Текст книги "Тропою волков (СИ)"

Автор книги: Анна Хисматуллина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 4. Невеста

– Ой, не ходь ты замуж, дева, милая – Ой, как ждет судьбинушка постылая...

Звонкие девчоночьи голоса переплетались между собой, рождая рвущую сердце плачельную песнь. Громче всех было слыхать черноокую красавицу Рябинку – никто из подруженек не мог ее перепеть на посиделках. А тем вечером и повод был особый. Выходила вскорости замуж одна из девчонок. Потому-то, и песни звучали горестные, рвущие душу: так полагалось провожать беспечную девичью жизнь, под отчим кровом.

– А коли муже буде твой сердитенький – Да буде ходить ты в слезах, да битенька...

На самом деле, жених был славный, видный – не последний парень на всю Хорошейку. И статный, и пригожий – да и нравом отличался добродушным. Справный охотник – он частенько баловал деревенскую малышню орехами, добытыми из беличьик кладовых, мастерил игрушки из деревянных чурочек и рыбьих пузырей. Детишки липли к нему, как к меду, не слезали с рук. Самые маленькие, завидев его, бежали навстречу, тянули ручонки: – Кося, катай! Катай!

Соколик никому не отказывал – подкидывал радостно визжащую мелюзгу над головой, сажал на широкие плечи. Девчонки восхищенно шептались – будет такой добрым отцом и справным мужем. Матери привечали ласково – в каждой избе ему находилось место – редкая семья втайне не мечтала бы отдать дочку за красавца Сокола, сына храброго Карася. Пять зим назад не кто иной, как Карась метнул копье, оборвавшее жизнь последнего волка, озоровавшего в здешних лесах. Тот год был славный – серая стая, промышлявшая по соседству с Хорошейкой, почти полностью погибла в осенней облаве. А тех, кто чудом спасся, добили лютые зимние морозы и безжалостный голод. Стая без вожака – что семья, без отца – вот и последние уцелевшие щенки не сумели пережить свою первую зиму.

Одно плохо – оказался тот год последним удачным для охотников и всей деревни. Не стало волков, и вздохнувшие было с облегчением жители Хорошейки столкнулись с новой напастью. Расплодившаяся, поначалу, в лесах дичь стала исчезать, будто заколдованная, вкусной рыбы в реках становилось, год от года, меньше. Будто мало было этого Хорошейкинцам – в хлевах и курятниках начали озоровать невиданные доселе твари

Никто толком и объяснить не мог, на что похожи – то ли лисы, то ли псы одичалые. Шерсть красная, в пятнах, хвосты у всех чернее ночи. Чернохвостые оказались умнее и нахальнее лис и диких собак – редко удавалось подстрелить хоть одну. Вдобавок к прочему, неведомые хищники и на людей нападать не брезговали; собак-сторожей рвали в клочья – только шкура летела. Ходили слухи, что не собаки это, вовсе, и не лисы – а оборотни, призванные разгневанными духами леса. Сурово мстил лесной хозяин за погубленных серых детей.

– Живушка-подруженька... счастливица ты наша! – Рябинка поправляла на красавице-невесте расшитую предсвадебную плачею, а сама так и норовила коснуться краешка рубахи, либо рукава. Известно же – ближе к невесте – ближе и к своему, женскому счастью. – Любишь его, своего Соколика? Скажи? – Скажи-скажи! – озорные подружки, забыв недавние слезные песни, подсели ближе, хихикая и переглядываясь. – А не люб, так нам отдай, мы пригреем!

– А жених-то, как хорош! Обнимет, к груди прижмет – сразу жарко станет! – И печки в дом не надо! – Обнимал, небось, уже, пока мамка не видела? Расскажи, Живушка? Жива опустила лукавые зеленые глаза, залилась краской. Потом задорно улыбнулась: – Расскажу, девоньки, все расскажу! Только чур – не завидовать после! Так вот, иду я, вечером вчерашним, от тетушки Ветлы, корзинку с яблоками несу. Корзинка-то, тяжеленькая – кого тетушка без яблок отпустит!

Девчонки согласно закивали. Ни у кого таких яблок, как у тетушки Ветлы, во всей деревне не росло – крупные, золотые, что солнце, слаще меда. И много их, каждую осень, рождалось – добрая тетушка любому гостю отсыпала полную корзину. За это ее в деревне любили и отдаривались, кто чем мог – вкусным салом, пирогами, мочеными грибами и ягодами. Тетушка была в годах и ходить по грибы-ягоды в лес далеко уже не могла, как по молодости.

– А дальше – дальше-то что? – Рябинка так и ерзала, тянула за расшитый рукавчик. Жива улыбнулась подруге: – Иду я, значит – корзинка руку оттянула. На траву ее поставила, думаю – дай-ка, передохну! Дом-то, тетушкин, не близко – на самом краю деревни! Гляжу – парень навстречу, чужой, ненашенский.

Худущий, волосы, что вороново крыло – а глаза недобрые. И пес рядом, облезлый, семенит, шерсть клоками, взгляд угрюмый – чисто волчий! И вблизи-то никого, чтобы на подмогу кликнуть. Ну, думаю – бросать надо корзинку, да бежать – а уж больно яблок жалко! Ну, как, если пса своего, страшного, натравит, куда мне от него? А он все ближе шагает, да улыбается, нехорошо так! И пес зубы кажет, вот-вот схватит за ноженьку. – Далеко ли путь держишь, красна девица? – спрашивает, сам глазищами так и шарит, будто куренка на забой оглядывает. Стало мне совсем нехорошо, взглядом ищу – может, палку какую подобрать успею, потолще? И тут... копыта простучали!

Девчонки затаили дыхание. Самые робкие спрятали лицо в ладони. Известно ведь – на ночь, да такие страхи – кто угодно забоится! – Гляжу – это же Беленыш, родимый! Встал между мной и чужаком тем, копытом роет, уши к голове прижал – не подходи, затопчет-зашибет! И мой Соколик в седле – лук любимый, можжевеловый, при нем, и нож охотничий, в полпяди; как сердечко-то застучало! Ой, девки – если бы и раньше замуж за него не соглашалась – в тот час на шею бы прыгнула! – призналась Живушка, под одобрительный смех подружек.

– А чужак-то что? Испужался Соколика твоего? Или коня больше! Бают ведь, белые кони на себе, в прежние времена, воинов солнечных на спине возили, любая нечисть их бежать должна! – наперебой гомонили девчонки. Всем сразу стало весело – известно ведь, чем страхи ночные гонят – звонким смехом, да доброй беседой! – А кто его, пришлого, знает... спрашивает мой любушка: "Ты чей, мол, добрый молодец? Издалече взялся? Не видел я тебя в наших краях..." Тот под ноги только сплюнул, пса за загривок взял, да и пошел себе. И вот диво – Соколик меня на седло сгреб, к себе прижал – повернулись мы, а чужака-то и нету! Пропал, вместе с псом своим, как и не было их. А тропинки там две всего... так и пропали, как сквозь землю.

Любый меня домой-то отвез, с седла снимать начал – а я ни в какую, пальцы от страха свело. Держусь, значит, за рукав-то его и реву, с перепугу. Так, он мне каждый пальчик и поцеловал. Сразу страх пропал, и слезки высохли! А потом и к устам прижался... хорошо, матушка не видела, она мне накануне грозилась: мол, до свадьбы увижу – хворостиной так отдеру, мало не будет! Еще и жениху твоему, бесстыжему, всыплю, как следует! Поскачет у меня, по всей избе, с напоротым задом! Девчонки хохотали уже в голос, утирали выступившие слезы. Все знали – мамка у Живы и правда, строга – не забалуешь! Такая и жениху рослому штаны спустит, не пощадит!

Прохладная осенняя ночь окутывала лес темным, бархатным покрывалом. Дневная хлопотливая жизнь засыпала, уступая место иным хозяевам. Мягко прошуршали в воздухе могучие крылья – крупная сова на лету скогтила зазевавшуюся мышь. Жалобный писк тут же оборвался. Сверкнули в кустах зеленые изумруды – дикий лесной кот, сторожко принюхиваясь, вышел на прогалину. Выпорхнула из небольшой каменистой пещерки стайка юрких летучих мышей.

Чуть подальше, возле круглого, точно блюдце, озерца, где в жаркие летние дни часто бегали купаться ребятишки, слышалось нетерпеливое ворчание и возня. Трещала разрываемая крепкими, острыми зубами плоть, хрустели кости. То и дело, стихийно вспыхивали драки за самый лучший кусок, но прекращались они так же быстро. Конь оказался крупный, хорошо упитанный – такого должно было хватить на всю стаю. Прохладный ночной ветерок разносил по берегу клочья белой, как снег, шерсти...

Глава 5. В западне

Мертвая коровья голова, облепленная жирными черными мухами смотрела на незваных гостей пустыми глазницами. Сытое жужжание казалось в жаркой полуденной тишине особенно громким, даже, почему-то, нахальным. Мухи, верно, считали себя настоящими хозяевами позабытого рыбацкого поселка. И то – настоящих-то, теперь, где сыскать?

– Тишь-то, какая... и запах – чуешь? – конопатый курносый Чернаш утер катящийся со лба пот. Ему, полнотелому, в этакую жару приходилось вовсе несладко. А и кольчуга вовсе не легонькая, потаскай-ка, целый день! Но без брони заходить в заброшенное поселение было опасно. Кто знает, какая нечисть завладела опустевшими домами, где больше не пылали жарким огнем беленые печи и давно выветрился запах хлеба.

Виташ повел могучими плечами. Не нравилось ему здесь – ох, и не нравилось! Кабы не княжеский приказ, и близко бы не сунулся. Все вокруг – перевернутые, рассохшиеся лодки на берегу, брошенная утварь, заросшие полынью и лебедой огороды – навевало гложущую нутро тоску. А ведь еще зимой здесь жили люди – правда, осталось их, всего-то, с десяток домов.

Здешняя река давно оскудела рыбой, едва-едва на еду хватало, не говоря уже о торговле, когда-то щедро кормившей большое людное поселение. Вот и разбредались вчерашние рыбаки, увязав пожитки, кто куда. Иные к дальней родне, в соседние деревни и села, другие – выше, по реке. Там тоже можно было встретить рыбацкие поселения, только народ был совсем иной.

Несколько десятков зим назад к здешним берегам причалили потрепанные бурями и долгой дорогой корабли. Сошедшие на твердую почву, диковинно одетые люди только что не падали с ног. И говорили чудно, будто клекотали, по-чаячьи. По счастью, нашелся среди встречавших гостей бывалый человек, сумевший растолковать всем незнакомую речь.

Оказалось, намного севернее, где местная река Тяжа вливалась в большое серое море, тянулась гряда скалистых островов. На одном из них проживал своей, скрытой жизнью, немногочисленный народец. Называли эти люди себя – эвки – то есть, чайки. Дружбы с соседними племенами они не водили и кровь с чужаками не смешивали. От того то, верно, и рождались низкорослыми, с тонкими ногами и руками, а крючковатые носы, и правда, походили на клювы морских птиц. Но сами эвки видели в этом лишь потверждение своего близкого родства с чаячьим народом.

Крылатая родня и предупредила племя об опасности. Перед несчастьем птицы начали заполошно метаться, ударяясь в стены хижин, истошно кричать и даже бросались на людей, чего отродясь за ними не водилось. Ведуны племени усмотрели в этом знамение грядущей беды и велели всем перебираться на корабли. Едва втащили сходни, началось страшное – родной остров – дом десяткам поколений людей-чаек, начал стремительно уходить под воду. Умелые кормщики с трудом увели корабли от поглотившей знакомые всем с детства скалы и обжитые хижины глубокой воронки. Но на этом несчастья маленького племени не закончились.

Не успели они отплыть подальше, в море, как, неизвестно откуда, взялось сильное течение. Никогда, сотни раз плававшие в этих водах рыбаки, не встречали подобного. Легкие корабли унесло настолько далеко, что пришлось долго искать дорогу назад. Странное дело – ни одной знакомой звезды не видели эвки ночами, будто и небо над ними стало чужим. Долго носило их в чужих неприветливых водах, пока наконец, одним сырым, ветренным утром, не села на борт корабля белая чайка. Птицы и указали отчаявшимся, измученным людям путь к берегу. Когда одна чайка отправлялась добывать пищу в морских водах, ее тут же сменяла другая. Так, они вывели корабль к здешним берегам.

Выслушав эту диковинную историю, местные долго спорили, стоит ли пускать подозрительных чужаков на свои земли. Вдруг их род запятнал себя страшным проклятием – не будет же земля просто так уходить под воду – не иначе, боги разгневались за что-то? И тех, кто возьмется пригреть провинившихся, ждет та же участь. Но и древние законы гостеприимства забывать не годилось.

Усталые эвки получили пищу и кров, а перезимовав под крышами добрых хозяев, попросили разрешения занять необжитые земли, выше, по реке. Местность там была каменистая, неприветливая – но выросшие на скалистых островах эвки не побоялись трудностей. Местные жители снабили переселенцев, на первое время, едой и оружием – людей в тех местах было немного, зато полным-полно дикого, непуганного зверья.

Эвки поблагодарили за добро и отправились обживать новый дом. К слову сказать, несмотря на проявленное к ним гостепримство и заботу, особой дружбы между племенами так и вышло. Люди-чайки, как и у себя, на острове, предпочитали жить обобсобленно, не торгуясь с соседями. И пользовались лишь тем, что дарили им здешние земли, да щедрая кормилица-река.

– Может, они к тем ушли, что выше? Люди-птицы, которые... – неуверенно предположил Чернаш. – Слыхал я – странное дело – от здешних краев рыба ушла, а наверху, народ как жил речным промыслом, так и живет. Как знать, может, они и наколдовали чего? Говорят, народ странный – клекочут по-птичьи, да окромя рыбы и овощей ничего не едят, ни мяса, ни молока. Даже хлеб наш для них отрава – пекут какие-то свои лепешки, из морской травы!

– Пекут – и пекут, тебе что... хоть из песка речного! – Виташ медленно шагал вперед, поглядывая по сторонам. Бывалого воина не оставляло тревожное, свербящее чувство, между лопаток. Так бывает, когда в спину смотрят недружелюбные глаза, или стрела, брошенная на тугую тетиву. Но кому тут, среди опустевших домов, затевать недоброе? Быстрая тень мелькнула вдалеке и тут же скрылась в кустах.

– Видали? Собака! – молоденький, только из вчерашних отроков, Пересвет, подошел ближе. – Небось, сами ушли, а животное бросили. Или помер хозяин... одичала, поди, бедолага! – Не взбесилась бы, – буркнул, вполголоса, Виташ. Приказ князя – разузнать, что за бесовщина творится в окрестных землях, регулярно выплачивающих ему немалую дань – грозил вот-вот обернуться чем-то... очень плохим. Между лопаток свербело все ощутимее, будто уже и не стрелой целились, а массивным, окованным железом, копьем. Пустые дома напоминали выпотрошенные туши – местное зверье уже успело там поозоровать. Все, мало мальски съедобное, давно растащили и сожрали, остальное разбили или попортили.

– Воевода! – голос кого-то, из шедших позади воинов, заставил волоски на загривке зашевелиться. Даже не успев обернуться, Виташ нутром понял – безжалостное копье уже летит в спину. Они были всюду. Стояли на крышах домов, глядя вниз желтыми злыми глазами, не спеша выходили из густых кустов, дверей дальних хижин, куда еще не добралась дружина. Несколько десятков выскочило из-под перевернутых лодок.

– Гляди туда... – Чернаш выхватил стрелу из колчана за спиной, привычным движением бросил на тетиву. – Вот же бесовщина какая... Из густой сосновой рощи, растущей недалеко от поселка, выходили новые и новые твари. Помахивали черными хвостами, будто приветствуя гостей. Рыжая шерсть блестела на солнце. Виташ сбился со счета уже на десятой собаке. Или волке? Шерстяное кольцо понемногу смыкалось.

– Встали, спина к спине! – рявкнул он, выхватывая меч. – Придется прорубаться к кораблю! Первой твари он отсек голову в полете. Разбрызгивая алые капли, она отлетела и покатилась по траве. Другую снял стрелой Чернаш. А псы все текли и текли, рыжей рекой. Привычный к схваткам Виташ успел подумать, что брони защитят от острых клыков, а размером твари не такие уж крупные.

– Главное, с ног не давайте себя сбить! – прорычал он, разрубая пополам очередную псину. – Когда скажу – начинаем к берегу двигаться, все вместе. Кольчуги им не прокусить, зубы обломают! Он едва успел подумать, что знавал передряги и похуже – у псов хотя бы мечей с нет, при себе, как и тугих луков, с острыми стрелами – когда что-то тонко просвистело – правый глаз пронзило болью.

Виташ толком не успел осознать случившееся – он медленно опускался на липкую от крови траву, с торчащей из глаза стрелой. Ахнула враз осиротевшая дружина. – Ах, ты паскуда! – медведем взревел Чернаш. Отбросил бесполезный лук – колчан за спиной уже опустел – выхватил из ножен на пояся тяжелый боевой нож и метнул в сторону тщедушной фигурки, на крыше беленой хижины. Убийца лесным котом прянул в сторону, перекатился и исчез в знойном мареве. Вскрикнул от боли юный Пересвет – его меч упал в траву, а следом и несколько пальцев. Широкая стрела-срезень валялась рядом, сделав свое черное дело.

– Засада! Встать к спине, раненого внутрь! – рыкнул Чернаш, оставшийся за старшего, вместо вождя. Дружина была обучена на славу – никто не промешкал. Все понимали – этот бой станет последним. Один за другим, побратимы, прошедшие вместе не один поход, падали в траву, сраженные сыплющимися со всех сторон стрелами. Кто не погибал сразу – становились добычей беснующихся рыжих тварей. Земля насквозь пропиталась густой кровью, человека и зверя.

Все закончилось, как-то, сразу. Чернаш лежал на траве, среди мертвых побратимов, чувствуя, как остатки жизни истекают из разверстых ран. Псы нервно скулили, обнюхивали друг друга и тела убитых. Солнце потихоньку уходило к краю, окрашивая небо в бледно-розовый цвет. Если бы не две стрелы, торчащие пониже локтя, Чернаш попробовал бы поднять валяющийся рядом, окровавленный нож кого-то из ребят. И воткнуть в глаз первой же клыкастой шавке, что попробует полакомиться его мясом.

Но пятнистые не торопились его добивать – или ждали хозяйского приказа? Залитые кровью глаза с трудом различили склонившееся над ним бледное лицо. Цепкая рука схватила за волосы, приподняла голову. – Этот живой... добить? – хрипловатый голос, с чужеземным говорком, резал слух.

Второй – больше привычный уху – равнодушно бросил: – Сам решай, мне он без надобности... хочешь – псам отдай. Или сам съешь! – говоривший рассмеялся собственной шутке. Первый обидчиво отмолвился: – Тебе без надобности, а нам и того пуще. Говорил – княжеских мало будет – выходит, в заблуждение ввел? Нехорошо это, Сагир!

Сагир, с иноземельного означало – сабля. Значит, варвары в гости припожаловали. Жаль, князя уже не предупредить! Названный Сагиром помолчал, немного: – Не ввел – сам не ожидал, что вся дружина припожалует. Видно, слухи какие до князюшки нашего долетели, раз уважил. Не серчай, зубастый, возьми, вот! А псы твои хорошую службу сослужили – надо же – столько народу за раз положить. Зазвенели пересыпаемые монеты. Названный Зубастым, уже добродушнее, проворчал: – Вдругорядь проверяй, сколь кораблей к тебе идет, и кто на них гости. Мне тоже, лишний раз, шкурой рисковать... пускай драная, да своя!

Сагир хохотнул, коротко – точно пес гавкнул. Пнул ногой Чернаша, прямо в раненый бок. Тот стиснул зубы. – Не окочурился еще? Лежит тут, беседы наши, умные, слушает – ишь, какой! – Да пускай слушает – поделиться не с кем... или боишься, оживет, да сбежит, к себе, на корабль? Грести-то, все равно, нечем – стрел в нем, что иголок в еже!

Голоса казались то громче, то тише. В траве, прямо перед носом, приземлился крупный черный жук. Чернаш отчаянно позавидовал счастливому летуну. Ему бы сейчас крылья – из последних сил, а долетел, прямо до князя, рассказал... веки тяжелели, опускались, сами собой. Раны уже почти не болели; откуда-то, из далекого далека, слышался раскатистый смех побратимов и властный голос Виташа, зовущий поскорее взойти на палубу.

Жук, шустро перебирая лапками, вскарабкался на неподвижное лицо, тронул усиками застывшие ресницы. Немного подумал, расправил крылышки и с жужжанием взлетел. Псы валялись на траве, вытирали морды и лапы от крови, зализывали себе и друг другу свежие раны. И ждали приказа старшего.

Наконец, они его получили. Стая накинулась на еще теплые тела, с ворчанием забираясь мордами под неудобные железные кольца. Наливалось звездной чернотой синее небо. С высоты за кровавым пиршеством равнодушно наблюдала круглая, желтая, как переспевшая дыня, луна...

Глава 6. Похищенная

Румяные пироги – яблочные, малиновые – отдыхали под вышитым полотенцем. Добрый дух стоял на всю избу. Никто в Хорошейке не стряпал пирогов лучше старой тетушки Ветлы. Местные хозяюшки и тесто на совесть замешивали, и в начинку клали те же ягоды-грибы. А выходило то, да не совсем!

Старая мастерица лишь посмеивалась: поживите, мол, с мое! Не такому научитесь... а шел тетушке, ни много, ни мало, девятый десяток. Двоих дочек она схоронила еще по молодости, а следом и любимого мужа, в недобрый час повстречавшего на лесной тропе толстую черную гадюку. Чем-то не угодил чешуйчатой безобидный деревенский лесоруб – то ли, дорогу не уступил, то ли поклониться забыл, как водится, при встрече. А может, на хвост наступил, ненароком, не со зла.

Больше тетушка замуж не вышла; вела, потихоньку, нехитрое хозяйство, управлялась в огороде, пекла пироги, да пышные белые калачи, на зависть соседям. И угощала всех, кто заглядывал попроведать. Добрую женщину Хорошейкинцы любили за незлобивый нрав, старались подсобить, кто чем горазд. – И-и-и... не плачь, милая, не плачь, хорошая! – морщинистые руки гладили густую русую косу, дрожащие плечи. – Может, отыщется еще твой ладушка; ты, прежде срока-то, его не хорони!

– Беда случилась, тетушка, чую! Нет больше моего хорошего, родимого! – Жива всхлипнула. – Пусто в сердце, черно совсем. Две седьмицы, как не видно его, не слышно; а я ему рубаху вышила, маками, думала – к свадьбе подарю... И правда – будто сквозь землю провалился пригожий Соколик – и любмца-коня его, белого, как снег, тоже никто с того вечера не видел. Жива ночами не спала, лежала на широкой лавке и прислушивалась: не раздастся ли вдалеке знакомый стук копыт.

Мать и подруги утешали, как могли; соседние парни прочесывали окрестные леса, с охотничьими собаками. Но даже пуговицы с одежды не нашлось; ни конского следа, ни человеческого. Может, речные мавки залучили к себе красавца-парня? Или лесные духи увели, напоили ядовитым медом диких пчел? И бродит теперь по невидимым тропам красавец Соколик, водит за собой, в поводу, призрачного белого коня. И заблудшим путникам незримо указывает путь домой...

Хрипло взлаял во дворе старый теткин пес – Трышка, и тут же умолк. Скрипнула дверь в сенях. На пороге стоял, щербатенько улыбался, незнакомый рыжий парень. За спиной его маячило трое дюжих молодцев. Жива, поначалу, не удивилась – тетушкины пироги славились и в соседних селениях. Гости у доброй женщины не переводились. Да не с пустыми руками шли – везли, кто огурцы, особой засолки, кто копченую на ольховом и яблочном дыму щуку, или жирного гуся.

Только эти пришлецы кланяться хозяюшке не спешили. Руки к печному огню не протянули, как водится у вошедших под чужой кров, в доказательство мирных намерений. – Поздорову, добрые молодцы! – тетушка проворно, забыв про больные ноги, поднялась с лавки. – Как раз, к пирогам подоспели, горяченьким! Только, не серчайте уж, на старую – не припомню вас, никак. Чьи же будете, из Зареченских, или далече?

– Издалече, бабушка, – рыжий быстрым, лисьим взглядом, обшарил избу. Посмотрел на Живу, усмехнулся краем рта. – Меня Стежком кличут, а это братишки мои, названые – Щегол, Верняк, да Замай! Крепыши растянули губы в улыбках, а у Живы сердце зашлось больными толчками. Стежок... где слышала она это имя? И почему не отпускает недоброе чувство, зовет прочь от избы и чудных гостей. Очень уж взгляд нехороший у рыжего гостя. А по правой щеке змейкой шрам бежит, до самого глаза. Будто хлыстом кто приветил доброго молодца, да прямо по белому личику!

– А внучку свою, красавицу, что не представишь? – Замай, самый высокий и плечистый из братишек, жадно посмотрел на Живушку. Все еще не почуявшая неладное, тетушка Вета суетилась, накрывала широкий стол вышитой скатертью: – То не внученька, соседушки моей – Морюшки – дочка! Живицей кличут; вот, нынче, клюковки мне, старой, принесла, попотчевать!

Со двора донеслось заполошное кудахтанье; со звоном упало что-то тяжелое, покатилось по деревянному крыльцу. Тетушка охнула, заковыляла к двери: – Никак, опять чужие собаки во двор залезли, негодники! Чего же, Трыжка-то не гонит... ох, беда... – Не бойся, бабушка, не чужие, это наши там озоруют! – нехорошо улыбнулся Стежок. – Оголодали, дорога дальняя была. Не гони уж, пускай лакомятся!

Кошачьим, неприметным движением он оказался за спиной растерянной хозяйки. Блеснула в руке сталь. Жива едва успела с лавки вскочить – старая тетушка Ветла оседала на скобленый пол. Добрые серые глаза растерянно обвели избу, потом жизнь из них ушла, навсегда. Рыжий ловко вытащил из дряхлой груди нож, небрежно обтер об аккуратно залатанную рубаху старухи.

– Тетушка... милая! – Жива бросилась к убитой, приподняла седую голову в сползшем платке. Рука одного из гостей ухватила длинную косу, потянула легонько. – Хороша! Себе, что ли, оставим? Или на продажу? За такую красоту и дадут немаленько... – А мы, сперва, сами проверим – так ли хороша – а там уже и видно будет!

Под одобрительный смех, испуганно бьющуюся, точно пойманная в кулак пичужка, девушку оторвали от покойной и поставили посреди избы. Стежок больно сжал ее подбородок, повертел из стороны в сторону. – Послушной будешь – не тронем, пока. Времени нет, возиться – дом-то, хоть на краю, да уж больно хозяюшка добрая была. Не ровен час, еще кто в избу, по пироги, да плюшки, явится!

Сейчас в мешок сунут, и ищи-свищи... отчетливо поняла Жива. Внутри вскипело темное, злое – за просто так умирать, как бедная тетушка Ветла? Мелкие, но крепкие зубы впились в руку рыжего. – Ах, ты, сучка... Разбойник настолько не ожидал отпора, что даже растерялся, на миг. Оттолкнув его прочь, Жива бросилась во двор. И завизжала, с перепугу, едва не попав прямиком в клыки двум тощим пятнистым тварям. Старый Трыжка лежал у забора, со стрелой в шее. По двору летали пух и пестрые перья растерзанных птиц.

– Назад! Не сметь! – Стежок выскочил на крыльцо, вслед девушке, рявкнул на псов. Те прижали уши и спрятали клыки, облизывая перепачканные, облепленные куриным пером морды. – А ты, бегунья, иди-ка, сюда! Жива, вдохновленная отчаянием, лягалась и брыкалась, точно перепуганная кобылка. И кричала, во все звонкое горло, пока кулак разбойника не стукнул по затылку. Не сильно, просто чтобы успокоить на время.

Дальше была душная темень мешка, крепкое плечо, на которое ее закинули, точно тюк с тряпьем и короткое, спасительное забвение. На свое же счастье, Живушка уже не видела, как над крышей с детства знакомой избы черными змеями поднимается густой, жирный дым...