Текст книги "Тропою волков (СИ)"

Автор книги: Анна Хисматуллина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Тропою волков

Пролог. Мертвый вожак

Волк лежал неподвижно, вытянув длинные лапы. Будто сморило его, серого, вот и прилег на повядшую травку, задремал. Жилка сидела подле него, поджав худые ноги-тростиночки. Гладила пышную шубу, запускала пальцы в пепельную гущину. И плакала, горько, безутешно; слезы капали, да капали, на оскаленную страшную морду, крупные острые уши.

– Что же не уберегся, глупый... глупый... куда глаза смотрели? Зачем ноги прочь не унесли... горюшко! За спиной, из приоткрытой двери общинной избы доносились звонкие, порой сердитые голоса матери и сестер. Там готовили пир усталым охотникам; вынимали из печей румяные пироги, горшки со щами, резали хлеб, розовое, с прожилками, сало. Жилке тоже надо бы сейчас помогать старшим – накрывать столы, раскладывать звонкие – кленовые, да костяные – ложки, бегать в погреб, за квасом и сметаной. А не лить горькие слезы над лесным татем, лютым врагом, погубителем...

Облава лесная удалась на славу – сколько шуб нынче пошьют из серых шкур, на зависть соседям. Острые клыки пойдут на обереги, а черепа украсят тын. Пускай знает лесная нечисть: здесь, за крепкими воротами, ей поживы не снискать! Стерегут покой хозяйский души свирепых волков. Славен род храбрыми охотниками, достойными мужами!

Мужчины парились в бане, смывали лесной, да звериный дух, волчью кровь. Очищали тело и души от сотворенного зла. Скоро выйдут – раскрасневшиеся, пышущие жаром. И скорее, к накрытому столу, мискам с дымящейся похлебкой. Будут наедаться до отвала, пока брюхо не затрещит. И обсуждать удачную охоту, богатую добычу, хвастать перед женками, да детьми молодецкой удалью. Давно прошли времена, когда только вернувшихся из лесу охотников не допускали сразу за общий стол, держали, по-первости, в клети, подальше от людей.

Только серым хозяевам леса уже не подняться с пожухлой осенней травы, не сбежать с чужого двора в родную чащу. Застыли, вытянулись неподвижно, крепкие зубастые охотники, их проворные подруги, юные волчата, еще не успевшие заматереть, обрести хищную взрослую стать. И весной логова останутся пусты, не родятся в них теплые слепые комочки... – Жилка, баламошка, куда запропала? Мать обыскалась! – звонкий басок старшей сестры – Милоши – слышен был, верно, и на другом конце деревни.

Жилка в последний раз погладила крупную лобастую голову, наклонившись, поцеловала холодный нос. На миг помстилось – мертвые глаза ожили, в душу заглянули. Или сказать ей что-то хотел убитый без всякой жалости зверь? Вытирая глаза рукавом рубашонки, девочка поднялась, подождала, пока щекотное колотье в затекших ногах утихнет. И, не оглядываясь, поспешила в избяное тепло. Мертвый волк провожал ее пустым взглядом.

Глава 1. Ночные гости

Васлава разбудил двухголосый собачий лай, почти сразу оборвавшийся жалобным визгом. Истошно заревела в коровнике могучая, черно-белая Тетушка. Сунув босые ноги в валенки и на бегу накинув на плечи шерстяной тулуп, хозяин дома выскочил в сенцы. Он и без света знал, где лежит неразлучный топор. Не пришлось долго искать его, шарить впотьмах.

Снег во дворе блестел, облитый холодным лунным серебром. Ночь стояла тихая, морозная, очень светлая. У двери хлева темнело что-то крупное. Скотина за дверью бесновалась вовсю, ее рев сплетался с захлебывающимся песьим лаем. Ногой отпихнув растерзанное тело лайки, Васлав откинул тяжелый засов. Пахнуло навозом, прелой соломой и кровью. Пестрый шерстяной комок выкатился под ноги хозяина дома и распался. Любимец Васлава – крупный породистый кобель, по кличке Пастух – судорожно дернулся, пытаясь вдохнуть разорванным горлом – и стих.

– Ах, ты тварина... погань... кто посмел? – Васлав услышал предсмертный рев Тетушки. Что-то тяжелое с шумом рухнуло на пол. Только что убивший Пастуха зверь аккуратно, боком, обходил мужчину, не сводя странных желтых глаз с топора в его руке. Ростом он был чуть ниже обычного волка, красно-рыжую, почти лисью шкуру украшали черные пятна. Точно кто смолой сбрызнул. Нервно подергивающийся хвост тоже был чернее ночи. Но подбирать его под брюхо рыжий разбойник не спешил – знать, особо не боялся одинокого человека перед собой. Еще три поджарых силуэта выскользнули из хлева, облизываясь и морща носы. У самого крупного морда делилась ровнехонько на две половины – слева черная, что уголь – справа огненная, лисья. Вот, тогда-то, Васлав крепко пожалел о своем одиночестве. Кто придет на выручку живущему на отшибе?

Две зимы назад он схоронил жену – любимую Ивушку. А с ней – крошечного сынишку, не прожившего и дня. С тех пор, Васлав холостяковал, сам вел хозяйство и получалось у него неплохо. А от жадного лесного зверя держал двух крупных лаек, знаменитой весской породы. Псы справно несли службу – хищники обходили двор Васлава стороной. До этой страшной зимней ночи... – А ну, пошли вон, шавки шелудивые! Твари! Нечисть поганая! Васлав, спиной вперед, медленно отступал по расчищенной дорожке. Снег яблочно хрустел под ногами. Волки – или собаки – не спеша следовали за ним. Рыжие морды, перемазанные кровью, клыкасто улыбались хозяину дома. Облизывали черные губы влажные темные языки, капала на снег окрашенная розовым слюна.

"Боги милосердные, не попустите... откуда только эта нечисть взялась? Неужто, псы, одичалые? Род сохрани!" Взмахнув для острастки топором, Васлав нашарил за спиной дверь избы. Рыжая свора не кинулась следом, провожая его голодными взглядами. Желтые глаза горели, точно угольки в печи. Вот же бесовщина – откуда у собак таким глазищам взяться? Точно, духи нечистые, не иначе! Бросив топор на привычное место, под лавку в сенях, он вошел в избу. Устало опустился возле почти остывшей печи. Пахнуло мокрой псиной. Сильно, остро. Васлав никогда не пускал собак в дом; он собственноручно сколотил им просторные будки, хорошо утепленные, на случай свирепой зимы. Нутро обдало неприятным холодком.

Что-то шелохнулось, заскреблось, в темном углу избы. Там стояли сундуки с Ивушкиным рукоделием – покойная жена была искусной мастерицей; много пряла, ткала, шила. Васлав так и не смог себя принудить раздать все, до конца. Он потянулся к прислоненному возле печи ухвату. Пес вышел из темноты, улыбаясь и помахивая черной метелкой хвоста. В неверных отблесках тлеющих угольков рыжая шерсть блестела, точно маслом сбрызнутая. Васлав вскочил, забористо выругался и покрепче сжал ухват, готовясь ударить непонятно откуда взявшуюся в избе зверюгу по морде. Но не успел.

Прыжок твари оказался слишком стремительным – острые клыки сомкнулись на руке, пониже локтя. Хрустнула кость. Падая, Васлав лягнул ногой, наугад. Пес взвизгнул, но зубов не разжал. Затылком мужчина ударился о край скамьи – от острой боли в глазах так и вспыхнуло алым. Сквозь дурнотную слабость он различил холодные тычки в щеку. Рыжая морда шумно обнюхивала его лицо, рану на голове. Больного затылка коснулось теплое, влажное. Васлав дернулся, жалко просипел что-то. Процокали по деревянным половицам острые когти. Скрипнула дверь в сенях. "Неужто... пришел кто-то... помогут, люди..." – пронеслась в больной голове спасительная мысль. Цокот когтей вернулся. Потянуло зябким холодком, будто поздний гость так спешил, что не затворил за собой двери, входя в дом. Медленно, кривясь от дурноты и жгучей боли в затылке, Васлав перевернулся на спину.

Они стояли над ним, все пятеро. Острые уши подрагивали, носы жадно вдыхали запах свежей крови. Не волки, не псы – красно-рыжие, в пятнах, шкуры, желтые голодные глаза. И хвосты, черные, будто в деготь березовый обмакнули. Васлав смутно припомнил старую байку, услышанную им то ли от бабки, то ли от старой тетушки, сестры деда. "Когда волки уходят далеко, в лес приходит Беда. Краснее крови, чернее смолы. О четырех быстрых ногах, а на хвосте несет горькое горе..." Васлав на себе понял, что оно такое – горе-горькое – когда рыжие псы решили: ждать его смерти вовсе ни к чему. И, дождавшись одобрительного рычания половинчатого вожака, накинулись на еще живое тело...

Глава 2. Незнакомец

Любима ели заживо. Огненные клыки зверя снова и снова погружались в плоть больной ноги – терзали, мучили. Другой зверь сидел на груди, скалился волчьей мордой, дышал в лицо зловонием горелой плоти. – Жилка... прогони их... прогони... – шептал он искусанными, запекшимися губами.

Сестра опускала прохладную ладошку ему на лоб, обтирала горящее лицо влажным полотенцем, подносила ко рту плошку с водой. Огненные звери уходили, но ненадолго. Стоило сестре отойти, они возвращались к Любиму, чтобы снова мучить его, вонзать клыки в больную плоть.

Погружаясь в пучину дурнотного бреда, мальчишка , как наяву, видел пестрые коровьи спины, слышал раскатистое мычание, щелканье кожаного бича. Старый, хромой Сермяж сидел на нагретом жарким летним солнцем камне, потягивал из фляги хлебную бражку. И поглядывал, лениво, одним глазом, на рогатое стадо. Ему, старому – что, самая работа всегда подпаску достается...

Вяло, точно разморенные горячим солнцем, жужжали мухи; цвинькала в густой траве пичужка. Со стороны деревни доносился разноголосый лай, звонкий ребячий смех, скрип тележного колеса. Веки смыкались, тяжелели.

Рыжий лохматый Лешак, время от времени, поднимал лобастую голову, вбирал воздух и снова опускал морду на передние лапы. Как и хозяин, кобель был в годах – на солнце его, старого, совсем разморило.Любим упорно встяхивал нестриженой русой головой, тер слипающиеся глаза. Нельзя спать – отобьется какая телушка – попробуй найди! Лес неподалеку, уйдет – поминай, как звали.

Лежа в избе, на широкой лавке, Любим, в горячечном бреду, шевелил губами, пересчитывал непослушных коров. Временами он приходил в себя, запавшими глазами искал сестру. Жилка тут же спешила к нему, с кружкой холодной воды. Пыталась накормить мясным варевом, давала хлебца. Любим отталкивал ложку – никакая еда ему, болезному, не шла в горло.

Иногда заходила в избу местная знахарка – Добруша. Меняла повязку на горящей огнем ноге, прикладывала пахучие мази, вливала в рот горькие травяные отвары. Шептала молитвы пресветлым богам, вездесущей Матери Живе, Трояну-целителю. Звери с огненной шерстью и острыми зубами скалились из темных углов избы, точно смеясь над молитвами доброй старухи.

И ждали, пока знахарка уйдет, чтобы вновь жадно накинуться на беспомощное тело мальчишки. Черные, точно деготь, хвосты подметали деревянные половицы, желтые глаза горели злобным весельем. Любим закрывал глаза, уже не слыша тревожного шепота матери и сестры, негромкого голоса знахарки.

Он снова был на залитом солнцем лугу, пересчитывал мирно пасущихся коров, трепал по рыжей холке зевающего Лешака. Внезапно пес срывался с места, пытаясь кинуться на тщедушную фигурку. – Лешак, уймись! – Сермяж за ошейник оттаскивал беснующегося пса. Потом, в сердцах, огрел его костылем по мохнатой спине. – Умом, никак, тронулся, старый? Любим, привяжи! Ты, малый, чей будешь?

Рыжий босоногий мальчуган, годков десяти, в залатанной серой рубахе, улыбался, показывая кривоватые зубы, с щербинкой: – Стежком меня кличут. С Замарайки мы – вчерась только с мамкой и батюшкой перебрались. В Рыбацком жили, да там голодно, ныне...

Старик кивнул. Рыбацкий поселок, живший, в основном, речным промыслом, и правда, об этом году, остался не у дел – сети возвращались пустыми, рыба, точно заколдованная, уходила выше по реке, а потом и вовсе почти исчезла.

Ходили среди народа недобрые слухи, будто это лишь начало большой беды. Рыбаки целыми семьями снимались с привычных мест, разбредались по соседним селениям. Лешак продолжал надрываться злобным лаем, натягивал кожаный поводок. Шерсть на холке стояла дыбом, глаза казались осоловелыми, точно у бешеного.

Рыжий паренек, казалось, не замечал рвущегося к нему пса. Любим опустил руку на вздыбленный загривок: – Лешак, да чего ты? Тише... Никогда раньше добродушный старый пес не привечал так честных людей. Наоборот – местная ребятня могла кататься на нем верхом, без всякого страха.

Дурное предчувствие кольнуло подпаска. Он присел возле Лешака, обнял за шею. Тот жалобно, протяжно заскулил. Краем глаза Любим поглядывал, как Сермяж и рыжий мальчишка мирно разговаривают; старый пастух указывал в сторону пасущегося стада. Он повернулся, чуть боком, опираясь на палку-костыль.

Изнемогая на лавке, в мучительном горячечном жару, Любим снова и снова видел картину: старый Сермяж оседает на забрызганную алым траву. Узловатые пальцы лихорадочно сжимают разорванное горло, светлую рубаху заливает вытекающая толчками кровь. Рыжий «рыбачонок» стоит над ним, щербато улыбаясь. Рука, по локоть, перепачкана красным, да и не рука это, вовсе, а черная звериная лапа, с острыми когтями.

Худущее мальчишечье тело оседает, съеживается, точно рыбий пузырь, проколотый, для забавы, костяной иглой. Лешак уже не лает – он воет, низко, злобно, страшно. Дрожащие пальцы с трудом нащупывают застежку ошейника. Пес стремительно летит вперед, по залитой кровью траве, и на лету сшибается с желтоглазой пятнистой тварью, еще минуту назад казавшейся человеком.

Коровы начинают жалобно, истошно реветь – Любим видит мелькающие между копыт пятнистые силуэты. У него хватает ума нащупать на поясе звонкий рог и поднести к губам, прежде чем убившая старого пастуха тварь бросает разорванное тело Лешака и, буквально с места, взвивается в невозможном прыжке. Любим нащупывает на поясе длинный охотничий нож – подарок отца.

Другой рукой он отбрасывает уже ненужный рог и сжимает рукоять кожаного бича. Скоро здесь будут люди из деревни, надо продержаться... Бич хлещет по оскаленной пасти, рычание сменяется истошным визгом. Пятнистая тварь кубарем летит по обагренной траве, трет лапами разорванную морду.

Но с двух сторон уже подходят другие. Огненно-красная, с темными пятнами, шерсть блестит на солнце, черные хвосты нервно подрагивают. Первого Любим успевает встретить ударом ножа под челюсть – клыки другого смыкаются на ноге, повыше щиколотки...

Тонкая лучинка в расщепленном железном светце почти догорела. Теплая, душная темнота пахла выпеченными с вечера хлебами, рыбной похлебкой, сушеными травами и лихорадочным жаром больной плоти. Любим умирал; молодое тело долго боролось с ядом и сжигающей лихорадкой, но сил больше не было. Он с трудом повернул голову. Рядом с ним, положив голову на лавку, прикорнула усталая мать.

С вечера, закончив хлопотать у печи, она сменила измученную долгим бдением Жилку, строго-настрого велела ей идти спать. Потом возилась с немощным сыном: обтирала его горящее тело тряпицей, смоченной в холодной колодезной воде, поила жиденьким целебным киселем, шептала молитвы.

Приглаживала теплой ладонью мокрые от пота русые вихры, нежным голосом напевала колыбельные, что поют малым детям. Любим выпростал руку из под укрывавшей его перины, потрогал обсыпанную ранней сединой голову. Мать открыла глаза, точно толкнул кто в спину.

– Чего ты, сыночек? Давай водой напою, родимый... или молочка хочешь, с медом, теплого? Любим качнул головой. Знакомые, с детства, предметы – большая беленая печь, строгие лики богов, в углу, старинная резная прялка, переходившая в семье из поколения в поколение – то расплывались перед глазами, то обретали пугающую четкость. Боль в раненой ноге, под толстой повязкой, утихла; будто острые зубы разжались.

– Ничего не хочу, матушка... сейчас бы на речку, с ребятами... язя половить! – Какой тебе язь, птенчик ты мой! Вот вжиль потянешь, отпущу тебя рыбачить – и поймаешь своего язя. Да самого большого! Домой принесешь, я тебе ушицы сварю... поспи, хороший, поспи, родной... Мать ворковала, точно пела, гладила и гладила мокрую голову. А добрые ясные глаза темнели, наливались черным горем. Любим потерся щекой о шершавую теплую ладонь, пахнущую хлебом и покоем.

Уже из окутавшей его сонной темноты он прошептал, совсем неслышно: – Матушка, а Стежка нашли? Рыжего, щербатого... он Сермяжа старого сгубил, волком обернулся... говорил, с Рыбацкого они пришли... Мать обнимала его, качала на руках, точно малое дитя, с тревогой вслушиваясь в слабеющий шепот.

Подоспевшие на прозвучавший рог мужчины нашли в траве мертвого Сермяжа, с разорванным горлом, жестоко растерзанного пса и израненного Любима, сжимающего в руке окровавленный нож. Было ясно, что кого-то из нападавших он сумел достать – но мертвого хищника рядом не оказалось.

Напуганное стадо пришлось собирать до темноты, почти половина коров была перерезана, без всякой жалости. Еле живого сына принесли домой, на руках. В горячке, он лепетал что-то про рыжую собаку, ставшую человеком, порывался бежать к покинутому стаду. Осматривавшие мертвые тела охотники качали головами: решили, было, что в здешние леса вернулись давно исчезнувшие волки. Но следы зубов на растерзанных коровьих тушах говорили иное: на стадо напали одичавшие собаки.

На всякий случай, прочесали соседний лес, обыскали все, до последнего взгорка и оврага. Но следов – волчьих, или собачьих – так и не сумели найти. Пущенные по следу псы трусливо поджимали хвосты и льнули к хозяевам. Страшный случай только придал силу тревожным разговорам – дескать, здешние места попали в немилость лесным духам.

Припомнили и старинные местные легенды – если из леса исчезают волки-хранители, в него приходит беда. Не зря же, минувшей зимой, неведомые хищники забрались в хлев к бобылю, живущему на отшибе деревни, прирезали коров и собак. А потом и самого хозяина обглодали, точно куренка – только кости голые остались. Подумали деревенские сперва на медведя, либо рысь. А вот теперь и посреди бела дня беда пришла; летом, когда зверью в лесах сыто, да раздольно.

Страх поселился под крышами домов, цепким вьюном разросся по деревне; матери больше не отпускали детей в лес одних. Местные волхвы окуривали дома, коровники и хлева благовонным дымом, нараспев читали молитвы пресветлым богам, заклинали стрелы и топоры против неведомой нечисти. Но над зажиточной, дружной Хорошейкой уже сгущались тучи. Любим умер ближе к утру. Он стал одним из первых, кому было не суждено пережить грядущие страшные годы, ожидавшие местный народ...

Глава 3. Выживший

Гулко плеснул по воде скользкий хвост. Чуж подобрался – прыжок – и крупная чешуйчатая рыбина забилась в острых клыках. Выбрасывать ее на берег он не стал; такая добыча запросто обратно до воды доскачет, прощай обед! Пришлось выбираться на скользкий каменистый берег, таща улов за толстую спинку. Только отойдя на десяток шагов, подальше от воды, волк бросил рыбину на траву и тщательно, с наслаждением, отряхнул густую шубу. Рыбина подпрыгивала, широко открывала рот, шлепала мощным хвостом. Можно было подождать, пока не стихнет сама, но голодное, с вечера, брюхо напомнило о себе жалобным ворчанием. Чуж поднял лапу и одним коротким ударом оборвал рыбью пляску.

Добыча была жирная, нежная – а к отталкивающему острому запаху он давно привык. Зверья в этом краю водилось немного; больше сил потратишь, добывая одного, на всю рощу, зайца. И тот окажется на зубок. Зато рыба в здешних водоемах кишмя кишела; ловить – не переловить. На берегу, под камнями, можно было отыскивать крупных черных раков. Если такого перевернуть лапой, остерегаясь цепких клешней, останется только пробить панцирь – на брюхе он совсем тонкий – и без помех выгрызть сочную мякоть

. Еще на воду частенько опускались стайки птиц, похожие на короткошеих толстых уток. Только размером мельче. И куда глупее – завидев возле воды волка, вместо того, чтобы подняться в воздух, они принимались заполошно метаться, вздымая тучи брызг. И кричали во все горло, только усиливая общий переполох. Отловить двух-трех из них, за это время, ничего не стоило. Правда, мясо Бестолковки – как Чуж мысленно обозначил дурную птицу – было жестким и отдавало все тем же рыбным душком.

И все же, лучше противно пахнущая еда, чем вообще никакой. Это любой волк усваивает с молоком матери – даже такой неправильный, как сам Чуж. Около трех зим назад, лишившийся стаи, голодный и израненный, он из последних сил тащился на трех лапах, спасаясь от злобно рявкающей сзади своры. Старшие волки племени увели за собой большую часть погони, давая время уйти волчицам и юным недопескам. Но враги, предвидя такой ход, обошли лес по кругу, забирая стаю в беспощадное кольцо. Чуж сам не знал, как ему удалось спастись – обуреваемый страхом, он кинулся в сторону Мертвого Глаза. Так его стая прозвала большое черное болото, куда даже люди не смели сунуться со своими псами и длинными железными клыками, растущими из рук.

Непроходимая топь тянулась вдаль, сплошь заросшая колючим серым кустарником и густым осотом. Где она заканчивалась, не знала ни одна волчья душа. Черная трясина казалась живой – на поверхности, то и дело, вспухали крупные пузыри. И тут же лопались, распространяя гадкий запах гнили. Ночами со стороны Мертвого Глаза часто доносились голоса людей, волчий вой, клекот неизвестных птиц, могучий лосиный крик. Старшие волки говорили – болото зовет своих жертв на десятке наречий, и всегда кто-то откликается на этот зов.

В другой день Чуж обошел бы зловещую топь далеко, стороной. Но обуреваемый ужасом, болью и горем, он бежал, не разбирая дороги. И не сразу понял, когда усыпанная слежавшейся хвоей твердая земля начала проминаться под сбитыми в кровь лапами. Пахнуло гнилью, сырыми листьями и еще чем-то пугающе-непривычным носу, зловещим. Опомнился Чуж лишь после того, как рычание и захлебывающийся жадный лай бегущей своры позади сменились плачущими стонами. Он обернулся – дороги, по которой бежал, потеряв от страха голову, будто и не бывало.

В густой черной вязи виднелись головы трех собак, по глупости рванувшие за ним в смертельную топь. Они жалобно подвывали, скулили, зовя на подмогу хозяев, но безжалостное болото поглощало их плач. Как скоро собиралось поглотить и самих незваных гостей. Чуж и по сей день не знал, почему кровожадная топь не тронула израненного волчонка-полукровку, позволив ему пройти дальше. Когда собачьи головы исчезли в черной глубине, а поверхность перестала пузыриться, Чуж повернулся и медленно, прихрамывая, поплелся вперед, по едва различимой полоске тропы. Местами она исчезала – приходилось искать глазами выступающие кочки и перепрыгивать с одной, на другую. Иные тонули, почти сразу – но только после того, как он оставлял их позади.

Полуживой, измученный, он не помнил, когда липкая вязь под лапами закончилась и впереди открылся незнакомый лес. Последним усилием волк оттолкнулся и прыгнул, упав на сухую траву. Отдышавшись и переждав, пока утихнет боль в потревоженных ранах, он с трудом поднялся. Кочки, с которой он перескочил на твердую землю, не было. Как и тропы – только блестящая черная вода, уходящая вглубь серых кустов. Минуло три зимы – но Чуж не забывал. Время от времени он приходил к болоту и оставлял на самом краю топи то крупную щуку, то зайца. И откуда-то, внутренним чутьем, ощущал – сохранившая ему жизнь гибельная топь тоже помнит хромого, одинокого волчонка...