Текст книги "Тропою волков (СИ)"

Автор книги: Анна Хисматуллина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 10. Горькая память

Давний сон – дурной, тягостный – вернулся, чтобы снова мучить, заставлять нежное тело, под тонкой рубахой, покрываться липким потом. Горели избы, кричали и плакали, бабы, девки; мужики, кто с вилами, кто с луками и топорами, закрывали собой женок, толкали за спины. Ревели перепуганные детишки, цепляясь за мамок.

А между пылающими домами, на взмыленных конях, топтали родную землю страшные, лютые чужаки. Как на подбор – меднолицые, волосы, что крыло вороново – а глаза прозрачные, светлее зимнего льда. Глянет такой, что копьем пронзит, насквозь. Падали в обагренную, липкую от крови пыль, защитники Хорошейки, один за одним.

Кто секирой сражен, кто меткой каленой стрелой; а между окованными сталью, конскими копытами скалились, морщили черные носы давние враги деревни – рыжие волки. Без них бы туго пришлось вражинам: свирепо бросались на погубителей защитники-псы. Славилась Хорошейка храбрыми охотниками, а какой же охотник без верного четвероногого помощника?

Вот и выходило, что почти в каждом дворе обитало двое-трое, а где и больше, свирепых кобелей и сук. Такие за хозяина и с волком бы сцепились, только прикажи! Вот и шли в последний бой, вместе с людьми. Без жалости рвали клыками рыжих тварей, коней хватали за мощные копыта. Доставалось от страшных зубов и светлоглазым пришлецам. Но неравны были силы. Умирали рядом с любимыми хозяевами верные псы. Застилал родное, синее небо горький ядовитый дым, вился змеей...

Доброслава открыла глаза; подушка под щекой была мокрой от слез. В уютной теплой темноте опочивальни пахло не кровью, да гарью – свежим хлебом, сушеными яблоками и душистыми травами. Муж родной, любимый Олешек, посапывал рядом; в колыбельке, возле постели, сладко дремал крошечный сынишка. Хорошо было прижаться к теплому плечу, забыть дурной сон. Да не забывалось.

Стоило сомкнуть веки, вставало перед глазами, так ясно будто вчера случилось: страшные пришлецы на свирепых конях, объятая огнем, гибнущая Хорошейка, обмякшее тело родной матушки на руках. Потом жестокая рука, схватившая густую косу. Конская спина, поперек которой перекинули, точно мешок с зерном, зареванную Доброславу. Громкий плач перепуганных подружек, кому выпала такая же горькая участь.

Где они теперь, подруженьки, милые? Звенигорка, Синица, Лисонька... Щучке, едва-едва в поневу вскочившей, еще меньше свезло – бородатый чужак ее сразу на траву повалил, да рубаху задрал. Как уж она кричала – страх вспомнить! Натешился бородатый малый, да свернул ей шею, точно куренку – враз!

И закатились ясные глазки. Не петь ей больше задорных песен на посиделках, не смеяться звонко; и сватов веселых на пороге не ждать. А уж как вышивала Щучка: иные мастерицы и то головами качали. Златоручка, и только! Полный сундук приданого был, хоть к вечеру – замуж. Сгорел и дом, и сундук... а белые косточки ветер землей заносит.

Доброславу красота выручила; унесший ее, бьющуюся и плачущую, от матушкиного тела разбойник делиться добычей не пожелал. В первую же ночь, возле разведенного в лесной чаще костра, пригрозил разудалым дружкам: буде кто руку к девчонке протянет, без нее же и останется. Сам бить ее не бил, даже когда ненавистное лицо ему расцарапала, и за руку укусила, до крови. Только посмеивался, наматывая на кулак тугую смоляную косищу.

Позже, на большом торгу, в шумном Зелограде, приметил ее витязь, из княжеских. И так ему глянулась зеленоглазая красавица, что выкупил, не задумываясь, да в тот же день свободной сделал. А там и свадьбу сыграли. Ему-то она, уже мужу своему, и пожаловалась, что обманул великий князь: дань брать-то брал, с Хорошейки, а от беды не уберег.

Олешек, умница, призадумался, да отвел ее под княжеские ясные очи. Предстала Доброслава перед князем грозным. Еще седьмицы две назад оробела бы, а теперь только поклонилась низко, да в глаза ему заглянула, безо всякого страха. Выслушал князь – великий Вой Воич – горький девчоночий рассказ, молча. Только серые, что родниковая вода, глаза потемнели, нехорошим налились.

– Виноват я перед вами, тут мне сказать нечего, – молвил. – Враг поганый на нашу землю змеей просочился, людей моих, одного за другим, на тот свет отправляет. А теперь, видно, и за мирный народ взяться решил. Ничего, недолго ему тут хозяйничать, паршивому... Сказал, с руки обручье серебряное, с камнями зелеными, дивной красоты, снял, на руку Доброславке надел.

Никогда у нее такого не было, да только и не заметила она той красоты. Важнее было услышать, что нелюдям поганым, родную Хорошейку сгубившим, тоже скоро несладко придется. Переловят их княжеские люди, а потом, на площади городской, сотворят справедливый и страшный суд.

И она, Доброслава, будет там, чтобы наяву увидеть, как полетят с плеч вражьи головы, застынут навеки страшные ледяные глаза. Те, что до сих пор приходят ей в самых лютых снах. Каждый день она только об этом и молилась пресветлым богам. А еще – о том, чтобы у ее сына, дремавшего тогда под сердцем, не было таких же страшных глаз...

Глава 11. Давняя обида

Погребальный костер догорал; в светлое летнее небо уходил серый дым. И казалось – если приглядеться, можно различить в нем быстроногих коней, а на спинах у них – всадники, в броне. Положившие жизнь в честном бою, за пресветлого князя, за родную землю, они спешили навстречу новым подвигам.

Только теперь править ими будет сам Великий Перун – бог удалых воинов. Станет принимать в своих бескрайних чертогах, сажать за широкий стол; и чего только не будет на том столе: запеченый целиком кабан, дичина, рыба всех сортов. Хоть залейся – кваса, сбитня медового, душистых ароматных вин. Пышные пироги, фрукты, слаще которых не бывает, хлеб, горячий, да хрусткий. Живым такого хлеба вовек не отведать.

Князь – великий Вой Воич, молчал, глядя на тлеющие угли, серые глаза казались черными, точно грозовая туча. И мысли были под стать; тягостные, смурные. Из-за большой реки, с чужедальних берегов, шла на родную землю беда. Старый ворог недоброе замыслил, не забыл давнюю обиду. Некогда, часть здешних земель, по давнему уговору, принадлежала тугорскому царю.

Аза Лютый – так его прозвали за невмерную жестокость – принял наследие от своего отца, великого Хамата Бесстрашного. Было время – из-за северных морей приходили черные длинные корабли, под парусами цвета свежей крови. И нападали на любого, кто встречался на пути. Удалые гости, с дальних, холодных краев, жалости не ведали и удержу в бою не знали – резали, направо и налево.

Высаживаясь на берег, проходили смертной волной; оставляли за собой только горькое пепелище. Мужчин вырезали до человека, девок и малых детей бросали в мешки, точно курят. И везли продавать в далекие, чужие земли. Тогда то и заключили уговор старый князь Вой Добрынич, и царь тугорский. Хамат Бесстрашный, услышав, что напал на соседа северный недруг, прислал людей в помощь, на широких лодьях, под зелено-золотыми парусами.

Битва страшная была; речные воды от крови стали багровыми. Много славных воинов ушло пировать на небеса, в те памятные дни. Тугоры и словене сражались, бок о бок, умирали рядом, и каждый возносил молитву своим богам. Кровь двух великих народов смешивалась, в воде и на земле. А когда одержали победу, назвались братьями. Старый князь повелел – часть дани с прибрежных земель отдавать соседу, в благодарность за помощь.

Тот в долгу не остался – принял Вой Добрынич в дар несколько лошадиных табунов, редкой породы. Не видели княжеские люди, до тех пор, такой красоты: сошли с корабельных палуб, на берег, кони и кобылы, тонконогие, белее горного снега.

Длинные гривы серебром отливали – точь-в точь единороги, сказочные. И разумные те кони оказались: хозяина признавали одного, и на всю жизнь. А шли за ним – умницы – в огонь и воду. Шептались, что самый крупный и красивый конь, доставшийся князю взамен погибшего в битве с северными ворогами любимца, бегал столь быстро, что копыта его почти не касались земли...

Дружба сохранялась много зим, покуда власть не перешла от отцов, к сыновьям. Увы, не в отца удался юный Аза. Жадность и жестокость нового царя даже собственных людей приводила в содрогание. Со временем мало ему стало и той щедрой дани, получаемой, по уговору, с прибрежных соседских земель. Долго терпел его молодой князь, но любому терпению конец настает.

Когда начали люди Азы озоровать в приречных селениях, хватать девок, да требовать с местных жителей двойной дани, осерчал Воич. Отправился с верными соратниками выгонять невежливых обратно, за реку. А когда заупрямились горячие юные тугорцы, стали именем своего царя выхваляться, не утерпел. Скрутили воины наглецов, выдрали, посадили, связанных, в лодью, да так, без штанов, и отправили обратно, к царю.

Долго мотало судно, без кормщика, по реке, пока свои же не подобрали. А с наказанными к царю тугорскому и весть пришла: больше дани в тех краях ему не видать. До битвы смертельной не дошло, в тот раз, не дурак был Аза Хаматович. Но и обиды не забыл; сколько зим уж миновало... а теперь вот, значит, решился на месть. Знать, силенок подкопил, да в союзники себе нашел, кого посильнее. Что ж – хочет войны – будет ему...

– Хочет – получит, сполна, – губы князя едва шевельнулись, но стоявшие поблизости воины повернули головы. Ни один ни слова не проронил, да и незачем. Князь есть князь – скажет: завтра в бой, и пойдут они в бой. Вой Воича дружина любила, как отца, и трусов в ней не было. А невидимые тучи над родной землей все сгущались...

Глава 12. Ночь на острове

Полонянка брыкалась, пищала из последних силенок, пыталась кусаться. Сагир больно дернул ее за русую косу, задрал подол вышитой рубахи и навалился сверху. Девчонка затрепыхалась, точно выброшенная на песок рыбешка, потом стихла. Только всхлипывала и лопотала что-то, на незнакомом языке.

– Хороша! Ох, и хороша... – Сагир поднялся, оправил на себе порты. – Чтобы до самого торжища никто не тронул, слышали? Есть у меня знакомый торговец, за такую втройне даст, если живой довезем! Дюжие парни на палубе отозвались одобрительным смехом. Всем известно – лучше хорошей, сочной девки – только хороший мешок золота. А на него, хоть десяток таких! Которые, к тому же, и кусаться не станут, сами обнимут, согреют, да вина душистого в чарку нальют.

Прихрамывая, подошел к предводителю крепко сбитый немолодой кормщик – Аташ. Сколько зим Сагир ходил под парусом, столько же – стоял возле правила Аташ, не было ему замены. Друг верный, советчик мудрый – правил он судном еще когда сам Сагир только на палубу корабельную впервые взошел.

– Не нравятся мне волны, Казиш... скверное говорят! Казиш – так звали предводителя тугорского войска, еще до того, как разрубил он на две половины оскорбившего его невежу. Ровнехонько распалось тело обидчика, под острой саблей – так и прозвище дали юному мстителю – Сагир. По тугорски – сабля.

Никто, с тех пор, старым именем его и звать не смел, кроме Аташа. Седоусый воин, видевший, как рос могучий парень, и сам в первый раз приставивший несмышленыша к кормилу, нисколько не боялся его гнева. Знал – любит его горячий, вспыльчивый Сагир.

– Что же не так с ними, отец? – волны мерно плескали о борт корабля, ровный свежий ветер надувал шелковые, зеленые с золотом, паруса. И небо казалось чистым, никакая зловещая тень не блазнилась в бескрайней свежей сини.

Другой бы лишь усмехнулся: "Стар ты, уже, усатый, везде подвох чуешь, пора нового кормщика искать..." Сагир своему доверял, безоговорочно. – Сколько раз в здешних местах ходили; вода глубокая, дна не найти. Чуть дальше, возле трех скал, течение сильное, всегда стороной корабль отвожу. А тут – волны конями дыбятся, взгляни сам, Казиш – ровно, под нами дно, близко! Да откуда ж ему взяться, в этих-то водах?

Предводитель тугорский прищурил светлые, как лед, глаза, вгляделся вдаль. Картина привычная, да все не та. Будто и три скалы, прозванные Тремя Сестрами, сами на себя не похожи. Те, да другие... или злобные морские духи-драконы, ныне, гневливы? Не по вкусу им оказался жирный гусь, брошенный в воду, перед самым походом?

– Правим к берегу, – решительно, не обращая внимания на удивленный ропот парней, скомандовал Сагир. – Недалеко, за скалами, островок есть, на нем и заночуем! Сказано – сделано. Скоро мореходы высадились на каменистый берег, Затеплился уютный костерок, полетели в небо малиновые искры.

Парни весело переговаривались, пуская по кругу чарки со сладким вином. Полонянка сидела тут же, укрытая шерстяным плащом, и все равно, била бедняжку жестокая дрожь. Кто-то из ребят Сагировых пожалел – сунул и ей чарку, для согреву. Парни весело загоготали, когда взъерошенная, точно мокрая птаха, девчонка, выхватила посудину и осушила тремя глотками. Потом, с жадностью, не обращая внимания на любопытные взгляды, набросилась на еду: вяленное мясо, запеченого в углях окуня, толстые лепешки с сыром.

– Боевая девица, – Сагир покосился на прокушенный палец. – Такая и в битве не пропадет... себе оставить, что ли? – А ты женись! У такой детки из чрева не успеют выйти – уже воинами станут! – осклабился крепко сбитый Агаш, с густой черной бородой и одним, лукавым синим глазом.

Второй он потерял в самой первой своей битве, когда сошлись тугоры с заморскими гостями, нежданно-негаданно решившими отвоевать себе часть чужой земли. А вместо этого потеряли все свои корабли и немалое войско – Агаш тогда, в одиночку, больше десятка чужаков положил, лишился трех пальцев на руке, и правого глаза. А было ему, в ту пору, четырнадцать зим...

– Жениться... – усмехнулся краешком рта Сагир, наблюдая за девчонкой. – Жена на горе дана, сам знаешь! А вот детей, от такой-то кобылки, и правда, дело хорошее... "Невеста" сверкнула на него серыми, точно острая сталь, глазами. Будто поняла, о чем речь! Такую только в жены и брать, чтобы разлад в дом несла, да нож под юбкой точила – отвернись, тут же в спину вонзит.

Ишь, буравит, сверлит – дай волю, в горло вопьется, лаской! Нет женщинам доверия; не зря великие боги, испокон веков, завещали править мужчине. Он и роду честь, и семье защита, добытчик, да воин великий. А женщины... женщины что. Рожать их доля. Да во всем слушаться мужей, отцов, братьев.

Костер потихоньку затухал, рассыпался на рдеющие угольки. Назначенные нести караул парни цепкими взглядами следили за спящей рекой, темнеющими в глубине островка зарослями низкорослых деревьев. Сагир сам сменит их, чуть позже, когда начнет бледнеть на черном бархате неба яркая, холодная луна.

Он завернулся в теплый плащ на густом волчьем меху и закрыл глаза. Крик – страшный, пронзительный, нечеловеческий – разорвал, точно рыбий пузырь, сладкий сон. Костер погас, было темно и, почему-то, очень холодно. Точно не лето сейчас, а зима лютая.

Волосы примерзли к меху плаща, из рта клубнями вырывался белесый пар. Не успев, толком, проснуться, Сагир кошачьим прыжком взвился на ноги – сказалась воинская выучка. Тот не воин, кто спит до последнего, до прилетевшей в бок стрелы подкравшегося кустами врага. Рядом зашевелилось живое, хнычущее.

Хотел мечом полоснуть – оказалась давешняя пленница. Кутаясь в слишком длинный для нее плащ, она подбежала ближе, уцепила за рукав и что-то залопотала. Видно, даже лютый враг показался ей милее неясного ночного страха. Непонятно куда, подевались караульные, почему позволили погаснуть защитнику-огню.

Напал кто? Островок крошечный, шагов двадцать, с всех сторон. Подплыли с берега, под покровом ночи? Но почему не видно луны и звезд, а холодно, точно ледяной Йотун – великан из сказаний северного народа – проглотил корабль и всех, кто на острове.

Крик, разбудивший Сагира, повторился. Ближе, громче; теперь к нему присоединился низкий, раскатистый звук, похожий на рев громадного чудовища. Землю под ногами тряхнуло. Из расползающихся в земле трещин повеяло стылым, мертвым холодом. Заскрипели, точно мельничные жернова, камни. Приютивший войско островок медленно рассыпался на куски...

Глава 13. Дурные вести

Давно звонкое кленовое било на широкой площади Зелограда не созывало народ. Привыкли люди жить мирно, тихо и сыто, под рукой славного князя – Вой Воича. Ни, тебе, войны с соседями, ни лютой напасти, под кровавыми парусами, с далекого северного моря. Давно отвадили бестрашных гостей озоровать в здешних краях. А мелкие усобицы решались быстро, без шума – знал честный люд – князь, народом любимый, куда как суров. Суеты, бесчестья, да лжи не терпит.

Только в это погожее летнее утро собрался народ на площади, вымощенной крепкими дубовыми плахами, из-за вести нежданной. На деревянном помосте, возле била, суетился человечек. Оборванный, встрепанный – ровно его кто по траве возил, да сверху поддавал, колючей веткой. Русые волосы и бородка дыбом стояли, руки тряслись.

– Беда! Народ... люди... беда красная... деревни горят! Бежать надо, за реку, в моря уходить... – Чего блажишь, дурной? Дело сказывай! – рявкнул из толпы местный кузнец, Воротила. – А не то, самому штаны подпалим, то-то загорятся!

Со всех сторон послышались смешки. Оборвашка лишь сильнее выпучил и без того круглые, точно плошки, глаза: – Князя пресветлого звать надо... яма в земле, а в ней огнем горит... сам видал! Лес в дыму, зверья не осталось! И дальше яма ползет! – Ты чей будешь-то, дурило? – кузнец прикинул, какая из окрестных деревень могла нынче недосчитаться юродивого, как водится, заботливо подкармливаемого во всех добрых домах. – Издалече притек? Звать как?

Взъерошенный малый отдышался, утер пот со лба. Закашлялся тяжко, но протянутую ему бутыль с водой оттолкнул, будто яд предлагали. – Жменькой меня кличут. Из Красногусейки... только нет ее больше... яма проглотила. Один и уцелел!

Народ зашептался. Далековато была зажиточная Красногусейка, заслужившая свое название тем, что разводили в ней редкую породу птицы. И не каждый с такой справиться мог; крупные были ярко-рыжие гусаки, с хорошую собаку, с тяжелыми, мощными крыльями. А уж щипались, да клевались – не умеючи, можно без кожи на руках остаться, а не то и вовсе, без глаза.

Зато мясо какое было – жирное, нежное; одним таким гусем самую большую семью накормить можно! И самому князю на стол подать не совестно. Неужто, оттуда выживший в пожаре, диковатый малый притек? А одежонка-то, и правда, местами, будто обгорелая.

– Да где ж такое видано – яма в земле, и горит? – послышались в толпе выкрики. – Откуда же ей взяться? Врешь, небось! – Не вру! Макошью пресветлой клянусь! Нашли у нас парнишки, местные, в лесу какую-то ямину, с кулак размером, в деревне сказывали: огонь у ней на дне видали – да кто им, балаболам, поверит? А седьмицу назад, дымом запахло в деревне – а ночь, а темень... люди, кто в чем, повыскакивали.

И тут, ровнехонько посередине деревни, где дом старейшины был, трещина пошла. Как полыхнуло из нее... и яма в земле расползлась, точно живая. Дома в нее, люди... собаки... я только и уцелел, потому, как ночью не спамши – женка с вечера во двор ночевать выгнала. Сердитенькая она у меня была. Из сарайки ослицу вывел, да гуляли мы с ней, неподалеку, ветерком дышали. А тут... яма...

– Э, дядь... да ты, никак, пьяненький был, вот жена и прогнала, с глаз долой, во двор! Тут не только яма с огнем привидится! – звонко расхохотался молодой кожемяка. Друзья, рядом, так и покатились со смеху. – Еще и добавил, пока с ослицей, напару, в соседнем лесочке дышали!

Ответить зубоскалам Жменька не успел. Простучали по мостовой тяжелые копыта. Всадники на взмыленных скакунах промчались сквозь испуганно зароптавшую толпу. Никому не позволялось пускать коней вскачь посреди города – если только вести не были совсем уж дурные. Первый всадник, не сходя с седла, развернул хрипящего черного коня к толпе. По лицу струились кровь и пот, заливали усталые глаза.

– Беда, народ! Напали на нас тугорцы; войной идут! Дружину нашу в лесу засада ждала, кого стрелами сразили, кого мечами. Пятеро только и уцелело!

Ахнула толпа, прокатился по ней, точно по встревоженной пущенным камнем озерной воде, тревожный ропот. А к площади, высоко вздымая длинные ноги, шагали белоснежные кони, в дорогой позолоченной сбруе. Принимать от уцелевших дурные вести подъехал сам пресветлый князь...

Глава 14. Четверо у костра

Красив был боевой корабль, точно злой, да быстрый морской конь. Гордо раздувались шелковые зеленые паруса, скалилась впереди вырезанная из темного дерева морда страшного дракона. И страх брал даже завзятых храбрецов, стоило им завидеть вышитое золотом знамя Азы Лютого – грозного крылатого змея, о трех головах.

Но то прежде. А ныне, лежало могучее судно на берегу, разбитое о скалы, точно скакун, павший в неравной битве. Шелковые паруса в клочья разорвало, мачты поломались. Не ходить ему больше по дальним морям, не знать славных сражений; не возьмет правило знакомая, твердая рука...

Черный зверь, размером с крупную собаку, мягко скакнул с высокого прибрежного камня, принялся обнюхивать просмоленные доски. Кровью, старым вином и морской тиной пахло от корабля. И еще чем-то, незнакомым, скверным.

– Чего там ищешь, смыло все, давно! Морской хозяин своего не упустит! – подошедший следом высокий мужчина с белыми, как посеребренный снег, волосами, окинул взглядом сонные мертвые воды. Каким же штормом сюда занесло злосчастное суденышко?

Пес глухо заворчал, тряхнул головой, сбрасывая звериную ипостась. – Человек там, дядька! Живой еще! Водан почесал в затылке. Обошел корабль кругом. – Человек, говоришь? Никак, в трюме укрылся... а ну, отойди!

Вынул из-за пояса тяжелый топорик, примерился, и одним ударом сбил тяжелый навесной замок. – И правда, человек! Живая, значит... видно, на торг везли, горемычную! Нахлебавшаяся воды девчонка еле дышала, вздрагивала всем телом. Водан сбросил с плеч теплый плащ, укутал ее и отнес в лодку.

– Дядька, сюда гляди! – подал голос чернявый Брыська. – Еще один отыскался, дышит, вроде! Устроив девчонку, Водан подошел к раскинутому на сыром песке телу. Тронул шею, пощупал живчик. Смуглый молодой мужчина, с широкой раной на затылке, слабо что-то простонал, позвал кого-то. – Аташ, – едва различимо прошептали разбитые губы. – Аташ... скалы впереди...

Водан поднял раненого, взвалил на плечи. – Других пока поищи, – коротко велел он Брыське и понес парня к лодке. Закат окрашивал серые тусклые воды в алые и золотые цвета, расцвечивал небо багряно-малиновым. Жарко пылал костер, кипела в подвешенном над огнем котелке густая похлебка.

– Они кто? – Брыська прутиком поддел крупную репку, выкатил ее из костра. Шкурка треснула, открывая ароматную душистую мякоть. – Одежда точно не здешняя... – Парень явно из тугорских, тех, что за рекой живут. Их язык мне хорошо ведом. А девка – знаки на рубахе весского рода, а понева, вроде, славянская. И косу глянь – короткая, едва до лопаток. Знать, недавно за славянина вышла, да против родительской воли. Таким вольнокруткам косу-то и режут, сразу после первой ночи. Чтобы отцу-матери показать, да всему роду – наша, мол, назад не отдадим! Вессы – они гордые, с другими племенами не больно-то брачуются...

Брыська с интересом покосился на спасенных. Тугор с перевязанной головой так и не пришел в себя полностью. Раны ему обработали, почти силком влили в рот целебного настоя, и закутали потеплее. Девчонка в себя пришла, но совсем ослабела, лежала и тряслась под широким шерстяным плащом. И настороженно смотрела то на спасителей, то на слабо постанывающего черноволосого парня, рядом с собой. Водан подсел ближе, протянул ей чашку с горячим: – Поешь, горемыка!

Девчонка сперва сжалась в комок, кутаясь в плащ, потом внимательнее вгляделась в лицо спасителя. И, выпростав тоненькую, испятнанную синяками руку, робко потянулась за чашкой. Водан вручил ей деревянную ложку и половину лепешки, с луковицей. Усмехнулся, глядя как накинулась на еду явно изголодавшаяся оборвашка.

– Не спеши, не отнимет никто! Спросил бы, как звать, да вот, весского не разумею... Брыська хмыкнул. Подождал, пока найденка утолит первый голод, присел рядом. Ткнул пальцем в себе в грудь: – Брыська! А этот – Водан! – он хлопнул мужчину по крепкому плечу. Потом указал на девицу. Та только хлопала глазищами. Брыська повторил. Наконец, она сообразила, что от нее хотят. Пропищала, быстро-быстро, какое-то длинное слово.

– Ишштарви... – словно пробуя на вкус, медленно проговорил парень. – Ох, уж эти вессы... ладно, будешь у нас Ишка! Слышишь? Ишка ты, говорю! Неожиданно, девчонка проказливо улыбнулась. Теперь стало видно, что несмотря на пятнающие кожу синяки, и колтуны в волосах, она красивая. Не зря тугорские разбойнички польстились. Известно – не дураки!

Зашевелился, захрипел спасенный парень, приподнял туго стянутую повязкой голову. Ишка тут же пискнула и сиганула за спину Водана – только нос веснушчатый и видно. – Поздорову, добрый человек! – на тугорском поприветствовал Водан. – Живой, что ли?

Прозрачные, как лед, глаза, обшарили берег, костер и троих людей, возле него. По привычке, рука потянулась к ножнам, на боку. – Не ищи, не найдешь! – Водан уже пожалел, что не оставил задиру на берегу. Небось, и сам бы очухался. А теперь возись с ним, окаянным. Кабы, еще, добивать не пришлось!

Впрочем, светлоглазый удалец и сам быстро понял – без ножа, да в одиночку, ему двоих не одолеть. Кое-как, морщась, приподнялся и сел поближе к костру. – Вот, так-то лучше! На, повечеряй! – Брыська протянул ему лепешку и горячую репку, только из огня. Заречный гость привередничать не стал.

Тьма постепенно накрывала каменистый берег, прятала бесстыжую наготу мертвых деревьев и кустов. Вдалеке, из-за высокой горной гряды, раздался заунывный протяжный вой. Никто, кроме Водана, не заметил, как напрягся сидящий рядом Брыська. Недоеденная лепешка упала из дрогнувших пальцев, прямо в костер...