои решения. Поэтому слушала молча, согласно кивала, и Сурнитский сменил тон:

– Я понимаю, что Вам сейчас непросто. Но Вы и меня поймите. Вот Вы бьётесь с больным, стараетесь, неимоверные усилия прикладываете, а он на Ваше лечение плевать хотел. Вам ведь будет это обидно. Вот и мне обидно, – и совсем по-деловому добавил: – Ну, посмотрим, что у нас теперь с Вами может получиться.

И вот Люба бредёт под моросящим декабрьским дождём, рассеянно смотрит на новогоднюю иллюминацию, задевает плечом высокого широкоплечего мужчину, бормочет: «Извините», а в ответ слышит радостное: «Снова нас, Любовь Александровна, судьба сводит». Приятель Костюка, Василий Горохов, собственной персоной, улыбающийся, довольный.

– Василий, извините, не узнала.

– Это Вы с работы так поздно возвращаетесь?

– Разве это поздно? Я с работы и позже ухожу. По делам в центре оказалась.

Говорить было не о чем. Горохов предложил подвезти, Люба отказалась. Надо было расходиться, но неожиданно Василий предложил:

– А идёмте ужинать. Помните, мы в ресторан собирались, а у Вас что-то произошло.

– Разумеется помню. Я же перед Вами извинилась.

– Считайте, что я Ваши извинения не принял. И не надо рассказывать, что у Вас дела. Как Вы, не спеша, задумчиво шли, очевидно, что никаких срочных дел у Вас сейчас нет. Идёмте ужинать. Тут в переулке неплохое заведение.

В ресторане было малолюдно, играла тихая музыка, и Люба с благодарностью посмотрела на Василия: хорошо, что он остановил её на улице и привел сюда. Значит, какое-то время можно не думать, что годами жила рядом с человеком, не имеющим каких-либо моральных устоев, и при этом считала его самым лучшим. Да, он был щедрым, заботливым, помнил все важные даты и дарил подарки, а ещё сирень в январе – семейная традиция – ежегодное доказательство любви, а ещё вечера у моря, когда нежность захлёстывает… Люба отгоняла эти воспоминания. Раньше она страдала, что этой красивой любви уже никогда не будет, теперь она страдает, что за красивыми поступками не видела подлинное лицо близкого человека.

– Что заказываем? – Василий открыл меню.

Люба тоже распахнула толстый фолиант:

– Мне салат и кофе. Я не ужинаю, – едва не произнесла: «Уже полгода, как муж ушёл».

– Даже к кофе ничего?

– Соблазнили: к кофе эклер, – рассмеялась Люба.

Они вели ничего не значащий разговор, с Василием было легко, он умел слушать, умел поддерживать беседу. Но Любе он чем-то неуловимым напоминал Михаила. Вероятно, сочетанием природной мужской брутальности с респектабельной ухоженностью.

Говорили о погоде, о работе, о новом фильме, но неожиданно Василий спросил:

– Валера сказал, что Вы сейчас в процессе развода. Это правда?

– Правда. А почему Вы так удивлённо посмотрели?

– Вы производите впечатление абсолютно благополучной женщины.

– А разводятся только неблагополучные? – Люба улыбнулась.

– Разводятся всякие. Но от Вас веет покоем и стабильностью, даже представить сложно, что у Вас в жизни сейчас такой непростой этап.

Люба старалась никогда не демонстрировать плохое настроение. Ноющие, раздражённые, выплескивающие на окружающих свои проблемы люди вызывали у Любы стойкую неприязнь. Она считала это обыкновенной распущенностью. Всегда подтянутая, подчёркнуто спокойная, она производила, как заметил Василий, впечатление абсолютно благополучной женщины. Впрочем, она именно такой себя и ощущала много лет – успешный, заботливый муж, дочь, умница-красавица – чего ещё желать?

– Да, непростой, – Люба кивнула. – Пытаюсь осмыслить свою жизнь.

– И как? Что поняли?

– Поняла, что десятилетиями смотрела на мир через розовые очки.

– Так, может, это и неплохо. Негатив неистребим, поэтому лучше про него и не знать.

– Незнание не освобождает от наказания. Однажды мы узнаём, что жизнь не страна бабочек и розовой пыльцы. Приходиться слезать с радуги. А это очень больно.

– Нам не дано знать в чём наказание, в чём испытание, – тихо произнёс Василий.

Люба не стала это обсуждать, переведя разговор на вкусные кофе, но слова Горохова вертелись в памяти. Ей на долю выпало не наказание, а испытание? Испытание чего? Умения прощать или, напротив, сохранять достоинство?

С этим вопросом Люба отправилась на следующий день в Выхино к Мирону. Себе самой она объяснила эту поездку необходимостью помочь хорошему знакомому (именно так она определила для себя общение с Мироном) в восстановлении после тяжелой болезни. «В этот период особенно важно полноценное питание: белок для регенерации тканей, витамины и минералы для нормализации обмена веществ», – твердила, будто заклинание, Люба, готовя куриные котлеты на пару и взбивая картофельное пюре.

Спальный район смотрел на неё неприветливо – снежно-грязная каша под ногами, тусклые фонари. После праздничных, сияющих роскошью, центральных улиц, казалось, что попала в другой город.

Подъезд в пятиэтажке, куда, сверившись с адресом, зашла Люба, был тёмным и пах кошачьей мочой. Брезгливо поморщившись, Любовь Александровна поднялась по узкой лестнице на четвёртый этаж и, не снимая перчатки, нажала на кнопку звонка. Дверь моментально распахнулась, будто Мирон ждал в прихожей. Люба перешагнула порог, и вдруг застучало сердце, так громко, что показалось: его слышно через пальто. И тотчас же забылась тусклая лампочка в подъезде, забылся противный запах, а возникла радость – вот стоит рядом человек, который дорог. А чем, собственно дорог? Тем, что несколько месяцев она ежедневно с ним разговаривала, к его голосу привыкла, его словам верила?

– Проходи, у меня тут не очень-то прибрано. Вернее, нечего прибирать, – Мирон топтался в маленькой прихожей. – Не разувайся. У меня для тебя тапок нет, а пол холодный.

Люба зашла в крохотную кухню, достала из сумки лотки.

– Я тебе принесла полезной еды. Тебе надо есть несколько раз в день небольшими порциями, так легче усваивается.

– Спасибо, конечно, но зря беспокоилась. Я затарился. У меня холодильник полный. Только что курьер приезжал.

– Ну, и что это? – Люба открыла холодильник. – Колбаса, копчёная рыба, фастфуд… С этого выздоровление не начинают. Творог и кефир оставляем, остальное – в сторону. Завтра я ещё нормальной еды тебе привезу.

Она обернулась и замолчала. Глаза Мирона светились мягким, ласковым светом. Любе показалось, что она прочла в мужском взгляде восхищение. Может быть, это просто игра воображения, но в памяти всплыло Милино замечание: «Ты полюбила, просто ещё про это не знаешь». Видимо, и Мирон прочёл что-то, одному ему понятное, в её глазах. Он обнял узкие женские плечи, притянул к себе, и они стали целоваться, жадно, самозабвенно, забыв обо всём на свете, как целуются только в юности.

Рука Мирона гладила Любу, пальцы ласково скользили вдоль позвоночника, и ей казалось, что это происходит не с ней и не сейчас. Исчезла её извечная осторожность, она ощущала лишь страсть, грозившую накрыть с головой. Она не помнила, сколько прошло времени, прежде чем они остановились и смотрели в замешательстве друг на друга. Мирон тяжело дышал, словно не ожидал от себя подобной реакции. Люба, поправляя воротничок блузки, попыталась сделать вид, что ничего особенного не произошло, но мысли путались, кожа горела в местах мужских прикосновений, а сердце билось так громко, что оглушало.

– А почему ты так долго не хотел со мной увидеться? Каждый вечер говорили, но не встречались. Если бы не заболел, может, и не встретились бы, – прервала неловкое молчание Люба.

– Я боялся.

– Меня боялся? – удивилась Люба.

– Я боялся, что вообразил себе особенную, а увижу тебя и пойму, что ты такая, как и все. Я же рассказывал, что во всех женщинах обманщиц видел. Так пусто внутри было, что я ничего не чувствовал, кроме обиды.

– А когда меня увидел, то понял: я не соответствую тому, что ты нафантазировал?

– Ты лучше, чем я представлял. Таких, как ты, больше нет. Ты единственная, – выдохнул Мирон.

Люба хотела ещё о многом расспросить, но Мирон снова обнял её, а она обвила руками его шею, притягивая к себе, и все вопросы вылетели из головы. Она не могла потом вспомнить, как они вместо кухни оказались в комнате на скрипучем диване, как первые безудержные порывы немного утихли и они нежились в объятиях друг друга, ни о чем не разговаривая, просто наслаждаясь мгновениями чудесной близости.

Мирон удивлялся сам себе: желание овладевало им снова и снова. И ещё он почти физически ощущал, что из него уходят тяжесть и боль воспоминаний о Марине. Уходят впервые за этот год.

Люба потеряла счет времени, потеряла возможность анализировать, потому что спираль удовольствия натягивалась до последнего предела. Она чувствовала сладкие, желанные прикосновения Мирона, чувствовала себя в его власти. А когда пульсирующая спираль удовольствия наконец разрывалась на искры исступления, от которых все вокруг перестало существовать, Люба чувствовала, как внутри неё разливается жар Мирона и как затихает он вместе с ней.

– Моя, – шептал он хрипло, – Как же я тебя ждал…

Глава 39

Любовь Александровна не ходила, а летала по отделению. Её всё радовало: и искусственная ёлочка в рекреации, и новые жалюзи в палатах, и даже серый пейзаж за окном.

Позвонила Александра:

– Мам, я тут подумала: ты Новый год с кем будешь встречать? Хочешь – приезжай к нам. Мы с Артёмом никуда не пойдём, решили дома остаться.

– Спасибо за приглашение, но, Сашунь, это ваш первый семейный праздник, так что встречайте вдвоём.

– А ты как? С тётей Милой будешь?

– Да, мы уже договорились, – солгала Люба; объяснять дочери, что ей есть с кем отмечать праздник, она была не готова.

Попрощавшись с Александрой, Люба задумалась: тридцать лет она встречала Новый год с Михаилом. Они и познакомились в студенческой компании за новогодним столом, а потом каждый год под бой курантов желали друг другу счастья, обменивались подарками. Но в этом году её супруг проведёт праздничную ночь с другой женщиной. Эта мысль промелькнула и тотчас впервые без боли забылась.

И словно в продолжение разговора про новогодний праздник позвонила Мила:

– Привет, как дела? С адвокатом встречалась?

– Встречалась. Ругал меня за легкомыслие, но потом простил.

– Надеюсь, он обещал Михаила Викторовича на куски порвать?

– Ох, ты и кровожадная! Как у тебя дела с Костюком? Новый год с ним встречать будешь?

– Вот я тебе по этому поводу и звоню. Ты поправь, если я неправильно понимаю. Ты всегда с Мишаней Новый год встречала, но в этот раз, полагаю, не будешь. Чтоб не чахнуть в гордом одиночестве, приезжай ко мне. Мы с Валерой к его друзьям на дачу поедем, ну, и ты с нами. Ведь ты нам не чужая.

– Спасибо, Мила! Вы давайте парой Новый год встречайте. Может, Костюк под новогодней ёлкой тебе главные слова скажет.

– Люб, а чего случилось? Голос звенит. Опять супруг твой приполз? Что у него на этот раз? Ёлку помочь нарядить просит или снова приболел?

– У меня от него голос уже давно звенеть перестал. Просто настроение хорошее.

В коридоре отделения Любовь Александровна столкнулась с Катей Мирошко. Девушка коротко подстриглась и стала похожа на подростка.

Катя поздоровалась с заведующей и собралась пройти дальше, но Любе хотелось в тот день всем говорить приятное – пусть у всех будет хорошее настроение.

– Екатерина Васильевна, Вам эта стрижка очень идёт. А когда свадьба?

– Решили пока не торопиться. Мы только полгода, как стали встречаться, – тихо произнесла Катя.

– Ну, и правильно, – кивнула Люба, – в таких вопросах лучше не спешить.

Катя печально кивнула и едва слышно спросила:

– Любовь Александровна, а почему Денис не женился на Вашей дочери? Они же несколько лет встречались. И Ваша дочь такая красивая! Я на её страницу заходила.

– Они не встречались, они жили вместе. Наверное, не посчитали нужным узаконить отношения.

– Понятно, – почти прошептала Катя.

– Что Вам понятно? Что Денис ставит свои интересы на первое место, а Вы это принимаете? Отложить свадьбу – это была не Ваша инициатива, а Дениса. Ведь так?

Катя снова кивнула и отвела взгляд.

– Если всё время прогибаться, то однажды через Вас перешагнут, – продолжила Люба. – Денис Вас предал: пытался возобновить отношения с бывшей, открыто, унизительно, а Вы сделали вид, что ничего не произошло. Потом он позвал в загс, а теперь…

Катя слушала, поджав губы. Любовь Александровна замолчала, почувствовав неловкость: зачем портить настроение девчонке? Она, наверняка, угнетена тем, что замужество сорвалось, а тут заведующая отделением со своими комментариями.

– Извините. Лишнего наговорила, – Люба быстро пошла дальше по отделению, но её догнала Катя Мирошко.

– Любовь Александровна, Вы считаете, что люди не имеют права ошибаться? Их не стоит прощать, даже если любишь? Но за свою любовь надо бороться.

– Вы мои слова сейчас не примите, но всё же скажу. Любовь не должна быть подвигом. Она требует усилий. Усилий, а не страданий.

– Я без него жить не смогу, – прошептала Катя.

– Как говорит моя подруга, человек не может жить без воды, еды и воздуха. Без всего остального может. То, что Вы говорите, – это зависимость. А Вы же врач и знаете, что с зависимостью нужно работать.

– Извините, но это советы из книжек по психологии. В реальности всё иначе. Вы просто не понимаете меня: у Вас всё благополучно. Вы не знаете, каково качаться на качелях «любит – не любит».

– И у Вас тоже всё будет благополучно. Однажды кто-то полюбит Вас так, как Вы этого заслуживаете, и Вам не придётся за это бороться, – Люба улыбнулась: пусть окружающие считают, что у неё всё всегда благополучно. Не рассказывать же Кате Мирошко, что страдания от отношений в формате «замуж позвал, но передумал» – это ничто по сравнению с тем, когда слышишь: «У меня с ней впереди целая жизнь, а с тобой у меня впереди только ожидание внуков и климакса».

– И стрижка эта Вам очень идёт, – одобрительно добавила Люба.

В конце коридора появилась грузная фигура Костюка.

– Валерий Петрович, какими судьбами? – хорошее настроение не покидало Любу. Что бы ни произошло, она знала, что вечером в маленькой квартирке её ждёт счастье.

– Люб, я посоветоваться. Как ты считаешь, какой Людмиле подарок на Новый год нужен?

– Валер, ты сколько раз был женат! А сколько раз не был! И спрашиваешь меня, что женщине подарить.

– Я серьёзно. Всё-таки она актриса. Я не знаю, чего актрисам, кроме цветов, дарят.

– Любовь, надёжность и заботу, как и всем нормальным женщинам.

– А духи дорогие подойдут?

– Фу, Валера, какой ты, оказывается, банальный и предсказуемый. Нет чтобы покреативить, чтобы подарок о высоких эмоциях рассказал.

– Я старый солдат и не знаю слов любви. Кстати, ты сегодня отлично выглядишь.

– Спасибо! Ты тоже.

– Давненько мне женщины комплименты не говорили, – хохотнул Костюк. – Говорят, Махотина в тринадцатую больницу устроилась. А там в терапии раньше завотделением наш Борисов работал. Интересно, он знает, что эта поганка к его бывшим коллегам попала.

– Валера, последнее, что я хотела бы узнать: где работает Махотина и что про неё думает Борисов.

– Действительно не хочешь знать? Себя уговариваешь или переболела?

– Валера, ты чего такой бестактный? Хватить коваными сапогами мои душевные раны топтать, – проворчала Люба, но глаза её смеялись.

Только Костюк спустился к себе в отделение, позвонила Мила:

– Забыла у тебя выяснить, что Валерке на Новый год подарить? Как ты думаешь? Ты же его давно знаешь. И вообще, что докторам дарят?

– Вы что, по одному сценарию работаете? – хихикнула Люба. – Минуту назад Костюк у меня выяснял, чего артисткам дарят.

– Надеюсь, ты сказала: исключительно бриллианты?

– Нет, я заверила, что артистки подарков вообще не признают. Им только добрые слова нужны.

– Это где ты таких плохих фраз набралась? Ладно-ладно, я тоже когда-нибудь кому-нибудь скажу, чтобы тебе ничего не дарили. Но всё-таки, чего мне Валерке под ёлку положить? Мужикам всегда проблема что подарить.

– Подари какой-нибудь парфюм. Традиционно и универсально. Костюк тебе тоже духи дарить собирается.

Люба вела эти весёлые предпраздничные обсуждения, а думала, про сообщение в телефоне: «Ты мой воздух, ты мой кислород!». Это Мирон ответил на её совет для улучшения самочувствия пойти подышать свежим воздухом.

Разговоры про подарки заставили Любовь Александровну задуматься о том, что ей тоже надо срочно покупать подарки дочери, зятю, знакомым и, конечно, Мирону, но что ему дарить не представляла.

– Мила, – теперь уже Люба звонила подруге, – как ты думаешь, что мне Мирону подарить? Я с ним буду Новый год встречать.

– То есть вы, как всегда, созвонитесь и будете друг друга по телефону с Новым годом, с новым счастьем поздравлять? А подарок через курьера?

– Нет, мы у Мирона встречаем.

– Да, ну! И года не прошло. То-то я слышу, у тебя голос весёлый.

– Мила, у меня не только голос, у меня вся душа весёлая.

– А тело?

– Всё поёт: и тело, и душа.

– Хочешь сказать, что, как в молодости, чувства бурлят?

– Совсем не так. Чувство теперь совсем другое. Это не пенящееся шампанское, это терпкое вино, которое хочется медленно смаковать, чтобы насладиться каждым глотком.