Текст книги "Тропою волков (СИ)"

Автор книги: Анна Хисматуллина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 19. Предатели

Когда пятеро отважных безумцев скрылись в густом, влажном сумраке, а свет горящих факелов пропал, будто и не было, Брыська кожей ощутил исходящий от стоящих рядом людей страх. Не тот, что побуждает бежать со всех ног от встреченного в осеннем лесу красавца-лося, или охватывает взобравшегося на высокую сосну: глянул вниз – и ухнуло в пятки сердчишко.

Охвативший бывалых морских торговцев страх был подобен мокрому покрывалу: путал руки-ноги, дышать не давал полной грудью, превращая горячую кровь внутри в ледяную воду. Слепой, первородный ужас читался в глазах, тщетно вглядывающихся в сырую ночную темень.

– Не видно ничего... пропали! Проклят корабль; как есть, проклят, говорю! – Уходить надо, пока и нас к себе не забрал! – А все из-за этой девки... известно ведь – баба в море хуже поветрия морового! За борт ее, пускай духи нечистые потешатся!

Подобрашка испуганно пискнула за спиной парня, прижалась, точно напуганный котенок. Брыська мрачно обвел взглядом злые бледные лица. Капитан стоял у борта, яростно комкая мозолистой ладонью рыжую мочалку бороды. Вмешиваться он не собирался, да и зачем оно ему. Моряки выместят гнев на невинной дурешке, глядишь – быстрее в чувство придут. А там и отплывать можно.

В чувство раздухарившихся парней привел низкий зловещий гул откуда-то из-под палубы. Будто просыпалось на морском дне нечто живое, недоброе. Более не думая, капитан махнул рукой: – Убрать сходни, рубить канаты! И шевелитесь живее, бестолковые!

Позабывшие про девчонку моряки бросились к сходням, но тут их ждала другая напасть. У борта, скаля зубы, стоял облезлый черный зверь. То ли волк, то ли пес, не разобрать впотьмах. И щерил острые, вершковые клыки – попробуй, подойди!

Неожиданно зверюга запрокинула морду и издала протяжный призывный вой. Растерявшиеся поначалу парни начали медленно обступать невесть откуда взявшуюся тварь, вытаскивая кто острый нож, кто удобный короткий топорик. Самый смелый шагнул было ближе. Лязгнули клыки – полетел на палубу кинжал, вместе с двумя пальцами.

Смельчак с криком отпрянул, держась за покалеченную руку, тщетно стараясь пережать хлещущую кровь. Зверь облизнулся; в желтых глазах огоньками полыхнуло злое, голодное. Следующему нападающему острые клыки располосовали бедро, но длинный охотничий нож успел пройтись по косматому боку, вспорол шкуру.

Черный рявкнул, поджарым телом сбил обидчика с ног. Рванул зубами открывшуюся шею и тут же отскочил, глядя, как багровый поток уносит жизнь незадачливого моряка. – Паскуда! Сейчас ты у меня отведаешь... – с бледным, как молоко, лицом, близкий друг погибшего выхватил из-под скамьи припрятанный лук, бросил стрелу на тугую тетиву. Взвизгнула тоненько Ишка.

Черный отскочил в сторону – стрела мимо просвистела и ушла в стылую темную воду. Следующая, уже с другой стороны, обожгла шею. Пользуясь заминкой, двое парней кинулись убирать сходни. Остальные судорожно хватались за весла, уводя корабль прочь. И оставляя позади товарищей, а с ними Водана с Сагиром.

Черный волк рванул вперед, прямо под ноги очередному стрелку. С отчаянным криком тот вывалился за борт и канул в темноту. Издав низкий, угрожающий вой, зверь оглядел оставшихся на палубе, одним прыжком подскочил к девчонке, бросил ее себе на спину, как бросают убитого на охоте оленя. И, оттолкнувшись, перемахнул просмоленный борт судна.

Только плеснуло гулко, внизу. Моряки долго старались высмотреть в темноте хоть какое-то движение, самые упрямые держали наготове луки. Но ничего не разглядеть было, в черной воде. Наконец, капитан неохотно дал приказ поворачивать корабль. Близился рассвет; найденное судно бесследно растворилось во мраке.

Дергая рыжую бороду, в которой должно было изрядно прибавиться седых волос, торговец велел вынуть из трюма и побросать за борт все добро, что успели перенести со злочастного корабля. Никому не хотелось возражать.

Расправив пестрые красно-желтые паруса, "Болтунья" полным ходом шла вперед по светлеющей воде. Слишком перепуганные случившимся, матросы не обратили внимания на странную вещь: за все время ни одна чайка не крикнула над палубой корабля. Не видно было и блестящих серых тел; до той ночи охотно сопровождавшие "Болтунью" дельфины будто растворились в глубоких водах. Судно постепенно окутывала непривычная, звенящая тишина.

Опустившиеся на песчаное морское дно тела погибших мутными глазами смотрели сквозь толщу воды, наверх, на далекий, покинутый ими свет. Озорное течение шевелило спутанные кудри, играючи, теребило бороды. Любопытные рыбешки подплывали ближе, тыкались в неподвижные тела.

Мертвые спали и видели сны. В этих снах они поднимались на знакомую палубу, пили хмельную брагу, терпкое вино, смеялись и горланили непотребные песни в кругу близких друзей. Они не знали, что мертвы. И не хотели этого знать.

Здешние воды вкусом напоминали кровь – слишком много ее пролилось в былые времена. В этих водах случалось всякое: луна и солнце встречались в небе, море, оживая, багровело от давным-давно пролитой в него крови, шептало сотнями мертвых голосов. И горе тем из моряков, кому случалось услышать этот шепот.

Бывало так, что умершие пировали с живыми, когда приходила ночь; а к утру на палубе оставались лишь коченеющие тела. И ни одна, даже самая дерзкая чайка не спускалась к кораблю, чтобы клевать открытые пустые глаза.

Но сейчас наверху царил ясный, ветренный день; молочной пеной плыли по небу пышные облака. Мягко плескали волны, ластясь о борт корабля, точно игривые котята. Ветер охотно наполнял пестрые красно-желтые паруса спешащего прочь торгового судна.

Люди на палубе постепенно отходили от событий страшной ночи, как от дурного сна; возились со снастями, шумно перекликались, кое-кто смеялся, подначивая товарищей, или откровенно нарываясь на спор.

Они были обречены, но не знали этого. Морской хозяин неторопливо плел сети из шелковых водорослей и угощение из черного, вязкого песка. День принадлежал живым, до заката оставалось еще много времени. И мертвые спали...

Глава 20. Люди-птицы

Израненные лапы скользили по мокрому камню, набрякшая соленой водой шкура тянула вниз. Еще рывок... еще... – Лезай... лезай! Ище лезай!!! – писклявый девичий голосок над ухом раздражал не меньше, чем судорожно цепляющиеся за шею пальчики.

Вот же дура – сам бы не догадался, что делать надо! И зачем только Водану понадобилось брать с собой докуку? Вынули из трюма – и на том спасибо, пускай бы шла туда, откуда взялась. Ишь, уцепилась – не отдерешь; еще и голосит-пищит, чего-то...

Зарычав от бессильной ярости, Брыська рванулся вперед; задняя лапа нашла небольшую выемку в камне. Подтянувшись, он вскарабкался на плоскую макушку валуна, стряхнул с шеи девчонку и посмотрел вниз. Волны с шипением вгрызались в подножие скалы, грызли ее, точно голодные псы, брызжа горько-соленой пеной.

Наверх, то и дело, долетали холодные брызги – но это было уже неважно. Главное, сумел выбраться из воды, еще и дуру эту вытащил! Он яростно отряхнулся, подняв водопад брызг, и не обращая внимания на визг и без того озябшей девчонки.

Горло першило от соли, глаза жгло. Измученное тело требовало немедленного отдыха, обещая назавтра жестоко отомстить за перенесенные муки. Осторожно лизнув порезанную лапу, Брыська похромал вдоль каменного островка, куда их занесло шальное течение.

Идти было особо некуда – шагов двадцать вправо, столько же – влево. И ничего вокруг – только темная вода. Ни травинки, ни деревца. Назавтра, когда взойдет солнце, они осмотрятся кругом. Может, вдалеке покажется краешек суши, или парус спешащего мимо корабля. А нет – как знать – не лучше ли им было утонуть в соленой воде, чем долго и мучительно умирать от голода и жажды на голых серых камнях.

Найдя более менее уютное местечко между двух округлых валунов, Брыська свернулся клубочком, прикрыл морду лохматым хвостом. Ветра здесь почти не было, но все равно, пробирала дрожь. Настырная весчанка тут же полезла к нему под бок, лопоча что-то на своем языке. Повошкалась, устраиваясь поудобнее, и тут же уснула.

Гнать ее не хотелось, все же чуть теплее стало. Глаза постепенно закрывались. Сквозь пелену сна, сначала смутно, потом все яснее, слышался голос сгинувшего на чужом корабле товарища. И начало казаться – потрескивает рядом жаркий костер, булькает ароматное варево в котелке.

А беловолосый сидит рядом, положив мозолистую ладонь на лохматый загривок и рассказывает какую-то очередную байку. Брыська любил слушать его неторопливую речь, глядя в огонь. Водан нечасто бывал разговорчив, особенно когда дело касалось прошлого, но если уж начинал рассказывать, заслушивались даже белки на деревьях. Одна такая, видно увлекшись очередной байкой, свалилась с дерева, едва не в котелок с ухой...

– Вста-ай, вста-ай... люди-люди, вста-ай! Если бы мышцы не болели так, будто его вчера отколотили палкой, Брыська с удовольствием сожрал бы дурную весчанку, заместо приснившегося ему под самое утро куска жареной вепревины.

Жмурясь от бьющего в глаза солнечного света, он медленно поднялся и зевнул. С хрустом расправил затекшие лапы, отряхнул просохшую за ночь шубу. Ишка продолжала надрывно лопотать осипшим после ночного купания горлом и тыкала куда-то пальчиком. Брыська неохотно повернулся, чтобы взглянуть, чего там увидела дурочка. И замер.

Оказалось, скала, приютившая их ночью, стояла в окружении таких же каменистых клочков суши. И каждый казался белым от облепивших его пернатых телец. Чайки сидели бок о бок, глядя блестящими глазками-черничками на невольных гостей, и не двигались. А с самой большой двурогой скалы такими же черными, блестящими глазами на взъерошенную девчонку и лохматого пса взирали люди.

Низкорослые, худощавые, с кривыми, точно птичьи лапы, конечностями и клювообразными носами. Даже одежда у них представляла собой нечто, напоминающее просторные рубахи из перьев. Впереди стоял сгорбленный старик, иссохший, с почернелым от загара лицом; в узловатых пальцах он сжимал загнутый на конце посох, темного дерева.

Седые волосы белым плащом укрывали согбенную спину и тощие плечи. Лоб охватывал витой обруч, украшенный россыпью блестящих камушков. Но даже без этих знаков отличий было понятно – вождь! Несуетное достоинство сквозило в каждом движении, когда старик шагнул вперед, медленно вытянул в сторону пришлецов искривленный палец и что-то резко произнес.

Незнакомая речь, больше смахивающая на отрывистый чаячий клекот, резанула уши. Весчанка вздрогнула и что-то залопотала, уже на своем языке. – Хоть бы кто-то тут по-человечески разговаривал, – буркнул Брыська, сбрасывая звериную ипостась и поднимаясь на жестоко протестующие ноги. – Один орет, как некормленная чайка, другая трещит по-сорочьи! Надоели...

При виде неожиданного превращения люди-чайки всполошились и загомонили все разом. Их крылатые побратимы тут же взметнулись в воздух – только перья полетели в разные стороны – и принялись кружиться над камнями с истошным гвалтом. Девчонка с писком нырнула за спину Брыськи, как вчера, на корабле. Тот досадливо дернул плечом.

– Чего пищишь-то, дура? Это эвки, они людей сами боятся... вон, видишь, чего устроили, бестолочи! Среди шумного переполоха только седой вождь остался спокоен. Он поднял посох над головой и резко крикнул что-то, на своем, птичьем наречии. Остальные тут же умолкли, покорно склонили головы.

Птицы, еще покричав, тревожно и жалобно, белым ворохом осыпались обратно на камни. По воде, кружась, поплыли легкие светлые перья. Брыська понаблюдал за ними, потом мрачно взглянул на недоверчиво разглядывающих его полулюдей. Видно, странный народец так же не знал, чего ожидать от то ли пса, то ли волка, вдруг ставшего человеком. Попробуй, догадайся, кем он вдругорядь обернется!

Пару лучин полулюди-получайки раздумывали, о чем-то негромко советуясь – клекоча. Потом несколько птиц взмыло в воздух и приземлилось на гладкий, горячий от солнца камень, прямо перед непонятными чужаками. В этот раз девчонка сообразила быстрее – она опустилась на колени и потянула Брыську за руку, следом за собой.

Без особой охоты тот подчинился, чувствуя, как казнят при каждом движении сбитые о камень ноги. Как ни странно, птичий народ вполне удовольствовался этим жестом. К крошечной скале подплыла верткая кожаная лодчонка, непонятно где скрытая до этого времени.

Сидящий в ней мальчишка, худущий и черноглазый, молча ткнул веслом перед собой. Оставалось только надеяться, что двух пришлецов не выбросят в воду, предварительно отплыв подальше, откуда им точно не выгрести.

Брыська медленно поднялся с колен, помог встать дрожащей от волнения и испуга весчанке и шагнул в опасно закачавшееся на волнах суденышко. Чайки нарезали круги над головой, тревожно перекрикиваясь.

Не бросались в лицо, и то спасибо. В животе, пустом со вчерашнего вечера, призывно заурчало. Брыська подумал, что в случае чего, он готов подзакусить и этими пернатыми. Если, конечно, они сами не догадаются предложить ему какой-нибудь еды. Первое знакомство человека-пса с людьми-чайками состоялось...

Глава 21. Побег

Вселенная – это бесконечное море; ни конца ему, ни края. И плещутся воды стылой вечности, омывая борта кораблей-миров. Юные миры рождаются один за другим, вереницами идут сквозь волны, под яркими разноцветными парусами.

Гибнут, разбиваясь о безжалостные скалы времени; но на замену им являются сотни других. И ищут, с неугасимой надеждой ищут впереди загадочный остров с растущим на нем древом – прародителем всего сущего и самой жизни.

Но долог путь, и беспощадно время. Жестокий ветер треплет, в клочья рвет шелковые паруса, острые камни скал стирают в щепу крепкие, смоленые доски. А остров по-прежнему впереди, недосягаемый, далекий. И вот уже, очередной корабль медленно опускается на вязкое темное дно...

Скрипели весла в уключинах, размеренно, усыпляюще. Сонно шелестели волны за бортом, слабый теплый ветер пах мертвечиной. Стоящий у правила кормщик пустым взглядом смотрел на равнодушную серую воду. Мозолистые темные руки не шевелились, да и не нужно это было.

Никто не правил Кораблем, уже очень давно. Он шел себе, и шел, могучей кормой рассекая тусклую гладь безжизненного моря. На палубе не слышалось смеха, раскатистых голосов, дружного пения крепких глоток.

Только ближе к ночи запах смерти становился гуще, тяжелее; из-под тяжелой крышки трюма слышались голоса, стоны, плач. Десятки пальцев скребли обломанными ногтями плотное дерево, тщась найти выход из своей бесконечной тьмы. Но никому не было дела до запертых в трюме, их стонов и слез.

Водан привычно и неутомимо двигал тяжелым веслом, не ощущая усталости или голода. Чувства давно притупились, уснули. Память тоже спала, будто накрытая тяжелым стеганным покрывалом, сшитым из пестрых обрывков. Они не будоражили душу и постепенно становились бледнее, выцветали.

На соседней скамье так же размеренно греб темнокожий парень с льдисто-голубыми глазами и свежим, едва зажившим рубцом на лбу. В прежней жизни Водан знал его по имени, но сейчас никак не мог его припомнить.

Да и зачем? Вся жизнь – это Корабль, бесконечно идущий вперед, сквозь волны, неподвижный, давно мертвый кормщик у правила, да ленивый посвист ветра в черно-синих шелковых парусах. Смутно, как сквозь толщу воды, припоминались запах дыма от костра, вкус испеченной в углях рыбы, теплый мохнатый бок большой черной собаки. Как же ее звали...

Он нашел пса на берегу сильно заиленной, почти пересохшей реки, еле дышащего, мало не насмерть изорванного чьими-то жестокими клыками. Долго возился с ним: промывал и перевязывал страшные раны, почти силком отпаивал водой. Бедняга даже глаз открыть не мог, только хрипло, с присвистом, дышал, облизывая сухой, горячий нос.

Казалось, что ему не выбраться. Но на третий день сжигающий жар отступил, пес сумел поднять голову и сам полакал воды из подсунутой чашки. А еще спустя время, Водан проснулся от аппетитного хруста. Оживший подобрашка сумел подняться, отыскать сумку с припасами, и выкрал из нее мешок ароматных сухариков. Которые с удовольствием и пожирал.

– Ах, ты... а ну, пошел! Брысь! – рявкнул Водан в сердцах, нашаривая сушившийся возле костра сапог. Пес облизал с морды крошки и зубасто ухмыльнулся. Нечаянно данное прозвище так и осталось за найденышем. Своего настоящего имени он не называл никогда, даже сбрасывая звериную шкуру...

Что-то звучно проскрежетало по днищу корабля; будто брюхом по острому камню прошелся. Кормщик не шевельнулся, продолжая равнодушно глядеть на волны. Водану тоже было все равно – камень и камень – главное, чтобы корабль цел был. А вот тугор на свой скамье будто бы вздрогнул, едва заметно. Весло в крепких руках стало двигаться все медленнее.

Водан уже хотел было встать и отвесить ленивому гребцу хорошую затрещину. Но тот его опередил – пущенное на манер копья весло ударило кормщика в спину. Тот лицом вперед рухнул на палубу, да так и остался лежать. Ночью он встанет и обязательно отомстит обидчику, но сейчас солнце еще высоко.

– А ну, вставай, слышишь?! Просыпайся, кому говорят! Падла белобрысая, бросай весло, немедленно... Тугорскую речь Водан понимал, но никак не мог уразуметь, чего это темнокожий бездельник бросил работу. Еще и кричать на него удумал, ишь, ты...

Когда к крикам прибавился ощутимый удар в голень, вялое безразличие сменилось злостью. Он замахнулся, было, веслом, но тугор перехватил его руку, больно вывернул, малость не выдернув из сустава, и швырнул беловолосого на палубу. Тот смутно припомнил, что раньше казался себе куда сильнее, и ответил бы без труда. Но сейчас мышцы казались деревянными, а тело неподъемным и чужим.

– Вставай! Водан, слышишь? Этот паршивый корабль скоро проснется, убираться надо! Пока совсем не приросли... да оглянись ты! Водан с трудом сел и повернул голову, чувствуя, как казнят просыпающейся болью затекшие позвонки.

Скамьи для гребцов почти все пустовали, но над иными, приглядевшись, можно было заметить легкую рябь воздуха. Скроется солнце, и невидимые, давно мертвые моряки займут свои места. Поднимется с палубы невежливо сбитый веслом кормщик, всем своим могучим телом повернется к обидчику, желая поквитаться. А там и весь корабль придет в движение, наполнится пугающей темной жизнью.

Нужно уходить, пока небо вдалеке не окрасилось в багряные и золотые тона, пока мертвые крепко спят. Тугор уже отвязывал верткую лодчонку, спускал ее на воду. В руке у него блеснула рукоять короткого кинжала, усыпанная голубыми камнями.

Водан нахмурился: – Где взял? У мертвых? – У них, родимых... где еще? – хмыкнул Сагир. Его имя само собой всплыло в памяти беловолосого. Тот сурово велел: – Бросай. Ничего отсюда брать нельзя, если вернуться не хочешь! – А плыть на чем? Берег не близко. Подальше будем, в воду выброшу; небось, не пропадет!

Ноги подгибались, будто корабль не хотел отпускать от себя славных гребцов, звал их обратно. На привычное место, к тяжелому веслу и мерному плеску волн за бортом. Водан упрямо тряхнул головой, шагнул вперед, в юркую лодку. Сагир, видно, тоже чувствовал что-то. Когда суденышко опустилось на воду, он плюнул в сторону корабля и грязно выругался.

– А Кунь как же, и те, двое? – вдруг вспомнил Водан. – Там останутся? Живые ведь еще, поди. – В трюме они, – неохотно проворчал тугор, не поднимая глаз. – Вместе с теми... Я, когда камнем по брюху корабельному скребануло, слышал голоса. Лярд их знает, почему они туда попали, а мы наверх! Греби давай, белобрысый, пока светло, может и успеем!

Поначалу спокойные волны начинали тревожиться, брызгали горькой пеной. И весла казались безмерно тяжелыми, не как на корабле; упрямо выворачивались из рук. Оглядываться страшно было: чудилось, что покинутый корабль смотрит в спину десятками мертвых белых глаз. Парни упрямо налегли на весла, поворачивая лодчонку.

Солнце вдалеке потихоньку завершало свой дневной путь, готовилось уступить место сестренке – серебряной красавице луне. Воздух становился холоднее, стылой осенней водой вливался в легкие. А сзади все сильнее несло мертвечиной. Первородный липкий ужас студил кровь, туманил разум. Хотелось повернуться к преданному кораблю, взмолиться, в горьком отчаянии: "Возьми назад нас непутевых, только не губи!"

Придя в себя, Водан понял, что ноги, почти по колено, стоят в ледяной морской воде. Взятая с призрачного корабля юркая лодчонка шла трещинами, рассыпалась в щепу. Вскрикнул от боли и ярости Сагир: отброшенный в сторону кинжал прощально сверкнув лезвием, ушел на дно.

А на ладони тугора вспухла багровая полоса, точно каленым железом провели. В густеющих сырых сумерках уже не различить было покинутого судна. Но гнилостный смрад будто сильнее стал, забивал ноздри. А со дна, сначала еле слышно, потом все нарастая, доносился низкий раскатистый гул...