Текст книги "Тропою волков (СИ)"

Автор книги: Анна Хисматуллина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 25. Ватара и волки

Ох, и не любил Ватара волков! Еще когда мальцом неразумным под стол пешком ходил, и тогда на дух не выносил серых вражин. Волки его, Ватарушкина батюшку, заживо порвали; холодная тогда зима выдалась, брюхо от голода к спине липло. Муки в закромах осталось – в горсти собрать.

Последняя корова уже не молоком – водой синей доилась, горемычная. А детишек малых – полная изба; ревмя ревут – дай, батюшко, поесть! Вот и пошел Ватарушкин батько в лес, хоть какого зверя добыть, да сам добычей стал. Волков в ту пору много по лесам шастало, злых, худючих, голодных. Собак цепных рвали, по коровникам да курятникам промышляли, на людей не боялись нападать, и такое бывало. Знать, голод не тетка!

От батюшки потом копье, да топорик неразлучный нашли. Еще шкуры клочья, и изжеванный ошейник, от верного Пастуха, что с хозяином на охоту завсегда ходил. Справный был кобель, против самого медведя бы не заробел – да куда ему с целой стаей сладить! Сожрали подчистую, даже костей не сыскать. Ватарушка тогда у матери старшим остался, хлебнул лиха.

Шутка ли – пятеро братишек малых, и он – один добытчик! Последний кусок малым, бывало, отдаст, и с пустым брюхом на полати. А брюхо-то урчит, своего требует. А все волки, вражины проклятущие! Был бы жив батюшка... Как подрос Ватара, начал за соседом – бывалым охотником – след в след ходить. Научи, дядька, как след звериный читать, да копье метать!

Сосед – убеленный сединами, ворчливый Вахур – поначалу гнал настырного мальца, отмахивался. Потом попривык, стал с собой в лес брать, учить охотничей опасной премудрости. И все-то ладилось у них, пока прошлой зимой Вахур с печи своей замертво не упал. В одночасье отошел, дедушка. И то сказать, девятый десяток шел старику, а в лесу, да зимой, на лыжах, по свежему снегу, молодых обгонял!

Ватара малость погрустил-потосковал, да прибился к ватаге молодых удальцов, что на соболя, да куницу ходят. Быстро всему научился, бывалые охотники хвалили. В лесу работа иная – это не коровник от навоза чистить, под строгим матушкиным взором. И почетнее намного! А добытых соболей потом в Зелоград свозили, на ярмарку. Оттуда Ватара возвращался с гостинцами, сахарными петушками да пряниками, для младшеньких. Матушка гладила натруженной рукой по светлым вихрам, добытчиком называла.

Вот, так и кормился Ватара от леса и его даров, и всю семью кормил; да только обида, глубоко, как колючий шип, в сердце засела. На волков злючих, вместе с батюшкой детство у него отнявших. И как он рад был, когда пропали из окрестных лесов серые недруги. Просто исчезли, будто и не было их, вовсе. Так им, негодным, и надо!

Больше добычи нынче будет, оленей, быстрых косуль да кабанов. Вот только иначе вышло: не стало волков, и расплодившиеся, было, олени тоже изчезли из окрестных лесов. Будто с серыми сговорились! А ныне даже зайца облезлого нечасто встретишь; утки с перепелами – и те куда-то подевались. И замаячило на горизонте страшное, знакомое с далекого детства слово – голод.

Еще и год, как назло, неурожайный выдался. А зима – она жалеть не станет; что успел засеять, собрать, да по закромам засыпать – то и твое. Не успел – не обессудь! А еще, ко всему в довесок, стал Ватара находить в своих силках ободранные, да объеденные начисто тушки.

То вовсе – ножку заячью. И следы от лап, вроде, и волчьи, а вроде и нет. Собаки беспризорные, развелись, видно. Осерчал юный охотник и расставил капканы на большого зверя, да приманки отравленной разбросал. На другой день глянул – приманка не тронута, а капканы исчезли. Вот, же напасть какая, не лучше волков; видно, разбойники лесные промышляют!

А утром, обходя свои охотничьи угодья, наткнулся Ватара на кровавый след и примятую траву. Точно крупного зверя волоком тащили. Взглянуть захотелось, куда след ведет. Шел-шел Ватара, да и вышел к круглому озерцу, почти скрытому за густыми зарослями шиповника и дикой малины. Шагнул, было, ближе, да и охнул, когда ногу болью обожгло.

Глядь – в капкан угодил, точь-в точь, его собственные, что на обнаглевших псов ставил. Только на этой тропе он отродясь не бывал, неоткуда тут ловушке взяться. Неужто, те же ворюги постарались, что добычу из его капканов таскали? Ох, и нехорошо тогда стало – боль в ноге криком кричит, а кругом лес глухой, безлюдный.

И собаки верной рядом нет; была раньше при нем быстрая лайка, умница-красавица, да пропала с весны, бесследно. А другую Ватара и брать не хотел. Теперь, вот, и на помощь некого послать. С трудом, превозмогая боль, сел юный охотник на траву и попытался разжать стальные зубья. Знатный капкан оказался, не спас от него и прочный кожаный сапог.

Долго не хотел отпускать добычу из зубастой хватки. Боль алыми каплями кропила траву, выжимала слезы из глаз. Посидел Ватара, отдышался маленько. Из охотничей сумы вытащил кусок тряпки, кое-как перевязал сочащиеся кровью раны. Отыскал в зарослях ежевики толстую ветку-рогатину. С виду прочной показалась, а как поднялся на здоровую ногу, да сунул себе под мышку, в труху рассыпалась.

Повалился незадачливый охотник обратно на землю, взвыл дурниной – как раз, больную ногу-то и примял, падая. Аж в глазах почернело, да звезды заплясали. И мыслишка мелькнула, поганая – вот так и придется тут помереть, молодому, да ловкому. Далеко забрел, от родной избы, пока добрые люди хватятся, пока найдут – останутся от Ватарушки косточки белые.

Не дело мужчине, справному охотнику, сопли распускать, помирать – так достойно! Батька, небось, не ревел, как дитя малое, когда серая погань окружила, рвать начала клычищами. Но слезы сами собой текли по круглым щекам, покрытым нежным, еще совсем детским пухом. А шелковая трава те слезы впитывала, точно подол родной матушки, куда так хорошо уткнуться носом. Наплакался незадачливый охотник вволю, да сам не заметил, как уснул.

А как проснулся, боль в ноге будто меньше стала. И саму ногу кто-то наново перевязал, туго, умеючи. Пахло горьковатыми травами, дымком и мясной ухой. Потрескивал веселый костерок, разгоняя вечерние зыбкие тени. А возле огня, помешивая булькающее в берестяном котелке варево, сидела девка. Ватара только спину ее видел, под теплым меховым плащом, да длинную косу, перекинутую через плечо.

А у ног ее, щурясь на жаркое пламя, лежал громадный бурый волчище. С незадачливого охотника весь сон разом слетел, как пугнутая птица с ветки. Дрожащие пальцы потянулись к ножнам на поясе. Род сохрани, не выдайте, пресветлые боги! Волк лениво повернул лобастую голову, глянул на лежащего поваленным бревнышком парня. Зевнул, показав страшные клыки – каждый – что кинжал батюшкин! И... повернулся на другой бок.

– Вжиль потянул? – зазвенел над ухом взмокшего парня насмешливый девичий голосок. – Смотри, ножом-то своим не зарежься, случайно, руки так и трясутся! Хотел было Ватара огрызнуться, но глянул в зеленые, что трава весенняя, глазищи. И передумал – не спорят с такими глазами!

Девка помогла ему подняться, усадила на толстое бревно, возле костра. Вручила чашку с душистым варевом, деревянную ложку и кусок хлеба. И волчаре своему тоже миску с похлебкой наземь поставила, потрепала мохнатый загривок: – Нос не обожги, родимушка! Жди, пускай остынет чуток!

Волк облизнулся, сел поближе и послушно стал ждать, косясь желтым глазом на вкусно пахнущую похлебку. Ватара даже не понял, как свою выхлебал, только ложка по дну чашки заскребла. Нога совсем не болела, не пугали густые синие тени, постепенно сгущающиеся за пределами доброго огня. И даже острый звериный запах, столь ненавистный до этого злочастного дня, не казался противным.

Над головой, в густых ветвях, сонно пискнула какая-то пичуга, мягко прошелестели крылья ночной добытчицы-совы. И домой, в родную избу, возвращаться почти не хотелось...

Глава 26. Огонь

Утро выдалось холодное, свежее; небо постепенно розовело, точно щеки юной прелестницы, после сладкого девичьего сна. Мощные лапы бесшумно приминали мокрую от росы траву. Время от времени волк настороженно принюхивался, крупные уши подрагивали. Но рассветный лес был немногословен.

Робко, пробуя горлышко, цвинькала в ветвях пичужка, да ветер ворошил густую листву, будил спящих древесных великанов. Девушка привычно дремала на широкой волчьей спине, зарывшись пальцами в густую шубу на загривке, точно в пуховую перину. Время от времени зверь поворачивал голову, вдыхал знакомый привычный запах и старался ступать еще мягче, дабы не потревожить сон подруги.

Накануне вечером, они оставили у порога натопленной избы найденного в лесу юного дуралея. Тот благодарил сквозь слезы, звал зайти в дом, обогреться; напрашивался идти с ними через лес, как только заживет прихваченная стальным капканом нога. Видно, молодому парню приглянулась стройная красавица с глазами цвета молодой травы и русой косищей, перекинутой через плечо. Добро, что за эту самую косу не повел, знакомиться с матушкой! А не будь рядом с ней мохнатого защитника – как знать!

Может, и лучше, если бы пошла за молодым охотником в избу, а там – глядишь – и осталась насовсем. Не дело это, шастать по лесам, да чащобам, в компании лютого зверя! Волк припомнил, как девчонка, спасенная им из смертной топи, отчаянно цеплялась за мохнатый хвост, плакала, ковыляя следом и оскальзываясь на сырой траве. А потом, свернувшись клубочком, крепко спала под его боком, в уютном логове. Ему самому тогда было не до сна.

Волк-полукровка, которого давно сгинувшая стая прозвала Чуж, лежал рядом с человечьей самкой, вдыхал ее запах и первый раз ощущал внутри что-то беспокойное, тревожное, горячее. Чуж – значит, чужой, не наш, не родная кровь. Так его звали волки. Он иногда думал, что не случись той облавы, сгубившей серых братьев и сестер, однажды все равно пришлось бы покинуть стаю. И бродить в одиночестве, обходя стороной как людей, так и волков.

Тяжела и горька участь одиночки; некому вступиться в драке, помочь завалить крупного зверя на охоте, зализать полученные в жестокой схватке раны. И после смерти никто не пропоет последнюю песнь матери-луне, извечной хранительнице волчьих стай. Только мать любила взъерошенного нескладного волчонка с крупными лапами и бурой, точно у медведя, шубой.

Но люди отняли и ее... Знакомый едкий запах коснулся ноздрей, заставил вскинуть голову. Чуж глубоко втянул в себя воздух; ветра почти не было, но запах усиливался, раздражал нос и горло. Такое зловоние не спутать ни с чем другим, особенно лесному жителю, с его чутким обонянием и спасительным умением предугадать опасность.

Пахло дымом. Жива проснулась, выпрямилась на спине волка, потирая кулачком заспанные глаза. И тоже сразу поняла, что беда близко. – Пожар, родимушка, – прошептала она в мохнатое ухо. – Скорее... к озеру надо...

С треском ломая кусты, мимо них пробежал некрупный молодой олень. В другое время Чуж не упустил бы возможность добыть свежей оленинки, себе и подруге на ужин, но сейчас он просто развернулся и бросился следом. Олень был в лесу своим, бурый волк с девчонкой на спине – чужаками. Может быть озеро, готовое защитить любое местное зверье, им двоим не пожелает показаться из густых кустов, а лесной хозяин запрячет спасительные тропы к прохладной воде.

Опутает лапы густыми колючими побегами, бросит поперек дороги старое сухое дерево -попробуй, обойди! А безжалостный огонь жидким заревом разольется по траве, пожрет кусты малины и ежевики, выдыхая взамен поглощенной жизни горький ядовитый дым.

Чуж бежал следом за оленем, стараясь не отставать от быстроногого. Далеко позади ревело ненасытное пламя, трещали от губительного жара толстые стволы лесных великанов-дубов, ветви берез и осинок. Маленькие зверьки шныряли в густой траве, путаясь под лапами, над головой истошно кричали перепуганные пичуги.

Пролетел мимо могучий черный лось, с обломанным под самый корень рогом. Чуж отскочил в сторону, уворачиваясь от крепких копыт – этакая махина растопчет и не заметит! Дышать было почти невмоготу, глаза слезились от кусачего дыма. Девчонка кашляла и пищала что-то, крепко держась за мохнатую волчью шею. Лес вокруг погибал – быстро, страшно, беспощадно.

Скоро останется пепелище там, где еще совсем недавно шла кипучая шумная жизнь и учили лесной жизни малышей звериные мамки. Немногие уцелеют в страшном пожаре, а выжившим придется искать себе новый дом, далеко от родных краев. Очумевший от жара, наглотавшийся едкого дыма, Чуж не сразу понял, когда густой кустарник расступился перед ними, открывая каменистый берег.

Блеснула впереди спасительная гладь – озеро! Не останавливаясь, бурый волк вылетел к воде и ухнул вниз, с крутого обрыва. Дыхание сбилось, в нос и уши хлынуло, шерсть тут же набрякла, не давая всплыть. Чуж заработал лапами, отчаянно выбираясь наверх. По счастью, девчонка плавала, как шустрая плотвичка. Ее темноволосая голова показалась рядом, над водой. Плача и кашляя, Живушка обняла волка за мокрую шею, принялась гладить, тормошить.

– Родименький... – еле разобрал Чуж ее несвязный лепет. – Хороший мой... любушка... Мало кто из зверей сумел добежать до спасительной воды в тот день, да и те, кто добрался, по большей части утонули. Измученные долгим бегом, наглотавшиеся едкого дыма, они гибли, один за другим. Посередине озера находилась россыпь небольших каменных островков – на один из них бурый волк и закинул девчонку.

Она тут же принялась выгребать из воды всех, до кого могла дотянуться, усаживая сушиться рядом с собой. Чуж негодующе ворчал – места на скользких камнях и так было впритык. Но его не желали слышать. Пришлось смириться и терпеть незваных соседей. Дрожащие и мокрые лисы даже не смотрели в сторону взъерошенных зайцев, а те не обращали на извечных врагов никакого внимания.

На соседнем островке яростно вылизывал подпаленную шубу толстый лесной кот. Олени и косули, забравшись в воду по самую шею, тревожно косили темными глазами на догорающий лесной дом. Дым растекался над обугленными деревьями, пачкая чернотой свежую небесную голубизну. Живушка горько всхлипнула.

Ушастенький серый зайка затих, неподвижно вытянулся на ее коленях – не смог, бедолага, пережить страшное, не выдержало сердчишко. Слезы капали, да капали на мокрый мех. Как когда-то – много зим назад – на оскаленную страшную морду мертвого хищника, недвижно лежащего у порога родимой избы.

На противоположном берегу тоже успело прогуляться пламя, но меньше – с той стороны озера сплошняком тянулись вязкие болота. Чуж сам не знал, что заставило повернуть голову и вглядеться в прибрежные кусты, опаленные огнем. Шерсть на загривке встала дыбом, в горле заклокотало. Только всхлипывания девчонки под боком удержали бурого волка от неразумного, стремительного прыжка в воду.

Они смотрели на него, даже не пытаясь прятаться. Рыжая шерсть блестела на солнце, точно уходящее пламя не погасло, а рассыпалось на огненную стаю, с угольно-черными пятнами на спинах и боках. Янтарно-кровавые глаза горели шальным, каким-то пьяным торжеством, темные хвосты подрагивали в предвкушении. Чуж подобрался, чувствуя, как каменеют мышцы, а из глотки вырывается низкий угрожающий вой.

Пятнистые пришли в лес и принесли с собой беду, как бывало много-много зим назад. Но тогда их было, кому остановить. Чернохвостый волк никогда не охотится там же, где серый – это древнейший и непреложный закон самой жизни. Серого волка родили солнце, луна и лес – чернохвостого – губительный огонь, ночная мгла, пролитая в жестокой битве кровь.

Истинный сын леса не даст запятнанному злом душегубу безнаказанно ступать по своей земле. Стоит серому позвать – встанут за него горой деревья, звери, птицы и сама мать-земля. Несдобровать тогда лютому пришлецу и всей чернохвостой шайке.

Но беда, коли истинные волки покидают родные леса, вскормившую землю. Ибо лесная земля без волков – что мать без сыновей. Слабеет она, зябнет, одолевают старуху немочи и хвори. И тогда-то, на запах горьких страданий приходят лютые твари, а за ними – беды, одна за одной. Пожары лесные, мор, голод, кровавые дожди...

Чуж был истинным волком лишь наполовину, но кровь матери, проснувшаяся в нем, вдруг заговорила, властно и уверенно. Он шагнул к воде, собираясь спрыгнуть и добраться до берега, ставшего рыжим от блестящих шкур. Но пятнистые хищники ждать расправы не стали. Они исчезли так же внезапно, как и появились – только чуть шевельнулись опаленные огнем кусты...

Глава 27. Страшный улов

Черный пес лежал на плетеной соломенной подстилке, возле глиняной печки, и смотрел в огонь. Пламя отливало яркой зеленью – от пропитавшей дрова крепкой морской соли. Беспокойные волны то и дело выбрасывали на каменистый берег стволы деревьев в лохмотьях осклизлой коры, сломанные ветки, а то и обломки погибших в буре кораблей.

Этим добром эвки и топили свои кривобокие, слепленные из бурой глины печки. Тепла они давали немного, но неприхотливому чаячьему народу хватало его с лихвой. Привычные к лишениям, эвки умело использовали все, чем их одаривало суровое море, даже рыбьи потроха и кости не выбрасывались понапрасну. Их высушивали, тщательно перетирали в муку и смешивали с клейкими водорослями.

В голодное время из такой муки пекли зеленоватые горькие лепешки и варили похлебку. Мяса люди-чайки не признавали – да и откуда ему тут взяться, посреди моря. Разве что птицу камнем подбить, но этого клювоносый народ никогда бы не допустил. Скорее сварили бы в котле того, кто решится на подобное святотатство.

Брыська облизнул горячий сухой нос и вздохнул. Три седьмицы минуло с того дня, как он схватился с неведомой тварью, едва не утащившей под воду маленького Экиля. Яд морского гада оказался хуже гадючьего. Первые дни черный пес корчился от выворачивающей нутро боли, выкашливая черные сгустки и с трудом проталкивал воздух в распухшее горло.

Воду ему вливали в пасть почти силой, вместе с лечебными отварами, но почти все тут же выходило обратно. В эти дни весчанка почти не отходила от него, сидела рядом, гладила по голове и ласково лепетала что-то, на своем языке. Смачивала прохладной водой воспаленный нос, горящие от жара уши. Тихонько напевала незнакомые песни-колыбельные.

Две старухи-эвки то и дело подходили к больному с очередной порцией снадобья, тормошили, ощупывали, не давая погрузиться в дурнотную вязкую дрему. На третьи сутки начался бред. Брыська видел себя то на палубе корабля, где у окруживших его людей вместо голов извивались липкие пульсирующие отростки, то в лесу, возле костра, рядом с мертвыми Воданом и Сагиром.

Растекающиеся из-под их тел алые лужи ширились, росли, подбираясь к онемевшим от ужаса лапам. А над головой метались скелеты чаек, хрипло крича что-то угрожающее, недоброе. Пылал ядовитый зеленый огонь, безжалостно пожирая тело, земля внизу расползалась скользкими толстыми червями. Брыська падал в шевелящуюся живую темноту, а откуда-то сверху надрывно кричала весчанка Ишка. И голос ее походил на плач той девчонки-эвки, едва не потерявшей брата.

– Бры-ы-ыська-а-а... ай-ай-ай! Лезай, лезай, Брыська... идут! Они, идут! "Кто идет, кто такие они?" – хотелось спросить, но бредовые видения рассыпались грязным песком. Чтобы уже через минуту-другую вернуться снова. Ему хотелось умереть поскорее, лишь бы прекратились жуткие видения и терзающая тело боль. А еще – сжигающая горло жажда, которую не могли утолить горькие травяные отвары.

Но все проходит, рано или поздно. И злая немочь постепенно начала отпускать измученное тело. Силы медленно, но возвращались, а с ними и аппетит. Брыська покорно глотал рыбную похлебку и травяные взвары, понемногу вставал на ослабевшие лапы и, раскачиваясь, бродил по крошечной хижине. Ишка крутилась рядом, готовая чуть что подпереть, или подхватить, если хворый товарищ надумает упасть.

Он беззлобно ворчал, отгоняя назойливую няньку, но куда там! Девчонка даже раздобыла у гостеприимных хозяев костяной гребешок и тщательно вычесывала из жесткой шерсти свалявшиеся колтуны. Брыська уже всерьез подумывал укусить ее разок-другой, чтобы научилась отличать волка-оборотня от домашнего песика.

Менять звериную испостась он пока не решался – волчья кровь куда быстрее изгоняла из тела едкую отраву. Так, когда-то давно, объяснял ему Водан, ловко обрабатывая воспаленные, гноящиеся раны на шкуре, полученные в очередной драке. Будь он здесь, и яд морского гада сумел бы излечить куда быстрее здешних знахарок.

Брыська все сильнее тосковал по беловолосому товарищу. Жив ли он сейчас, сумел сбежать с проклятого судна? Или ходит, вместе со светлоглазым тугором, на страшном корабле, по мертвым, неведомым никому морям? Черный пес уронил голову на лапы и прикрыл глаза, чтобы не видеть гадкого зеленого огня, так не похожего на привычное оранжевое пламя. Еще немного, и заскулит, точно побитый щенок.

В узенькое окошко, затянутое пленкой-пузырем, с разгону ударилась толстая белая чайка. С криком отлетела назад, и тут же повторила попытку. Брыська насторожился. За короткое время, которое они с весчанкой провели среди пернатого племени, он успел понять – морские птицы охраняют двуногих братьев не хуже верных собак. И заранее предупреждают о незваных гостях, либо приближающейся опасности.

Тряхнув головой, чтобы прогнать навалившуюся было дрему, он поднялся с соломенной подстилки и подошел к двери хижины. Снаружи раздавались тревожные голоса, но особого страха в них не слышалось, во всяком случае, пока. Толкнув дверь мордой, он вышел и огляделся по сторонам.

Картина казалась привычной – бегали вокруг хижин босоногие чумазые детишки в коротких рубашонках, девушки и женщины постарше готовили еду на кострах; пахло вареной рыбой, тиной, морской солью. У кромки берега несколько почтенных, убеленных сединой мужей о чем-то громко спорили на своем клекочущем наречии.

Рядом, на мокром песке, темнело что-то крупное, опутанное крепкой сетью. Ни дать, ни взять – выловили из морской пучины добычу, да такую, что сразу и не смекнешь, что с ней делать. То ли выпотрошить, да пустить в котел, на похлебку, то ли выбросить, от беды подальше, обратно в воду.

Брыська покосился на весчанку. Та хлопотала у огня, помогая готовить немудреную пищу, и не видела, как хворый предмет ее забот выскользнул из хижины. Вот и чудно! Пока девчонка не успела заметить беглеца и с причитаниями завести его обратно в дом, он спустился вниз, к берегу. Эвки, увидев черного пса, степенно кивнули ему. С того дня, как он бросился спасать попавшего в беду мальчишку, отношение к оборотню поменялось. Люди-чайки всячески давали понять, что отныне он в их племени – уважаемый гость.

С удовольствием ощущая, как от движения возвращаются силы и крепнет тело, Брыська подошел ближе и взглянул на добычу людей-чаек. К горлу тут же подкатила тошнота. Спутанный прочной сетью, на песке слабо шевелился распухший, белый как рыбье брюхо мужчина. Слепые гноящиеся глаза не мигая смотрели в небо, вздутый живот колыхался, точно в нем копошилось нечто живое, готовое вот-вот извергнуться наружу.

Лицо отекло настолько сильно, что в нем с трудом угадывались человеческие черты. Нелепым ярким клоком выделялись на нем остатки мочалистой рыжей бороды. Брыська молча смотрел на то, что осталось от осанистого, самоуверенного капитана "Болтуньи" и кровь холодела от страха. Неужели, скоро на берег выбросит другое тело, такое же нелепо раздутое, точно бурдюк с сывороткой. И будут у этого второго тела длинные волосы, белые, как первый снег...

Эвки яростно спорили, указывая пальцами то на полуживое тело, то в воду. Даже не зная слов, Брыська понял – мужи-чайки, боясь настигшего "улов" проклятия, хотят выбросить его назад, вместе с сетью. Другие, помоложе, упрямились, косились в сторону ярко пылающих костров. То ли хотели попробовать помочь бедолаге, угодившему в их сети, то ли, наоборот, требовали предать его честному огню.

Перепалку прервали крылатые собратья. Сразу десяток крупных птиц пернатым дождем осыпался на песок, перед людьми. Чайки широко разевали клювы и жалобно кричали, точно жалуясь на что-то. Или предупреждая.

Спокойное до этого море вдруг плеснуло горько-соленой волной, окатив стоящих на берегу. В тот же миг тело рыжебородого капитана дернулось в последний раз и затихло. Чтобы через минуту взорваться алым фонтаном из ошметков плоти и внутренностей, разлетевшихся по прибрежному песку...