Текст книги "Тропою волков (СИ)"

Автор книги: Анна Хисматуллина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 32. Пробуждение древнейших

Хорошо рассуждать о смелости и чести, слушать страшные байки о болотных чудах-юдах, да храбрых богатырях, которые взмахом меча надвое рассекают лютых чудовищ. И, сидя на теплой печи, хвастать малым братишкам и сестренкам: «А я тоже так смог бы, поди еще лучше, даже...»

В жизни все не так. Страх размягчает косточки, выстуживает в жилах горячую кровь; еще недавно ловкие, проворные руки слабеют. А непослушное копье так и норовит выскользнуть из потной дрожащей ладони. И все ближе торжествующий враг, уже обдает горячим смрадом дыхания твое лицо...

Чуж расшвыривал чернохвостых, как щенят, вертелся бурым зубастым волчком, не давая зайти себе со спины. Псы уступали ему в размерах, но брали верткостью, злобой и их было слишком много. Они злобно рычали, лаяли и взвизгивали, рвали волка за бока, пытались прыгнуть на спину. Один, самый отчаянный, подскочил ближе и запустил зубы в мощное плечо.

Чуж вывернул голову, схватил наглеца за загривок и рванул. В глазах потемнело от боли, но острые клыки соскользнули. Брызнула кровь. Не разжимая зубов, Чуж прижал пса к земле, и с силой ударил лапой. Хрустнули позвонки. Волк швырнул мертвое тело в следующего нападавшего, сбив его с ног, но рыжих, все равно, было слишком много.

Сзади раздался испуганный девичий визг. Чуж повернулся было, но на спине тут же повисло двое чернохвостых. Сбросить их сразу не получилось. Живушка снова истошно закричала; к ее голосу присоединились торжествующее визгливое ворчание и лай.

Кровь заливала глаза, мешая видеть, раны жгло огнем. Тяжело дыша, волк ударился боком о толстый ствол старого дуба. Рыжие клещуки, придавленные могучим телом, с протестующим визгом разжали зубы и посыпались в траву. Не обращая на них внимания, волк развернулся и бросился на помощь подруге. Жива сидела на траве, прислонившись спиной к залитой кровью березке, и пыталась столкнуть с себя судорожно бьющееся в агонии тело.

Из спины рыжей псины торчало ореховое копье. Судя по всему, пес прыгнул на перепуганную девушку, а та выставила копье вперед острием, и рыжий напоролся грудью, не успев увернуться. Чуж без церемоний сбросил на траву еще живое тело и, грозно оскалившись, повернулся к оставшимся бандитам.

Те, горя жаждой мщения, кинулись было на него, но вдруг замерли, точно вкопанные. Завертели ушастыми головами по сторонам, прислушиваясь непонятно к чему. Чуж, на всякий случай, тоже уши навострил, но услышал лишь свист ветра, высоко в кронах деревьев, да птичий щебет среди густых ветвей.

Рыжие повели себя чудно – ни дать, ни взять – перепуганные дворняги, учуявшие сбежавшего из загона разгневанного племенного быка. Подведя хвосты под брюхо, и прижав уши, они со всех лап кинулись прочь, даже не оглянувшись на бурого соперника. – Чужик, хороший мой... как они тебя искусали! Я сейчас, ты потерпи...

Девчонка лопотала, беспомощно и жалобно, утирала слезы рукавом рубахи. А проворные руки уже рылись в заплечной сумке, доставая на свет бутыль с водой и несколько кусков чистой ткани, на повязки. Чуж досадливо заворчал, желая дать понять девчонке, что времени у них самая малость – если уж рыжие что-то учуяли, значит, это "что-то" очень скоро может прийти сюда. И лучше бы ни Живушке, ни самому Чужу с ним не встретиться по дороге.

Но Жива наотрез отказалась куда-то идти, не перевязав раны своему другу и защитнику. Пришлось терпеливо ждать, пока она промоет и перевяжет самые больше раны. Мелкие Чуж собирался чуть погодя зализать сам, без всяких там ненужных повязок. Наконец, девушка дрожащими пальцами затянула последний узел.

Волк благодарно лизнул ей руку и снова тревожно принюхался, подняв повыше чуткий нос. Вроде бы, дымом не пахло; не ощущалось и близкого присутствия какого-то опасного зверя. И все же, что-то спугнуло чернохвостых, еще недавно отважно сражавшихся с волком, вдвое крупнее любого из них. Что же могло так сильно напугать отчаянные головы? Так и не поняв, чего следует бояться, Чуж легонько боднул Живушку массивной головой в плечо.

Это был их условный знак, что пора собираться в путь. Девушка с трудом поднялась, стараясь не смотреть на коченеющее в траве тело. Вынимать из груди зверя свое копьецо она явно не желала. Пошарив в густой траве, Жива отыскала обороненный нож. Убрала его в ножны на поясе, горестно вздохнула и потрепала зверя по мощному плечу: – Пойдем, мой славный! Храбрый мальчик, умница!

А у храброго мальчика уже хвост норовил нырнуть под брюхо, от мысли про неведомое зло. Он легонько потолкнул Живушку мордой в спину, поторапливая скорее уйти от злополучного места сражения. Густые прохладные сумерки уже окутывали лес серым покрывалом, а волк и девушка все еще неутомимо шли вперед. Обоим хотелось заночевать как можно дальше от места, где они столкнулись с рыжей сворой. Как знать, сколько еще их бродит по здешним чащобам.

Чуж тяжело прихрамывал, то и дело облизывал сухой горячий нос. Раны, нанесенные клыками злобных псов, нещадно ныли под тугими повязками и, кажется, уже начали воспаляться. Хотелось напиться ледяной воды, свернуться клубком и проспать денька три, никуда не вставая.

Наконец зоркий глаз Живушки отыскал подходящее место для ночевки. По дну неглубокого овражка весело бежал студеный ручеек, а рядом покоилось огромное дерево с вывернутыми корнями. Под его стволом оказалось нечто, вроде уютной пещерки, выстланной сухими листьями. Вдобавок, пещерку было трудно разглядеть из-за густых кустов, пока ближе не подойдешь.

Пока волк жадно лакал воду из ручейка, Живушка насобирала сухих веток и умело затеплила небольшой костерок. Из заплечного мешка она извлекла пучок загодя насушенных трав, заварила в котелке душистый отвар и, когда тот чуть остыл, почти силой напоила друга. Потом тем же отваром она промыла и заново перевязала глубокие раны, по-женски причитая и жалея искусанного.

Чуж мужественно вытерпел ее заботы, и жалостливые ахи-вздохи, после чего с трудом проглотил несколько кусочков засушенного мяса. Есть совсем не хотелось, в горле пересохло и немного мутило. Но иначе Живушка совсем расстроилась бы. Напоследок обойдя кругом их прибежище, волк погубже втянул носом воздух. Ничего, кроме запахов ночного леса он не учуял, и все же, какое-то смутное, похожее на страх, чувство не давало покоя.

Будь его воля, он бы ушел еще дальше, не обращая внимания на раны и усталость. Но лучше отдохнуть и набраться сил сейчас, пока рядом нет врагов, чем столкнуться с ними назавтра, вконец измученным и больным.

Чуж забрался под ствол поваленного дерева и свернулся клубком. Привычно дождался, пока подруга устроится рядом и, повозившись, затихнет. Когда дыхание девушки стало ровным, он лизнул ее в ушко и прикрыл усталые глаза. Сон навалился горячечной тяжестью, склеил веки.

Волк видел смутные пугающие сны. Лапы подрагивали, по шкуре то и дело пробегала дрожь, но проснуться никак не выходило. Рядом тихо стонала и всхлипывала Живушка, жалобно звала его по имени. Чуж тщетно пытался открыть глаза, стряхнуть тяжелую, вязкую дрему. Нечто медленно вышло из окутавшей лес темноты и остановилось возле поваленного дерева.

Оно было настолько древним, исконным, что даже самые старые деревья в лесу не знали о нем. Оно жило еще тогда, когда в лесах не было ни людей, ни волков, а по земле бродили огромные существа с толстой шкурой и могучими ногами. Эти существа были выше тех деревьев, что росли сейчас, а их голоса напоминали грохот рушащейся с камней вниз могучей реки.

Нечто, опустив похожие на длинные мертвые ветви, руки, молча покачивалось из стороны в сторону. В свете луны можно было разглядеть высокую худую фигуру, будто сплетенную из полос древесной коры, неподвижное лицо, без носа и рта. Посередине лица зияло черное устьице, служившее Нечто глазом. Внутри устьица мерцал белесый тусклый огонек.

Лес вокруг молчал – не стрекотали ночные насекомые, не шелестел ветер в ветвях; не сновали в густой траве мелкие грызуны – излюбленная пища сов и лисиц. Почтительное молчание царило вокруг, прерываемое лишь тяжелым дыханием двоих, доносящимся из норы под поваленным деревом. Мир беззвучно приветствовал древнейшего из древнейших, как приветствовал его сотни и тысячи лет до того.

Древнейшие очень редко выходили наружу. Как все старики они любили поспать, и сон их длился веками. Нечто разбудил треск рвущейся ткани мироздания. Оно уже слышало его раньше, и не раз. Что-то вновь нарушило хрупкое равновесие двух вселенных, подтолкнуло мир и заставило его сойти с Вечного Круга. А значит, заснуть теперь не получится еще долго.

Придется бродить по земле, собирая осколки времени и обрывки жизни, чтобы сшить из них новый мир. Нечто было слишком старо и хотело покоя. Пока треск рушащегося мира не стал слишком силен, можно обратить погибель всего живого вспять. Еще не поздно...

Глава 33. Рядом с врагом

Когда-то, много веков назад, мир был иным. Исполинские деревья подпирали макушками небеса; земля, укрытая пышными мхами и высокой, не знавшей косы травой, круглый год нежилась под жарким солнцем. Суровое дыхание зимы было неведомо обитателям древних, давно забытых времен.

Не видели они близко и белого снега, шапками укрывавшего вершины могучих гор. Напитанные теплом и влагой растения тянулись ввысь, густым зеленым ковром покрывали дикую, первозданную землю. Крупные безволосые звери, кормившиеся сочными травами и плодами, тоже казались огромными, неповоротливыми.

Люди еще не заняли своего места в круговороте жизни; некому было косить сочные травы, выжигать леса, освобождая место под пашни, распугивать сытое ленивое зверье. С тех пор многое поменялось под солнцем: в мир пришла зима, неся с собой жестокие холода и неведомый ранее голод, прежние обитатели вымерли, или сильно изменились, приспосабливаясь к переменам.

Иные ушли в глубины земли, чтобы спастись самим и укрыть от холода нежное потомство, да так и остались жить в вечном мраке, постепенно становясь его частью. А наверху появлялись все новые племена: осваивали оружие, покоряли огонь, проливали кровь, рожали детей. Вместо крупных зубастых летунов, некогда населявших деревья и скалы, в небе с гомоном носились пернатые птичьи стаи. Не стало многих рек и гор, измельчали деревья, даже сама мать-Земля утратила свои прежние черты, будто постарела с годами.

И лишь солнце с луной по-прежнему смотрели вниз, с недостижимой высоты, на суетливую, бесконечно меняющуюся жизнь. Древние светила могли многое поведать беспокойным потомкам старинных племен, если бы те умели слышать и внимать. Но люди давно разучились говорить с солнцем, понимать огонь и слушать ветер. А живущие в глубинах земли существа, помнившие прежние времена, крепко спали в теплой уютной темноте. И некому было поведать миру о надвигающейся страшной беде...

***

Все великое начинается с малого. Грозные воители, прославившиеся ратными подвигами, могучие вожди, правящие народами, седые мудрые волхвы, беседующие в своих святилищах с пресветлыми богами... все они когда-то вышли на белый свет из материнского чрева беззубыми, мокрыми и слепыми. Сосали сладкое мамино молоко, делали первые неуверенные шажки, держась за надежный отцовский палец...

Вой Воич сидел на теплой медвежьей шкуре, расстеленой на скобленом полу в горнице, и смотрел на потешно ковыляющего к нему сынишку. Крошечному Добрыне Воичу, названному в честь прославленного деда, еще и годика не исполнилось, а он уже вовсю переставлял пухленькие ножки, спеша настречу собственным свершениям. И то – не дело будущему великому князю долго лежать в колыбели, когда впереди столько важных дел!

У тугорского князя – Азы Лютого, правившего по другую сторону могучей реки, тоже подрастал наследник, родившийся всего на день раньше. Как и маленького Добрыню, его назвали в честь великого деда, Хамата Бесстрашного. Невесело было на душе Воича – росли они с Азой друзьями неразлучными, спину не раз друг другу прикрывали, ныне же – лютые враги. А сыновья их и вовсе друг другу руки не подадут, в ненависти, да раздорах вырастут. Начнут земли делить, реку кровью соленой досыта напоят... а то, мало ей крови этой?

Вспомнилась князю последняя схватка с тугорским царем – шли они биться не на жизнь, на смерть. И лежать бы одному из них в сырой земле, кабы не случилось в тот день страшное. Поднялись из глубин реки доселе невиданные чудовища, и начали взбираться по корабельным доскам, цепляясь страшными когтями. Ни дать, ни взять, ящер исполинский услышал звуки битвы и отправил с илистого дна своих детей, дабы наказать вояк неугомонных. Или сам царь морской его попросил? Рубили их отважные воины мечами и секирами, но все новые и новые твари поднимались из вспененной воды и обрушивались на скобленую палубу.

Мокрые шкуры их смолянисто блестели под солнцем, а размером каждый ящер не уступал хорошему коню. Закричал в предсмертной муке юный словенин – Милолюб – схваченный острыми клыками. Тварь только башкой тяжелой мотнула – полетело на палубу перекушенное надвое молодое тело. Не спасла и железная кольчуга. Взревел охваченный слепой яростью брат убитого, Звенислав, бросился на чудовище, сжимая в руках тяжелый двуручный меч.

Только нынешней весной перешел младшенький Милолюб из отроков в воины; как гордился им брат, вырастивший парнишку заместо рано умерших родителей. Хрустнули позвонки, отлетела прочь зубастая длинная голова, пятная палубу черной кровью. Тело неуклюже завалилось на бок, забило тяжелым хвостом. Точно невидимая команда прозвучала – зашипели гадюками мерзкие ящеры, бросились вперед.

Началась жестокая сеча. С соседних кораблей, тоже облепленных разгневанными морскими гадами, то и дело слышались боевые выкрики. Падали в воду скользкие, разрубленные на части тела. И ни конца, ни края не видно было этой схватке. Рубились рядом тугорцы и словене, прикрывали друг друга, не разбирая, кто есть кто. Поскользнулся на липкой кровавой луже князь, начал падать, да прямо в пасть самой крупной из зверюг. Крепкая рука схватила за плечо: – Притомился никак, Вой Воич, али ножки резвые подломились?

Сверкнули насмешливо с детства знакомые, голубые, как озерная вода, глаза. Давний враг стоял рядом, утирал кровавые брызги со смуглого лица. Вот ведь каков – первый войну развязал, а случилась беда – поспешил на выручку давнему недругу! Не успел Воич отмолвиться, как взмахнул Аза мечом, отсекая когтистую лапу подобравшейся совсем близко твари. И добавил невозмутимо: – Ты, друже, к своим богам уходить не спеши – я, помнится, обещался тебя своими руками туда отправить! Поберегись уж, до той поры, сделай милость!

Змей, одним словом! Плюнул на черную от крови палубу светлый князь. Да и пошел, в сердцах, рубить, направо и налево; ящеры поганые только зубами клацали, а схватить не поспевали. А потом и вовсе их не стало – всех, кто был, порубили, да в воду кинули. И ни одной больше из мутной пены не показалось. То ли испугались сыплющихся сверху тел, то ли царь морской решил, что с задир в этот раз достаточно и отозвал своих засланцев обратно, в подводные чертоги.

А оставшимся наверху воинам, ясно дело, уже не до сражений стало. И так, еле дышали, с ног до головы забрызганные вязкой темной кровью. Хотели было с собой на берег несколько тел увезти, старцам думающим показать – может, расскажут, что за нечисть такая. Да только туши смердеть вдруг начали, так, что не вытерпели люди, покидали их всех за борт, возвращая обратно, в лоно реки. – Вдругорядь с тобой встретимся, Вой Воич, – отмолвил на прощание Аза Лютый. – Тогда уже я тебе спуску не дам. Только ты раньше времени не вздумай помирать!

– Встретимся, будь спокоен, – князь усмехнулся уголком рта. – И ты себя побереги, Хаматович... На том и расстались. Вернулись на свои корабли темнолицые тугорцы, расправили вышитые золотом паруса. И ни одной стрелы не полетело врагу в спину. Накрепко запомнился двум народам этот страшный день. Лежали рядом, накрытые рогожей, родные братья – Милолюб и жестоко отомстивший за него Звенислав. Корчился от боли, прислонившись к скамье, оставшийся без правой ступни кормщик.

Ногу ему перетянули жгутом, и каленым железом прижгли страшную рану. Храбрец был белее снятого молока, но мужественно терпел, даже отшучивался, что с такой славной раной все девки отныне будут его. Кормщик умер тем же вечером, уже на берегу. Не спасло его искусство талантливого лекаря, пользовавшего самого князя и его семью.

Следом ушли и другие парни, раненные в битве острыми зубами неведомых тварей. Видно, лютый яд был в их клыках. Лекарь сетовал, что никто не догадался захватить ему хотя бы пару зубов, чтобы он мог попробовать составить противоядие. Вспомнив, что и среди тугорцев хватало покусанных бойцов, Воич рассудил – сейчас заклятому врагу тоже несладко приходится.

А значит, в ближайшие дни новых нападений можно не ждать. Но радости эти мысли не принесли. Тугор ли, словенин – все одно, живой человек. И жаль было отважных парней, многие из которых только начинали жить. Откуда же взялись поганые ящеры в знакомых водах, где столько лет мирно плавали корабли и наперечет знаком каждый омуток, любое течение?

– За что же вы так, пресветлые боги? – шептал Воич, целуя сына в пушистую, сладко пахнущую теплым молоком макушку. – Али прогневали мы вас чем? Боги молчали. А река, как и прежде, катила быстрые волны на песчаный берег, будто не было в ее водах жестокой схватки с неведомыми зверями. Река многое видела и знала, только рассказать обо всем ей было некому...

***

Глава 34. Разговор с наставником

А как помру – стану в поле травой, А тело белое зарастет бурой корой... Да корни в сыру землю пущу, Да ветром стылым в небесах засвищу...

Слова древней песни раздавались совсем близко, но как ни пытался Водан выйти на поляну, ничего не получалось. Кусты, как нарочно, смыкались плотным забралом, щетинились острыми шипами. Трава спутывала ноги, точно сеть, ветви деревьев хлестали по лицу, норовили попасть в глаза. Исцарапанные руки, непривычно маленькие и слабые, никак не могли отвести в стороны противную зелень. Обозлившись вконец, Водан сделал два шага назад, разбежался, и, точно пущенный из рогатки камень, пролетел сквозь кусты. Сзади донесся протяжный вздох, будто сам лес печалился об упущенной добыче, потом все стихло.

Кровь из глубокой царапины на лбу заливала глаза. Мальчик вытер ее кулаком и решительно зашагал вперед, туда, откуда доносилась все та же песня. Старик сидел на поваленной, заросшей сизым мхом березе, светлые глаза невидяще смотрели на темнеющие вдалеке горы, в белых снеговых шапках. Седые волосы в свете заходящего солнца испускали мягкое серебристое свечение. Рядом в густой траве резвился рыжий лисенок, подбивая лапой гонимые ветром сухие листья.

Ощущение странного покоя охватило душу, по телу разлилось давно забытое тепло. На миг пахнуло домом – горячим свежим хлебом, наваристой похлебкой, только снятой с огня, сушеными травами. Водан замер, не решаясь сделать шаг вперед. Этот странный призрачный мир, сколь бы хорош он ни был, оставался не его миром. Он просто заснул и видит яркий удивительный сон. Старый волхв обернулся и на задубелом ветрами и временем лице появилась хорошо знакомая улыбка. Он похлопал рукой по дереву рядом с собой.

Лисенок подскочил к гостю, потерся бочком о его ноги, оставив несколько рыжих шерстинок, потом увидел мягко опустившуюся на цветок одуванчика крупную бабочку и радостно поскакал к ней. Водан осторожно, боясь нарушить хрупкое равновесие этого сказочного мира, подошел к поваленному дереву и сел. Какое-то время оба молча наблюдали, как резвится в траве непоседливый Рыжик.

Солнце пригревало, в воздухе разливался пряный травяной аромат и запах нагретой земли. Захотелось, как в далеком детстве, лечь на траву, положить голову к волхву на колени, чувствуя как узловатые пальцы ласково перебирают давно не стриженные волосы, и сладко задремать. Или он уже и так заснул, разморенный блаженным летним теплом, а будущее, полное опасностей и тревог, ему просто приснилось?

Водан сморгнул и посмотрел на свои руки, без шрамов и мозолей. Точно – он все время спал и видел сны о чудовищах, призраках и далеких чужих странах – а на самом деле, ничего этого не было! Или было? Водан повернул голову. Незрячие, мутные глаза волхва смотрели на него внимательно, с легкой усмешкой. Но разве слепой наставник мог видеть? Водан знал – старик стал незрячим еще в далекой юности. Значит, все-таки, это сон – залитая солнцем поляна, озорной лисенок, аромат цветов. Но почему все так ярко, так... так по-настоящему?

Лоб саднило. Он коснулся его рукой – на пальцах остались следы крови. – Я сплю? – он не ожидал, что старик ответит – ведь он всего лишь часть сна. Но тот тихонько, ласково засмеялся: – Вся наша жизнь – чей-то бесконечный сон, малыш. Думая, что проснулся, ты просто начинаешь видеть новый, только и всего!

Высохшая рука коснулась лба, провела пальцем по свежей царапине. Боль тут же стихла. Водан ощупал лоб – ранка исчезла, как не бывало. – Даже если ты сон, я все равно рад тебе, старик, – усмехнулся беловолосый, поражаясь своему полудетскому голосу. Волхв погладил вскочившего на колени Рыжика.

– И я тебе рад, малыш. Но времени у нас мало. Послушай внимательно. Мир сошел со своего пути, так бывает. Открываются двери, которые не должны быть открыты, тьма и свет меняются местами. Спящие во мраке выходят к свету, а живущие под солнцем исчезают во тьме... ты сам видел некоторых из тех, кого не должны видеть люди.

– Но почему так случилось, старик? – Водан вспомнил жуткую тварь, преследовавшую незадачливого купца, а потом едва не сожравшую их с тугором. Как наяву он увидел лязгающие влажные клыки, почувствовал смрад горящей шкуры, и невольно вздрогнул. – Какая сволочь могла сотворить такое, и зачем? Волхв помолчал, прислушиваясь к чему-то, внутри себя. – Первыми ушли волки. Люди нарушили несколько главных правил охоты – не трогать самок, пока они кормят детенышей, не истреблять волчье племя без остатка и не убивать предводителя, ибо без вождя стая разбегается и гибнет.

Как наяву Водан увидел страшные картины – неподвижные серые комочки возле убитой матери, пятна крови на траве, предсмертный оскал на морде крупного старого волка. Тоскливый вой – плач по умершим – пронесся над осиротевшими лесами.

– Природа хранит свое собственное равновесие, – печально продолжил старик. – Если уходит один народ, на его место приходит другой. Волки издревле охраняли свои угодья от пришлецов с другой стороны мира. Человек – сын солнца и земли, волк – дитя луны и леса. Люди приносят жертвы светлым богам, испрашивая их милосердия и защиты, а ночами, когда приходит время тьмы, прячутся в домах.

Волки выходят на охоту ночью, и песнями взывают к луне. Когда люди забыли о равновесии, и начали убивать волчат, волки перестали петь ночами, а потом ушли далеко. А вместо них пришли огненные псы и принесли на хвостах черную беду. Чернохвостые живут между миром света и тьмы, для них не существует законов милосердия. Они боятся волков, ибо там, где живет истинный сын леса, бродяге междумирья делать нечего.

– А при чем тут та тварь, которую мы с Сагиром убили? – Водан вспомнил, как ревела охваченная огнем зверюга, никак не желая погибать. – И почему в реках начала гибнуть рыба, а в хлевах домашняя скотина, это тоже чернохвостые виноваты? Старый волхв чуть заметно качнул головой: – Рыжие волки – предвестники большой беды – но не они ее накликали. Когда равновесие вернется в мир, они сами уйдут туда, откуда пришли. А с ними и другие порождения тьмы, которым не место на землях людей и волков. Разыщи волчью стаю, приведи ее обратно в лес...

– Но где искать эти стаи? – с отчаянием спросил беловолосый. – Я говорил с людьми издалека – они рассказали, что давно не видели в лесах ни одного волка... – Равновесие, малыш, помнишь? Серые воины ушли туда, откуда явились чернохвостые. И лишь им известна дорога туда. А тебе известен тот, кто способен ее отыскать... поспеши, юный волхв!

Голос доброго старца постепенно менялся, становился свистящим шепотом, от которого кровь стыла в жилах. На Водана смотрело жуткое древнее существо, будто бы сотканное из полос древесной коры. Из единственного глаза-отверстия на темном лице вырывался тусклый белесый свет. Слепой первородный ужас пригнул к земле, лишил дыхания. Водан почувствовал, что падает куда-то, в бесконечный мрак, полный неведомых тварей...

– Проснись, колдун, кому говорят? – жесткие руки с силой тряхнули за плечи. Сверху склонилось озабоченное лицо Сагира.– Орешь, будто тебя заживо освежевали! Давешняя тварь приснилась, что ли? Подушка под головой была мокрой от пота. Водан судорожно хватанул ртом воздух, потом приподнялся и осторожно коснулся лба.

Ощущение от пропоровшей кожу ветки до сих пор не прошло, как и ледяной ужас при воспоминании о жутком существе с тускло мерцающей дырой заместо глаза. В ладонь ткнулось холодное и влажное. Рысь встревоженно толкала носом его руку, внимательно смотрела в глаза. – Вот, даже кошатину своими воплями разбудил, – проворчал тугор беззлобно, отпихивая пеструю хищницу коленом. Водан ласково потрепал ушастую голову, потом спустил ноги с лежанки. – Мне видение было, – пояснил он, чуть виновато. – С наставником говорил...

– И чего интересного рассказал? – тугор прошел к стоящей в углу комнаты кадке, зачерпнул ковшиком холодной воды. Отпил пару глотков, потом всучил ковшик беловолосому. Водан пил долго, жадно, чуствуя, как по шее и груди стекают щекочущие струйки. Голова болела нещадно, словно с тяжелого похмелья. – Говорил, что равновесие в мире нарушено... Водан кратко пересказал свой разговор с наставником. Сагир почесал смоляную макушку и привычно попытался извлечь из услышанного самую суть.

– То есть, надо всего-то найти где-то пару недобитых волков и попросить их вернуться обратно в лес. Мол, не серчайте, други зубастые, приходите-живите, разрешаем вам в свои хлевы с овчарнями и дальше забираться? Ты, колдун, кстати, волчий язык разумеешь? А то, мало ли, не так поймут еще... – Не так все просто. Старик говорил, волки ушли туда, откуда пришли чернохвостые бестии. А они идзревле в междумирье обитают, между тьмой и светом. Туда дорогу не каждый сыщет! Тугор прищурил светлые глаза: – Договаривай, колдун! Что делать собрался, в этот раз – заклинания какие читать?

Водан качнул снова разболевшейся головой, зябко накинул на плечи теплое шерстяное одеяло. Его ощутимо лихорадило – то ли простудился, когда сражались с чудовищем, под проливным дождем, то ли сказывалась ночная встреча с наставником. Общение с миром мертвых всегда имеет свою цену. Впрочем, теперь Водан сомневался, что это был именно он. Скорее, та древняя тварь, с дырой вместо глаза, проникла в его мысли и приняла самый знакомый и родной образ, дабы не напугать "посланца" раньше времени.

– Не нужно ничего читать. Дорогу в междумирье знают только сами чернохвостые, – губы пересохли и потрескались. Беловолосый неохотно принялся шариться в сумке, разыскивая нужные травы. Еще разболеться ему сейчас и не хватало.

– Значит, нам сначала еще и какого-нибудь чернохвостого искать и ловить, а потом заставлять показывать дорогу? – вконец запутался тугор. Водан усмехнулся: – Одного ты точно знаешь, вот только где он теперь, боги ведают! Будем надеяться, живы – и он, и девчонка наша... Теперь до Сагира начало доходить: – Постой... этот твой сопляк? Так, он же...

– Эти существа умеют притворяться людьми, – потвердил Водан, – правда, не все из них, только самые умные. Брыська мой, как раз, из таких. Тугор нахмурился, вспоминая тощего мальчишку-зубоскала, вечно норовившего стащить из общих запасов то сушеную рыбку, то подсоленный сухарик. На кровожадного оборотня этот лакомка походил меньше всего. Как только, порою, не шутят коварные боги...