Текст книги "Тропою волков (СИ)"

Автор книги: Анна Хисматуллина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 22. На острове

Поселение людей-чаек мало напоминало привычные глазу словенские деревеньки, или лесные хижины весского народа. Приземистые домишки, вылепленные из замешанной с глиной и травой соломы, больше походили на округлые птичьи гнезда. Навроде тех, что строили для своих птенцов верткие стрижи, да хлопотуньи-ласточки, закрепляя их под кровлей бревенчатых домов.

Над покатыми плоскими крышами вились дымки; пахло копченой рыбой и лепешками, которые здешние хозяюшки пекли из сушеных, перетертых в муку, водорослей. Брыська втянул в себя приевшийся рыбий дух и тоскливо скривился. Сейчас бы оленины, запеченной на углях, горячей куриной похлебки, с капустой и острым диким чесноком. И густо забеленной жирной сметаной. На худой конец, горсть подсоленных сухариков. Даже слюнки текут, как представишь.

Увы, эвки, как полагалось чайкам, предпочитали любой еде рыбу, коей в достатке изобиловали здешние воды. Впрочем, привиредничать не приходилось – спасибо и на том, что нелюдимый народец согласился приютить выброшенных морем чужаков, дал им кров и поделился скудной пищей. Россыпь каменистых островков находилась далеко от земной тверди, корабли здесь проходили нечасто.

Брыська раздумывал, как столь малочисленное племя до сих пор не вымерло от кровосмешения, потом вспомнил, как здешние общаются с морскими птицами и усмехнулся. Чайки без всякого страха опускались на подставленные ладони, брали рыбешку из рук, беспрестанно что-то клекотали-рассказывали своим бескрылым собратьям. И те – вот уж, диво-дивное – все понимали прекрасно.

И сами лопотали на своем, птичьем языке: закрой глаза – не отличишь человеческую речь от чаячьей. Ишка быстро освоилась среди пернатых – охотно возилась с тонконогими черноглазыми детишками, помогала женщинам развешивать рыбу, нанизывая на тонкие лески из жил, вытаскивать на берег тяжелые сети. И даже чужой язык ее не смущал. Брыська искоса наблюдал, как она бодро лопочет с местными девицами и диву давался. С ним местное население не больно-то рвалось общаться. Чураться его не чурались, но и близко старались не подходить. Да и не особо ему хотелось... Мимо по влажному темному песку просеменили двое, с натугой волоча пузатый котел из-под похлебки. Босоногий мальчуган и худущая девчоночка, годков тринадцати, в светлой рубахе, с ярким пояском. На рубашонке красовались вышитые крашеной нитью птицы и рыбы. Насколько успел понять Брыська, это означало, что девица невестилась. Мальчишка был младше, и, если не обманывали глаза, приходился ей родным братом. Маленькие эвчата, увидев одиноко сидящего на песчанном бережке гостя, замерли, было, будто собираясь бросить котел и дать деру. Потом девчонка толкнула брата локтем, что-то шепнула на ухо. Оба так и прыснули в кулачки. Мелкота, она мелкота и есть, что с них взять! Брыська демонстративно зевнул, пошире, собрал в горсть крупную гальку и принялся швырять в волны. Шалопаи еще пошушукались, потом вспомнили о деле, и, поудобнее перехватив тяжелый котел, поволокли к воде. Оттирать скользкую жирную посудину от присохшей пищи – дело долгое и нудное. Тут и песок в дело идет, и сплетенная из жесткой травы мочалка, натертая мыльным корнем. Руки от такой работы краснеют, распухают, а потом покрываются болезненными трещинками. Постепенно смешки и болтовня утихали. Прохладный соленый ветер обдувал лицо, солнце пекло все жарче. Глаза закрывались сами собой, точно в них капнули рыбьего клея, голова клонилась на грудь. – Ай-ай-ай, Экиль! Экиль, ай... Истошный девчоночий визг резанул по ушам, в клочья разорвал тонкую паутину дремы. Отброшенный котел валялся возле самой воды. Юная эвка-невеста стояла на коленях, протягивая вперед тонкие руки, и кричала – отчаянно, надрывно. Над головой с тревожным клекотом метались чайки, будто пытаясь помочь сестре. А в воде, среди пенящихся волн, то показывалась, то исчезала мокрая детская голова. Мальчик отчаянно бился, пытаясь выплыть на поверхность, но нечто, невидимое глазу, тащило его обратно. Мелькнуло что-то длинное, скользкое, шлепнуло по воде. Чайки кружили над тонущим, пытались клевать удерживающую его пакость. Все это Брыська отметил краем сознания, уже отмеряя саженные прыжки по сырому вязкому песку. Как всегда, в такие моменты, он не успел заметить, когда место человека занял зверь. Острые клыки сомкнулись на воротнике рубашонки, не давая мальчику в очередной раз уйти под воду. Тонкие ручонки обхватили шею, так крепко, как могли. Вода вокруг гневно заклокотала-вспенилась, выпуская на поверхность неведомого хищника. Брыська успел разглядеть полупрозрачное, как у медузы, тело, несколько длинных отростков и подобие круглой безглазой головки на тонкой шее. Отростки тянулись к мальчику, липли к одежде и телу, пытаясь оторвать от незванного спасителя. Пес умудрился схватить одно клыками и с силой сжал челюсти. Рот наполнился нестерпимой горечью, как от полынного сока. Перекушенное щупальце, извиваясь змеей, пошло ко дну. Вода окрасилась ядовитой синевой, точно от пролитых чернил. Тварь гневно заколыхалась, хватка чуть ослабла. Пользуясь моментом, Брыська рванул паренька зубами за шиворот, забрасывая себе на спину. Щелкнули клыки – еще один отросток, судорожно извиваясь, упал в воду. Дышать становилось все труднее, почему-то стало очень холодно. Мир вокруг утрачивал краски, расплывался. "Яд! Эта дрянь ядовитая! – меркнущим сознанием понял пес, чувствуя, как набрякшая шкура тянет вниз, на глубину. – Если бы мальца на берег перебросить, тут недалеко..." Круглая головка раскрылась, обнажая алые мокрые лепестки, усеянные изнутри крошечными острыми зубами. Пахнуло кислятиной и гнилой рыбой. В то же мгновение что-то просвистело над плечом. Разверстую пасть-бутон пронзило длинное острое копье; брызнула густая синяя кровь. Прозрачное тело забилось в предсмертной агонии, скручиваясь кольцами, подобно раненной змее. Мальчик, отчаянно цепляющийся за мокрую шерсть, заплакал и тут же закашлялся, давясь проглоченной водой. Несколько рук подхватило слабеющее тело, не давая пойти ко дну. Крики чаек смешивались с тревожными человеческими голосами. Надрывно причитал знакомый девичий голосок, повторяя его имя, снова и снова. Брыська, меркнущим сознанием, успел подумать, что сейчас мальчишку оторвут от его шеи и унесут в дом, откачивать и растирать. А его самого, скорее всего, швырнут обратно в воду. А найденка-весчанка со временем обживется в этом чудном племени и скоро родит белобрысого, черноглазого мальчонку, орущего по-чаячьи. Вместо этого теплые ладошки принялись гладить отяжелевшую голову, мокрую слипшуюся шерсть. Потом его завернули во что-то мягкое и куда-то понесли, с бесконечной осторожностью. "Странно... вода же совсем рядом, зачем так далеко..." – успел подумать Брыська, прежде чем все вокруг залила вязкая тьма...

***

Глава 23. Пленница

Столец – маленький пестрый городишко, в двух морских переходах от Зелограда – встречал прибывающие корабли шумом и гвалтом, столь приятным уху любого морехода. Кого только не было в порту: встречались тут и смуглолицые светлоглазые тугоры, белобрысые весчане, могучие гости из далеких северных краев, в плотных кожаных плащах, с обветренными суровыми лицами.

Каждому было что предложить на шумном торгу – звериные шкуры, бивни моржей, засоленная, вяленная и копченая рыба любых сортов – кто-то вез драгоценные камни редкой красоты, пухлые книги или старинные свитки. Отдельно стояли богато расшитые палатки, в которых держали пригожих невольниц. Негоже такому ценному и нежному товару мерзнуть на сыром морском ветру, да и лишние жадные глаза ни к чему. Уведут – охнуть не успеешь.

Тревожно фыркали, перебирали тонкими ногами породистые кобылицы и горячие, упрямые жеребцы. Хороший конь ценился ничуть не меньше красивой невольницы; лоснящиеся спины животных покрывали теплые войлочные попоны. В мешках визжали упитанные розовые поросята, из корзин высовывались гусинные головы на длинных гибких шеях.

Один, особо вредный гусак исхитрился ущипнуть оранжевым клювом руку проходящего мимо Сагира. Тот коротко выругался. Дородная торговка хотела было что-то отмолвить на брань в адрес нахальной птицы – сглазят еще красавца – но взглянула на мрачного тугора и передумала. Очень вовремя, надо сказать.

– Слыхал, о чем тут люди толкуют? – Водан потянул спутника за рукав. – В последнее время неладное творится в Зелограде. Да и по окрестностям будто напасть какая пошла – то деревеньки горят, то тварь какую, неведомую, выловят в лесу. Грядет, видно, что-то дурное...

– Грядет – и грядет, тебе что за дело, – буркнул Сагир, чуть притормозив возле разложенного на прилавке, сверкающего на солнце оружия. Глаза тугора загорелись. Увы, купить даже плохонький меч не было возможности.

Следовало возблагодарить всех богов на свете, уже за то, что их, прямо из рассыпающейся лодки, подобрало проходящее мимо рыболовное судно. Рыбаки оказались добродушными и, в отличие от капитана злочастной "Болтуньи", совсем не жадными парнями. Они дали спасенным сухую одежду, накормили и привезли с собой в ближайший порт. Где и распрощались.

К счастью, до Зелограда отсюда было недалеко – за пару дней можно добраться ближайшим судном. Вот только заплатить за дорогу спутникам было пока нечем. Поразмыслив, Водан решил, что рабочие руки в порту нужны всегда. Погрузить-разгрузить товар, починить пробитую острым камнем лодку, просмолить, согнать в трюм скотину на продажу. Мало ли, где пригодятся обретенные за долгую бродячую жизнь умения.

Вот только тугор вряд ли согласится таскать кому-то мешки. Как бы еще самого работодателя этим же мешком не пришиб, если тот не ко времени решит рот открыть! Впрочем, вышибал в портовых барах тоже всегда не хватает – вот туда и поставить постоянно мрачного Сагира – пускай одним взглядом приводит в чувство зарвавшихся выпивох!

Водан представил насупленного тугора, стоящего в дверях, с красной повязкой вышибалы на мускулистом плече и хмыкнул. Насколько он понял, у своего царя этот гордец повыше сидел – ничего, жизнь прижмет, и сторожем поработаешь, небось, не сломаешься!

– А то и дело, – Водан полюбовался на длинный, в два локтя, меч, с украшенной рубинами рукоятью и витым узором на клинке. – В тех местах, откуда я пришел, начиналось с того же. Сначала в окрестных лесах исчезли волки. Просто ушли, и не вернулись; оленей в тот год расплодилось немеренно. Потом начала всюду шастать разная дрянь; в жизни такой не водилось ни в лесах, ни на болотах.

Народ местный переполошился, думать начал. Обращались к волхвам, ворожеям; жертвы богам приносили – скотину, рабынь, затем и малышню – хорошеньких девочек, парнишек, которым даже пяти зим еще не было. Не помогало ничего.

Водан помолчал, припоминая страшное. Рыдания матерей, жалобный детский писк, глухой гортанный напев колдуна, сопровождаемый мерными ударами в деревянный щит. Едкий запах жженых трав и пролитой в огонь свежей крови.

– А дальше хуже только стало. Земля трещинами пошла, будто язвами моровыми. Днем их засыпали, притаптывали, за ночь они наново появлялись. И все глубже, шире. Смрадом от них нести стало, как будто гнило что-то, внутри. И дымиться начали; дым едкий выходил, черный, что смола. Дети один за другим умирать стали, за ними взрослые.

Кто пошустрее давно разъехались в разные стороны. Да только зараза эта следом поползла, в соседние поселения. Мы с Брыськой потому и в Зелоград собирались – князя предупредить. Бают, есть у него друг старинный, из волхвов, многое ему ведомо. И будто он когда-то самого Вой Воича от черного сглаза спас, еще когда тот под стол пешком ходил. Сейчас уже старый совсем, глаза не видят. Но, глядишь, посоветует чего. А нет – князю все равно сказать надо...

Договорить он не успел – над торговой площадью пронесся истошный крик, сменившийся утробным рычанием и треском разрываемой плоти. Не сговариваясь, Водан и Сагир двинулись в сторону шума, бесцеремонно расталкивая зевак. Те возмущались, но не слишком. Никому не было охоты связываться с дюжими парнями, которые на вид – чистые головорезы.

С краю площади было устроено подобие небольшого загона из наспех сколоченных досок; в таких, обычно, держат скотину, на продажу. Подойдя ближе, Водан разглядел, что ни коров, ни пугливых овец внутри нет; утоптанную землю покрывали бурые пятна. Столпившиеся вокруг загона люди отчего-то не решались подойти ближе. Слышались тревожные возгласы, надрывно плакала какая-то женщина, повторяя: "За что же... боги пресветлые... род сохрани..."

– Да добейте уже эту тварь! – вдруг выкрикнул дородный бородатый крепыш в меховой шапке. Чем-то он неуловимо напоминал капитана "Болтуньи" – может быть, именно своей кустистой бородой. Разве что, она была не рыжей, а черной, как вороново крыло. – Того и гляди, выскочит, да на нас бросится! Где распорядитель, бесы его забери...

– Сам и добивай, раз такой смелый! – огрызнулся ушастый паренек, по виду, ученик тестомеса. – Топор дадим, лезь, да руби погань зубастую! Или такой же храбрец, как распорядитель – он, как все началось, деру дал, вон – пятки сверкают, отсюда видно!

Лицо бородача стало наливаться свекольным багрянцем. Хрустнули пудовые кулаки: – Поговори мне еще, щеня! Сейчас тебя-ка возьму за шкирку, да заброшу к зверюге, посмотрим, каков смельчак будешь! Только теперь удалось разглядеть, что с краю загона, плотно прижавшись к занозистым доскам, сверкает глазами тощая пятнистая тварь.

Нервно подрагивали кисточки на острых ушах, короткий хвост. Человек, лежащий в луже крови, возле мощных лап, не шевелился. Рядом испускал дух здоровенный кобель, с разорванным горлом. – Ур-р-род... – процедил плюгавый мужичонка, с изъеденным оспой лицом.

Правую руку стягивала повязка, уже пропитавшаяся кровью. – Говорил, он этой тварью с расстояния управляет, до первой крови бой... где я теперь другого бойца себе найду? Вывел ведь, чисто на пробу; да я за эту собаку серебра отвалил, как за целого быка!

– Скажи спасибо, без головы не остался, – проворчали в толпе. – Хозяин мог и вовсе не вмешиваться, глядишь – слопала бы котяра сначала твою псину, а потом и тебя, на закуску! Вон, копье несут, спохватились, распорядители... интересно, шкура кому достанется? Рысий мех недешев, нынче!

Народ медленно расступался, пропуская двух мрачных мужчин, с ловчей сетью и копьем. Водан посмотрел на зверя. Надо было развернуться и уходить, но что-то не давало. Золотисто-зеленые глаза рыси смотрели устало, обреченно. Правый бок был разодран до кости, на морде засыхала кровавая корка. Правую переднюю лапу она держала на весу, видно, в бою бедолаге тоже досталось, изрядно.

Против воли, Водан встретился с ней взглядом. Общение с Брыськой не прошло даром – теперь он мог заглянуть в разум почти любого зверя, а при желании и заговорить с ним. "Зачем убила хозяина, дура? – Водан сам не знал откуда, просто интуитивно догадался, что перед ним самка. – Такое не простят!"

Вместо ответа перед глазами возникла отчетливая, до рези, картина: обагренный кровью снег, пестрые комочки, сгрудившиеся вокруг неподвижного пятнистого тела. Последний живой пищит и сучит лапками, зажатый в грубом кулаке. – Этого оставлю, остальных добивай! На цепь посажу, вместо собаки, ни одна падла во двор не сунется!

Картинка распалась. Теперь он понял. – Ты куда? – буркнул Сагир недовольно. – Без тебя справятся! Отодвинув тугора, беловолосый решительно шагнул вперед, перекрывая дорогу молодцам с копьем и сетью.

– Ребят, вы бы не лезли, незачем лишний раз рисковать! Поймать-то, может, и поймаете, да вдруг промахнетесь? Эта скотина, даже раненная, до последнего не сдается! Дюжие парни покосились на него, как на некстати выскочившую вошь: – Шел бы ты, парень, своей дорогой! Или сам отличиться хочешь? Оружия при тебе никакого, голыми руками будешь брать?

В толпе послышались смешки. Водан не изменился в лице: – Может, и буду! Не мешайте только! Он расстегнул ворот кожаного плаща, полез под рубаху и вытащил спрятанный под ней оберег, на тонкой цепочке. Люди вокруг так и ахнули:

– Волхв! Белый! Ловчие переменились в лице. Тот, что держал сеть, изменившимся голосом проворчал: – Что сразу-то не сказал? И спрашивать бы не стали – забирай зверюгу! Так, расступились, живо, не мешайте!

Парни оттеснили любопытных подальше от загона и распахнули дощатую дверцу. Водан зашел внутрь, чувствуя в животе легкий холодок. Хищница вскинула голову, вобрала носом новый запах и медленно, чуть прихрамывая, шагнула вперед...

Глава 24. На постоялом дворе

В очаге жарко пылал огонь, потрескивали сучья. Сагир протянул озябшие руки к пламени, жмурясь от удовольствия. Погода снаружи второй день «радовала» ледяным дождем и противным режущим ветром. Растянувшаяся на плетеной циновке рысь неспешно вылизывала когтистую лапу, терла ею за ушами.

Тело охватывала тугая повязка, явно сильно мешающая зверюге. Но содрать ее зубами большая кошка даже не пыталась. Водан, осматривавший животину утром, сказал, что раны заживают быстро, день-другой – и повязку можно будет снять. Тоже, знахарь нашелся...

– Значит, волхв ты у нас? – проворчал тугор, скидывая мокрую рубаху и роясь в сундуке в поисках сухой. – Что ж раньше-то не сказал? Мог бы еще там, на корабле, колдануть так, чтобы всех беспокойников враз за борт сдуло! Водан помолчал, задумчиво глядя в огонь.

На коленях у него раскатисто урчала хозяйская кошка Сметанка, которой ничуть не мешало присутствие в комнате хищной дикарки-сестры. Мозолистые пальцы перебирали густой белый мех, поглаживали бархатную спинку. Сагир не в первый раз отметил, что к беловолосому льнут почти все встреченные животины, точно к брату родному. Взаправду, что ли, волхв. Не зря даже тот недопесок с ним везде тягался!

– Да какой из меня волхв, – негромко промолвил Водан, не поднимая глаз. – Волхвы среди людей не живут, у родимых очагов и на кораблях им места нет... – Значит, не волхв! Соврал, стало быть! – тут же заключил безжалостный тугор. – А народ-то, уж обрадовался, сразу и кров для нас нашелся, и еда дармовая!

Притащат тебе дитятко болезное, или корову хворую – лечи, коль ты волхв! А не то, раскусят, что набрехал, да выкинут за порог. И хорошо, если шкуру допрежь не снимут! Нашел, дурнина, кем назваться – чего ж, сразу, не князем каким, заморским? Аль вовсе, божеством лесным? Кошка-то, к тебе прямо в руки пошла, даром, что тварь дикая!

Рысь повернула ушастую голову, взглянула умными, золотисто-зелеными глазами на спасителя, будто бы понимала, о чем речь. Потом широко зевнула, показав внушительные клыки. И снова свернулась тугим клубком. Водан усмехнулся: – Корову я им, может, и вылечу – вот насчет человека не уверен, тут знания иные нужны...

– Так, стало быть, колдун? Или травовед? – Сагир тронул пальцами заживший рубец на голове. И первый раз подумал, что настолько большие раны быстро не заживают. А тут – даже бугорка почти не осталось. Беловолосый понял немой вопрос. Кивнул:

– Да, с тобой ладно получилось, даром, что не кошка! Вот с девчонкой повозиться пришлось, воды наглоталась, грудь застудила. Да и вы ее неслабо потрепали, крови много вытекло! – Охота была возиться, – буркнул Сагир угрюмо. – Добил бы, да в воду обратно кинул. И меня следом... Что говорить, при взгляде на истерзанную найденку, ее испятнанные черными синяками тоненькие запястья, у Водана руки зачесались сначала до таких же синяков отлупить найденного тугора. А потом и вовсе утопить. Сдержался, хвала пресветлым богам!

– Надо было, – отмолвил он, спокойно. – Да не так меня учили. Отнимать жизнь – трудно; удержать ее в теле – труднее, во сто крат. Но за каждый труд положена своя цена... Когда-то, осиротевший беловолосый мальчишка сидел возде жарко пылающего очага, грея озябшие красные руки. В котелке, подвешенном над огнем, бурлил темный густой отвар, источая пряные запахи меда и трав.

Высохший, как щепка, старик с выдубленной ветрами темной кожей и белой от седины бородой, ощупывал лежащее на коленях неподвижное тельце. Ласково гладил его узловатыми пальцами, что-то негромко напевая себе под нос. Слова песни были стары, как мир. Даже лес вокруг хижины уже не помнил таких песен – а тысячелетние деревья, некогда стоявшие здесь, давно обратились в труху.

Мальчишка молча наблюдал за старым волхвом, баюкающим на коленях мертвого лисенка, и думал, что все напрасно. Он нашел их сегодня, бродя по лесу, в поисках нужных наставнику трав и корений. Мертвую лису, со слипишимся от крови мехом, и три рыжих комочка возле ее бока. В плече у лисы торчала оперенная стрела.

Видно, раненная охотником где-то далеко в лесу, она нашла в себе силы добраться до норы, где и испустила дух. Два комочка уже окоченели, но третий едва ощутимо шевельнулся под ладонью, тоненько пискнул, точно котенок. И тут же затих. Волхв не сказал ни слова, когда мальчишка, глотая слезы, принес из леса уже не дышащего лисенка. Просто сел у огня, положил его себе на колени и велел ученику помешивать кипящее варево в котелке. И не лезть с вопросами.

Варево кипело и пузырилось в котелке, дождь шумел, барабанил холодными пальцами по соломенной кровле хижины. Веки тяжелели, слипались. Мальчишка встряхивал головой, прогоняя дрему, старательно помешивал бурлящий отвар. И все равно, почти уснул, когда услышал тоненький жалобный писк. Он, не веря своим ушам, повернулся. На коленях улыбающегося наставника копошился и тыкался слепой мордочкой еще недавно мертвый лисенок.

"Отнять жизнь недолго, но дорого. Подарить ее кому-то – бесценно. Запомни это, малыш..." Водан вздрогнул, с трудом разлепил веки. Он сам не заметил, как задремал, убаюканный треском сучьев и уютным очажным теплом. Тугора в комнате не было, как и рыси. Даже кошка Сметанка куда-то ушла, по своим кошачьим делам. На миг сердце кольнула тревога.

Вспомнилось, с каким недовольством Сагир поглядывал на спасенную зверюгу – мол, нашли на кого драгоценное время тратить! С него станется выпустить ее за дверь, на все четыре стороны! И, конечно, добрые горожане тут же приветят недобитую хищницу топорами и копьями, а то и просто, собак натравят.

Однако, переживал беловолосый напрасно. Скрипнула дверь, впуская в комнату сыто облизывающуюся рысь и тугора с большой дымящейся миской в руках. – Хозяйка попросила козла ей помочь заколоть, да выпотрошить, – пояснил он на вопрошающий взгляд друга. – Заодно и твоей троглодитке кой-чего перепало... а то ходит всюду, облизывается – нет, чтоб мышей себе наловить, бестолочь этакая! Садись к столу, вечерять будем!

В миске оказался тушеный, с мясом, горох. Еще тугор принес несколько толстых лепешек и две головки лука. Давно уже Водан не сидел вот так, за скобленным столом, под крышей уютного дома. Бродячая жизнь чаще имеет вкус золы из костра, чем домашнего хлеба. Он привык к этому и почти забыл, как хорошо садиться обедать к горячему горшку с похлебкой, а не снимать с огня закопченный котелок.

Незаметно проскользнувшая в комнату Сметанка принялась с урчанием тереться о ногу, явно выпрашивая угощение. С благодарностью обнюхала брошенный на пол кусочек мяса и принялась лакомиться. Сытая рысь умывалась, усевшись поближе к очагу.

Тугор уплетал свою долю с завидным аппетитом здорового человека, которому не ведомы пустые размышления о том, о сем. Водан незаметно наблюдал за ним, думая, насколько может измениться жизнь за считанные часы. Еще недавно ходивший на боевом корабле, во главе бесстрашного войска, под рукой могучего и грозного царя, Сагир сейчас сидел за столом, рядом с безродным бродягой.

Ел пищу бедняков, хлеб, замешанный на муке из соломы, помогал спасать никому не нужного зверя из лап озлобленной толпы. И сам не замечал, что все больше становится другим. Или замечал, но ему было все равно – ведь где-то ждал могучий, грозный повелитель, способный омыть золотом нанесенные на душу и тело раны, возвращая на прежний, кровавый путь.

Очень может быть, и правда, стоило оставить его тогда, на берегу. Душа убийцы отправилась бы в чертоги Рогана – тугорского бога умерших, забирающего себе павших в бою воинов. А тело расклевали бы жадные до мертвечины чайки.

И это было бы проще всего. Даже проще, чем отнять жизнь – пройти мимо, перешагнуть кованным сапогом. А вместе с ним переступить через все, чему учил седой наставник, чьи слепые глаза видели куда меньше, чем зрячая душа...