Текст книги "Тропою волков (СИ)"

Автор книги: Анна Хисматуллина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Глава 7. Живая среди мертвых

Крупные мотыльки беззвучно кружились над залитой холодным серебристым светом поляной. Луна этой ночью казалась особенно яркой, круглой, точно око диковинного небесного зверя. Издалека, приносимый прохладным ветерком, доносился легкий шепоток; точно густые травы вели свои, девичьи беседы с древесной листвой. Бархатисто ворковала в ветвях ивы ночная горлица; тянули протяжные песни сверчки.

Со стороны болота все громче, отчетливее, слышался протяжный вой – собачий, волчий – не разобрать. Постепенно в него вплетались звуки плача – горестного, безнадежного, тоскливые стоны умирающего человека, протяжные вздохи крупного, тяжелого зверя. То и дело, над черной водой поднимались сияющие переливчатые огоньки, манящие случайного путника обманчивым теплом. С приходом ночи Мертвый Глаз оживал. И горе тому, кто оказывался в эти часы рядом с колдовской топью...

Чуж дремал в своем логове, под старой, разлапистой елью. Толстый слой старой хвои устилал землю, и лучшей постели трудно было пожелать. Во сне он видел давно покойную мать и братишек: смешных серых колобков, резвящихся на мягкой травке. У него, единственного из всех, шерсть отливала бурым. А лоб и лапы казались крупнее.

Волчонком он не больно-то думал о том, как выглядит рядом с другими. Мать, особо не мудря, называла его просто: Ырм, только этим и отличая от других своих детишек. Отца своего он ни разу не видал; но не удивлялся. Последняя облава многих волчиц оставила без кормильцев и защитников, а волчат – без отцов.

Подрастая, Ырм становился крупнее, сильнее других, запросто валял по траве более старших собратьев, вызывая в них зависть и даже страх. А шкура все больше отливала бурым, напоминая медвежью, густой гривой топорщилась на шее и плечах. Тогда-то, от старых волков, он узнал, что его гордая красавица мать, за которую частенько дрались лучшие охотники стаи, однажды сошлась с лютым врагом.

Большой лохматый кобель, неизвестно за какие дела изгнанный людьми со двора, горевал недолго. Теплая шуба не дала замерзнуть, сильные лапы – остаться без добычи. Попробовавшие сунуться к нему молодые волки еле унесли ноги от страшных клыков. Матерый кобель, в прошлом, нередко ходил с хозяевами : "по шубу" и хорошо знал, как нужно поступать, когда окружают зубастые враги.

Пса оставили в покое – благо, и он на пути большой стаи старался не вставать, почем зря. Жил, потихоньку, на самой окраине леса, добывал зайцев и глухарей, а то и зверя покрупнее, вроде подросшего олененка. Пока одной, сырой и зябкой, весной, не наткнулся на провалившуюся под лед волчицу.

Израненные лапы соскальзывали с края полыньи, набрякшая шуба тянула вниз, в стылую воду. Кобель, долго не думая, соскочил с обрвистого берега, проломив подтаявший лед своим весом. Крошил его мощной грудью, могучими лапами, пока не проложил дорожку от полыньи. Волчица спаслась, а вскоре, в ее логове появилось четыре пищащих комочка. И только у одного шкурка со временем начала отливать бурым...

Жалобный тоненький крик прогнал сладкую дрему, заставил насторожить уши. Не сразу Чуж понял, что принудило его покинуть уютное логово и поспешить в сторону Мертвого Глаза. Уже на бегу он сообразил: никогда страшная топь еще не издавала таких криков – все голоса, доносившиеся с болота, принадлежали мертвым. А ЭТОТ был живым.

Там, среди беспокойных душ и загадочных огней, кричал и просил помощи человек. И что-то, глубоко внутри – может быть, доставшееся от неведомого отца, много лет жившего бок о бок с людьми – заставляло спешить изо всех сил. Липкая вязь чавкала под мощными лапами, огоньки кружили перед мордой, слепили глаза. Из-под кочек внимательно смотрели горящие глаза цергов – мелких лохматых созданий, круглый год живущих в глубине болота.

Чуж никогда не приближался к Мертвому Глазу ночами – таков был здешний закон. День – дневным обитателям – ночь для тех, кого вскормила темнота. Он ждал, что скользкая тропа вот-вот растворится под лапами и разгневанные духи топи утащат его в черную ледяную глубину. И уже на следующую ночь хор голосов пополнится еще одним.

Но болото не стало губить невежливого волка – может, из-за тех приношений, которые он оставлял на самом краю, после каждой удачной охоты? Человек снова закричал; теперь голос звучал устало, хрипло. Но совсем рядом. И это явно была самка. Зачем же ее, неумную, понесло на болото, посреди ночи? Чуж напружинил лапы и перескочил на самую крупную кочку. Начиналось опасное место, полное глубоких бочагов и торчащих из воды сухих коряг. Прыжок, еще один...

Она сидела, скорчившись, в пахучих зарослях багульника. И уже не кричала – видно, силенок совсем не осталось. Только сипела и поскуливала, пытаясь забиться еще глубже, в кусты. Напротив, на заросшей бурым мхом кочке, застыл неподвижно крупный черный пунь – водяной паук. Видно, никак не мог решить, стоит ли ему бояться источника непривычных звуков. Люди в эту часть болота забредали редко.

Две полупрозрачные фигурки с длинными белыми волосами хихикали и шептались, поглаживали перепуганную дуреху по голове. Этих хохотушек – Заманниц– волк знал хорошо; их стараниями реки, озерца, а то и просто небольшие лесные ручьи частенько обзаводились новыми жильцами. Не они ли заманили сюда несчастную гостью? Перескочив на островок суши, перед плачущей от страха болотной гостьей, волк оскалил зубы. Заманницы предостережению вняли, и тут же растворились в стылом воздухе.

Чуж повернулся к самке, как раз вовремя, чтобы не дать ей с перепугу сигануть прямо в топь. Пришлось хватать дуреху за что попало и тащить назад. Она слабо повизгивала, пыталась даже кусаться. Прижатая мощной лапой, трепыхалась, точно выброшенная на сушу рыбешка. Наконец, стихла, глядя перепуганными глазищами. Залопотала чего-то, на своем языке.

Чуж отвернулся и широко зевнул. Жест оказался убедительным. Глупышка утихла, дала перекинуть себя за спину, как кидают убитого на охоте оленя. Тонкие пальцы цеплялись за шерсть; спасенная все время пищала и хныкала, старалась ухватиться покрепче. Каждый раз, перед прыжком на очередную кочку, Чуж пригибался и выжидал. Она быстро сообразила: прижималась плотнее, к шее, чтобы не свалиться, ненароком.

Когда топь, наконец, осталась позади, волк с облегчением стряхнул самку на траву, мысленно поблагодарил Мертвый Глаз и снова широко зевнул. Теперь уже непритворно – хотелось поскорее добраться до выстланной мягкой хвоей постели, свернуться тугим клубком. Не сразу он понял, что спасенная хромает следом, пытаясь уцепиться за пышный хвост и жалобно пищит.

"Иди вон! – попытался сказать он ей, для наглядности сморщив нос. – Вытащить я тебя вытащил, а теперь хочу спать!" То ли самка не понимала, то ли не хотела понимать – но от хвоста так и не отцепилась. Пришлось развернуться всем телом и легонько рыкнуть. Настырная клещица упала в траву, но тут же вскочила. Хныкнула, наступив, видно, на больную ногу. И... бросилась, прильнула к могучей шее. Что-то опять залопотала, затрещала сорокой.

Чуж вдруг вспомнил рассказ матери: вытащив из воды озябшую волчицу, с израненными об лед лапами, кобель не оставил ее одну. Помог найти пещерку, рядом с берегом, потом носил ей пойманных зайцев, пока она не смогла снова охотиться сама.

***

Спасенная крепко спала в теплом логове, свернувшись клубком. Мохнатый волчий бок грел ее со спины, раскидистые ветви закрывали от солнца. Чуж дремал рядом, время от времени, поглядывая на мерно вздымающуюся округлую грудь. И вдыхал чужой, тревожный, но чем-то привлекательный запах человека. А снаружи вступал в свои права погожий осенний день...

Глава 8. Возвращение домой

Жива сидела возле озера, на мягком песке и кидала в воду плоские, обточенные волнами камешки – плюх-плюх-шлеп! И сама себя таким же камешком ощущала. Р-р-раз! Кинула судьбинушка в горе-озеро – и нету брата, старшенького, любимого. Разорвали неведомые твари, искалечили, пока стадо деревенское пытался отстоять. Подоспевшие мужики спасти-то спасли, да, видно, ядовитые клыки у животин оказались. Сгорел Любимушка, братец милый, за три дня, от жестокой лихорадки.

Два – полетел в прозрачную воду еще камешек. Полетела Живушка в горе-озеро еще раз – пропал жених, пригожий, ласковый Соколик, да прямо перед свадебным пиром. Сгинул, как не было его, вместе с белым, точно снег, конем. Кричи -не кричи, не отзовется, не поднимет сильными руками в расшитое седло, к груди не прижмет, как бывало – крепко-крепко – а не больно, вовсе. И пальчики нежные целовать больше некому.

Три – и нету больше тетушки Ветлы, с детства знакомой, роднее родной. Ни пирожков ее, мягких, как мамины руки, ни голоса ласкового. Больше за плечи не обнимет, доброго совета не даст, как прежде. К тетушке все деревенские девчонки бегали, сердечные тайны ей поверяли, да такие, что родная мать за хворостину схватится, коли узнает. И на всех хватало ей большого сердца, теплого слова...

Если такие беды припомнить, то последняя не самой горькой покажется – как саму Живу в мешок душный сунули, да прочь унесли, в лес. Слышала она разговоры разбойников – трое крепышей позабавиться хотели с красивой полонянкой, а рыжий на них змеей шипел. Мол, попортят красу такую, кто хорошую цену потом даст? Примолкли, вроде.

А на привале, когда из мешка вытряхнули, да напоили – начала девушка оглядываться, потихоньку. Солнце садилось уже, темнело в чаще. Рыжий отошел куда-то, стеречь, строго-настрого, велел. Двое в ножички играть начали, точно дети малые – даром, что почти с медведя ростом, оба. А третий – Щеглом его кликали – самый молодой, видно, – подле нее уселся, любоваться стал.

Она ему и шепнула, мол, в кустики ей надо, мочи нету! Пожалел разбойник, знать – не такой черствый душою оказался, как братишки названые. Отвел в кусты, пока старшие не заметили. Там она слезно упросила веревку с рученек белых снять – а как же она, связанная-то, свои дела управит? Он веревку распустил, она, вроде, подол задирать, а сама – шмыг в кусты. И бегом пустилась.

Бегала Живушка хорошо – еще в детстве за ней друзья-мальчишки деревенские, угнаться не могли. А уж по лесу, да впотьмах, попробуй-ка, найди! И то хорошо – лес осенний, да сухой, землю листья и иголки выстилают, следов не разглядеть. Долго она за деревья хоронилась, да слушала, как разбойники ее всюду ищут, ругаются зло – больше на бестолкового Щегла. А там и вовсе стемнело в чаще. Голоса все дальше уходить стали.

Да только и Жива притомилась, ноженьки задрожали. Сама не заметила, как забрела на болото, сыростью, да гнильем пахнуло. А там уже и назад поворачивать страшно стало, куда ногу ни ставь – везде топко. Пришлось палку найти, да дорогу нащупывать, где тверже. Хорошо – в трясине деревьев мало – больше кусты, да кочки, не то, что в самом лесу.

А луна в ту ночь яркая-яркая была, болото как ясным днем видно. А потом, впереди, будто живые огоньки замаячили. Не костры ли там разожгли добрые люди? Сейчас бы к лесорубам выйти, или охотникам, в лесу заночевавшим. Про то, что и давешние разбойники могут быть – беглянке и думать не хотелось.

Ох, и натерпелась она страху, той ноченькой. Плакали рядом, в топи, детишки малые, тоскливо выла собака, тоненько, жалобно, ржал жеребенок. Невидимая корова пару раз взмыкнула, будто недоена, с вечера. Жива только палкой вперед тыкала, в черное месиво, да шла-ковыляла, вперед, к огонькам. Глаза уже от усталости слипались, головушка на грудь клонилась.

Раз приблазнилось – домик бревенчатый впереди стоит, окошки-огоньки светятся, и дверь нараспашку. Заходи, мол, девица, заходи, милая, есть чем попотчевать! Она уже и бежать хотела – нога в кустах запуталась. Ударилась коленом об острый камешек – слезы из глаз так и брызнули. А проморгалась – глядь – нет никакого домика. Только дымка белесая над черной водой крутится.

Сразу дрему смертную как рукой сняло, да и нога ушибленная разболелась, хоть сама волком вой. Одно хорошо – не до сна ей стало. А потом тропинка закончилась, тычь – не тычь палкой, везде глубоко, дна не нащупать. Села Живушка на землю, где пошире и посуше, решила до утра переждать. А там, вдруг и тропа найдется. Вот только страшнее и страшнее ей делалось.

Шептались вокруг голоса невидимого народца, чьи-то глаза, круглые, точно плошки, из-под затонувших коряг выглядывали. А потом коснулась шеи холодная рука. И чудище здоровенное прямо перед ней на кочку шлепнулось, лапами страшными зашевелило. Тут уже не выдержала Живушка – закричала, что было моченьки, пока горло не сорвала. Тогда-то, видно, и услышал он, ее зубастый защитник, на помощь пришел...

Две седьмицы минуло, с той страшной ночи. Живушка бродила по незнакомому лесу, собирала ягоды, и дикие маленькие яблочки, иногда находила на деревьях беличьи кладовые, полные сладких орехов. Спасибо всем пресветлым богам – дни стояли по-летнему теплые. А ночами она спала под старой раскидистой елью-шатром.

Серый спаситель грел ее своим могучим телом, отгонял страшные тени и дурные сны. Когда она купалась в прохладном чистом озерце, он сидел рядом, на песчаном бережку, глядел по сторонам и, время от времени, широко зевал, показывая ряды острых белых зубов. Ничего-то рядом с ним Жива не боялась.

Накупавшись всласть, она сушилась на песке, прижимаясь к могучему плечу. Ей нравилось перебирать густую шелковую шубу, запускать в нее пальцы. На солнце видно было – шерсть не совсем и серая, отливает бурым, точно медвежья шкура. Но звала она волка все равно – Серый. Он даже привык, вроде бы.

Только домой очень хотелось, обнять матушку, почувствовать, как гладят голову родные руки. Сестренок любимых увидеть. Вот только путь назад лежал через ту же страшную топь. Попробовала, было, Жива сунуться туда, днем – Серый не дал. За краешек платья зубами прихватил, рыкнул строго – куда, мол, еще собралась, неуемная?

Сейчас косматый заботушка ушел, видно, на охоту, или еще по каким своим волчьим делам. И девушка решилась. На большой лист лопуха высыпала пригоршню ягод, несколько сладких яблочек и орешков. Положила приношение к самому краю болота, поклонилась низко, до земли: – Топь-матушка, не серчай! И не губи непутевую... домой мне надо, к родным! Пропусти уж, дозволь!

Она не раз видела, как Серый притаскивал к болоту то тушки зайцев и уток, то крупную щуку. То ли благодарил страшную топь, то ли задабривал. Значит, и ей можно испытать судьбу. Угощение, по правде, скудное вышло – но уж что есть, то есть.

Черное страшное болото не обиделось на Живушку за скромный гостинец. Днем хорошо стали видны твердые кочки и тропки. Прощупывая топь заранее найденной крепкой палкой, девушка осторожно шагала вперед. Жужжали над ухом слепни и злющие голодные комары, в груди давило от болотного смрада. Жгучий пот заливал глаза, растрепавшиеся волосы мешали видеть.

Приходилось, то и дело, встряхивать головой – выпускать палку из рук, даже ненадолго Живушка боялась. Но зато никакие голоса не раздавались из черной страшной воды. Ни воя, ни плача. Видно, днем мертвые крепко спали под густой темной вязью, ожидая своего часа. Наконец усталые ноги добрались до твердой, усыпанной сухими иголками, земли.

Живушка мешком упала на нее, прислонилась спиной к широкому сосновому стволу. Утерла пот со лба. Прередохнуть чуток, и домой, к матушке! Путь до родного села показался – короче некуда. Жива вбежала на знакомый пригорок; сейчас с него она увидит родные крыши и дымки над ними. Услышит голоса людей, песий лай...

Тишина стояла над Хорошейкой. Чужая, страшная, звенящая. Не веря глазам Живушка подалась вперед. Никак, болото, все же, прогневалось. И, на самом деле, бродит сейчас глупая девчонка по спутанным тропкам, да видит морок дурной! Или прикорнула под старой сосной, возле теплого волчьего бока, и сон ее мучает, страшный, недобрый.

Не чуя ног бежала она вниз, с пригорка. Бежала и молилась пресветлым богам-заступникам. А слезы так и умывали чумазые щеки, и сердечко болело, точно кто острой иглой проткнул. Все ближе становилась родная деревня. Да она ли это?

Ничем не напоминала Хорошейка себя, прежнюю. От бревенчатых домов остались горелые печища; теплый ветер разносил тошнотно-сладкий запах смерти. И жужжание мух. Сотен тысяч – жирных, черных, гадких. Мухи пировали вовсю. Мертвых тел было не видать под живыми гудящими коврами.

Даже появление живого человека не нарушило этот страшный пир. Над головой протяжно свистнула какая-то большая хищная птица. Потом описала плавный круг и начала спускаться ниже, желая присоединиться к зловещему торжищу. Жива медленно опустилась на запорошенную пеплом, выжженную траву и плечи затряслись...

Глава 9. Бабка

Хрустнула под тяжелым сапогом витая ракушка. Серый песок, точно мертвое покрывало, устилали рыбьи кости, да сухие ветки, выброшенные на берег негостеприимной рекой. Над стылой водой не кричали хлопотливые птичьи выводки, не жужжали в прибрежной травке пчелы. Даже кусачих комаров, и тех не слышно было.

Мертвой казалась когда-то шумная и полная кипящей силы река. Мертвой была и ореховая рощица, недалеко от берега – лето настало, а деревья точно в глубокой осени остались – печальные, голые. Выше, на скалистом пригорке, зябко жались друг к другу приземистые глиняные хижинки, обнесенные редким частоколом. Водан, было, подумал, что и крошечный поселок тоже давно умер, вслед за рекой и лесом.

Но тут дверь одной из хижин приотворилась; наружу порскнула облезлая серая кошка. Следом, прихрамывая, вышла древняя старуха. Крошечная – перед собой поставь, едва до подбородка достанет; волосы под черным платком белее белого, а нос крючком – чисто клюв птичий. Водан шагнул ближе: – Поздорову, бабушка! Не скажешь, что за напасть здешние края одолела? Гляжу – невесело тут у вас, совсем...

Старуха сверкнула на него мокрыми черными глазками, из-под кустистых бровей, и быстро-быстро, сердито, что-то заклекотала. Как ни старался Водан, ни слова ни разобрал, хотя наречий иноземных знал немало. В завершение своей гневной речи бабка замахнулась на него клюкой, выточенной из орешника.

Навершие было искуссно вырезано в виде птичьей головы, с глазами-камешками. Этот жест лучше любых слов говорил о том, что хозяйка хижины гостю не очень-то и рада. – Не серчай, бабушка! – он примирительно поднял вверх ладони. – Уйду, не нужно мне твоего!

А и брать у сердитой бабки было особо-то нечего. Жалкий огородик рядом с домишкой едва мог прокормить одного-двух людей, да на крылечке, под стропилами, покачивалась связка сушеной рыбы. Расспросить бы, откуда – если река совсем добычей оскудела. Увы, старуха не сводила с гостя подозрительного взгляда и нетерпеливо постукивала тростью о растрескавшиеся ступени крыльца.

Промедлишь – да кабы этой самой тростью в лоб не прилетело! Драться с женщинами, ни молодухами, ни старухами, Водан приучен не был. Низко поклонившись хозяйке он развернулся и неторопливо пошагал прочь. И мрачно думал – не получит ли камнем по затылку, или чем похуже? Но старуха, видно, удовлетворилась его бесславным уходом. Когда, шагов через десять, он обернулся, на крыльце неспешно умывалась, натирала лапой облезлые уши, тощая серая кошка.

Лодка мерно скользила по безжизненной темной воде. Круглобокая, обтянутая гладкой тугой кожей, она мало напоминала привычные глазу, просмоленные суденышки из крепкого дерева, какие Водан знал, до сих пор. Видимо, у жившего в приречной деревеньке народа хранились свои секреты. Как он ни старался, не удалось понять, шкура какого зверя натянута на прочный каркас.

Несмотря на то, что суденышко долгое время находилось под открытым небом, неподалеку от берега, выглядело оно ничуть не потрепанным. Водан, без особых угрызений совести, одолжил его у племени, которое то ли вымерло почти целиком, то ли снялось с места и ушло на поиски более гостеприимных мест.

А старуха... что ж, почтенные, умудренные возрастом люди нередко бывают упрямее скал. И сдвинуть таких старинушек с насиженного годами места бывает труднее, чем те самые скалы. Не хотелось думать, что племя могло просто бросить одинокую женщину на голодную смерть. Вполне могло статься, что в соседних хижинах обитали и другие люди, не пожелавшие выйти и поприветствовать незваного гостя.

Впереди показалось развесистое, диковинно изогнутое над водой дерево. Приглядевшись, Водан распознал березу. Видно, когда-то, корни подмыло, но упасть она так и не упала. Уцепилась оставшимися за родимую землю и так сохранилась. Только ствол выгнулся, точно сказочный змей, волей светлых богов заключенный в твердую кору.

Берег здесь круто уходил вверх – лодка спокойно прошла под нависшими ветвями. Водан призадумался, пытаясь разглядеть на суше хоть какие-то признаки жизни, и не сразу заметил, что в лодке он уже не один. Сиганувшая с кривой березы тварь мягко приземлилась на лапы – суденышко едва качнулось. Клыкасто улыбаясь, угольно-черная скотина, размером с крупную лайку, прихватила зубами легкое резное весло и потянула к себе.

– Но-но, не балуй! – прикрикнул Водан. Пес зарычал и дернул сильнее. Лодку встряхнуло. Обозлившись – только припасы вымочить и не хватало – мужчина наклонился, схватил баловника за загривок и швырнул за борт. – Догоняй теперь, – велел он отплевывающемуся псу и опустил весло в воду.

Мокрая черная голова какое-то время плыла следом, скользя среди меленьких волн. Водан греб дальше, не оглядываясь, пока сзади не раздался обиженный тоненький вой. Тогда он убрал весло и стал ждать. Мокрая туша ввалилась через борт, пес вскочил и принялся с удовольствием отряхиваться, поднимая тучи прозрачных брызг. Водан только досадливо морщился.

– Прекращай, пока обратно не выкинул; вдругорядь обсыхать на берегу будешь! – предупредил он сурово. Вытряхнув воду из черной шубы пес начал съеживаться, точно вместе с влагой потерял и часть плоти. Понемногу таяли острые уши и лохматый хвост.

Тощий парень, взъерошенный, точно воробей, отжал рубаху, сел на скамью, напротив гребца: – Чегой-то ты злющий, сегодня, дядька, хуже пса, цепного, с осени не кормленного! Случилось чего? – Тебя не касается, дурило косматое... возьми, вон, в сумке, рубаха запасная. Застудишься еще, лечи тебя потом, обормота этакого!

Паренек полез в сумку, вытащил мешочек, вкусно пахнущий съестным. Распустил шнурок, высыпал на ладонь горсть сухариков и с наслаждением захрустел. Желтые звериные глаза сыто прищурились. – Ох, и хорошо... еще бы красного винца, да душистого мясца! С углей прямо, горячего...Стоило представить сочный, пахучий ломоть вепревины, только с огня, в животе предательски заурчало.

Водан сглотнул слюну, и брови сдвинул: – Прекращай запасы зря переводить! Неизвестно, когда вдругорядь пополнять придется. И рубаху мокрую скидай, кому говорят! Заходящее солнце прочертило по воде алую дорожку, до самого берега. Из колючих сухих кустов за уходящей вдаль лодкой наблюдали цепкие, недобрые глаза...