Текст книги "Лекарка без диплома и маг в нагрузку (СИ)"

Автор книги: Анфиса Мэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Лекарка без диплома и маг в нагрузку

Глава 1. Я вообще-то на экзамен шла

Лена Ветрова ненавидела гололёд примерно так же сильно, как экзамены, несвежий кофе в автомате и коммунальщиков. Последних – особенно.

– Ну как можно, – бормотала она, вжимая голову в плечи и мелкими шажками продвигаясь к остановке, – как можно вообще ничего не сделать? Ну посыпьте вы песком, ну ради всего святого! У нас тут не тропики, у нас средняя полоса, зима каждый год, это не сюрприз, это сезонное явление!

Автобус показался на горизонте. Лена прибавила шагу. Экзамен начинался через двадцать минут, а профессор Глущенко не прощал опозданий. У него была теория: если студент не может прийти вовремя на экзамен, то как он собирается вовремя приходить на работу, а если он не собирается вовремя приходить на работу, то какой из него вообще врач. Лена теорию уважала. И торопилась. Зря. Каблук предательски скользнул по льду, правая нога уехала вперёд, левая осталась на месте, конспект по фармакологии взлетел в воздух, как подстреленная птица, и Лена, описав в воздухе красивую, почти балетную дугу, встретилась спиной с асфальтом. В голове всплыло красивое слово «амиодарон» И Лена провалилась в темноту.

Сознание возвращалось неохотно, мелкими порциями, будто кто-то наливал его в чашку через очень мелкое ситечко. Сначала Лена почувствовала спину. Она лежала на чем-то твердом, не очень-то гостеприимном.

Потом – запахи. Лена принюхалась, не открывая глаз. Полынь. Тысячелистник. Ромашка. Ещё что-то горьковатое, терпкое, древнее. Так пахло в бабушкином чулане, куда ей запрещали заходить, но она всё равно заходила, чтобы понюхать пучки сушёной мяты.

– Странно, – подумала Лена. – Я думала, в реанимации пахнет иначе.

Она открыла глаза.

Увидела тёмные балки под потолком, пучки засушенных трав, глиняную печь в углу и пол, на котором лежала.

– Бред, – уверенно сказала Лена и снова закрыла глаза. – Очаговый. Или объёмный процесс. Я ударилась головой, у меня гематома, и теперь мой мозг показывает мне «деревенский фэнтези-канал».

Она закрыла глаза. Где-то рядом завозились.

– Ишь ты, лежит. Разлеглась. А мне, значит, тащи её теперь. То отвар разольёт, то зелье перепутает, то вообще грохнется, как мешок с картошкой. И ведь не спросила, надо мне это или нет. Пусть лежит где лежит. Может, оклемается. – голос был молодой, но ворчал с интонациями столетнего деда.

Лена очень старательно делала вид, что она – мебель. Она – не человек. Она – лавка. Она всегда была лавкой. У лавки нет сотрясения, у лавки нет галлюцинаций, у лавки всё хорошо. Кто-то тяжело вздохнул, заскрипел половицами, приблизился, и вдруг Лена почувствовала, как её хватают под мышки и начинают тащить.

– Ой, всё, – сказала Лена вслух и открыла глаза.

Тащил её подросток. Лет пятнадцати, максимум шестнадцати. Тёмные волосы собраны в хвост, лицо тонкое, острое, бледное, глаза – большие, миндалевидные, неприлично красивые. И уши. Уши были остроконечными. Не косплей, не бутафория. Пластика что ли? Очень странные представления об эстетике. Настоящие, живые, эльфийские уши – с плавным изгибом, чуть розоватые на кончиках. Подросток замер, когда Лена открыла глаза. Замерла и Лена. Они смотрели друг на друга, и тишина в избе становилась всё гуще и тяжелее.

– Ты… – начал подросток.

– Ты… – начала Лена.

Они замолчали.

Подросток всё ещё держал её под мышки. Положение было неловким и совершенно не соответствующим ни одному протоколу оказания первой помощи, который Лена учила.

– Пусти, – сказала Лена.

Подросток разжал руки. Она с глухим стуком осела обратно на пол, посмотрела на свои руки. Руки были чужие. Тонкие, бледные, с длинными пальцами и неестественно острыми ногтями. Без шрама от скальпеля на указательном. Без мозолей от авторучки. Без следов многолетнего мытья рук перед операционной. «Бред продолжается.» – Подумала Лена.

– А ты, – ответила Лена, потому что она была студенткой-медиком, привыкшей работать в условиях стресса и принимать решения быстро, даже если мозг только что упал с лестницы и теперь пытается собрать себя по частям, – не похож на санитара.

Эльф моргнул.

– Что?

– Уши, – Лена показала пальцем в район своей головы. – Торчат. Шапочка где?

Подросток открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

– Я эльф, – сказал он тоном, каким обычно говорят «я принц Уэльский, между прочим».

– Я вижу, – кивнула Лена. – И что, эльфы не носят шапочки?

– Нет, – эльф явно чувствовал, что разговор пошёл не туда, но не понимал, куда именно. – У нас есть магия.

– А у нас есть СанПиН, – парировала Лена. – И знаешь, он надёжнее.

Эльф смотрел на неё так, будто она только что предложила лечить перелом заговором от бородавок.

– Ты сошла с ума, – констатировал он. – Окончательно. Бесповоротно. Наставник говорил, что у тебя неустойчивая психика, но чтобы настолько…

Он сел на лавку напротив, уронил голову в ладони и закрыл глаза, всем своим видом демонстрируя трагедию вселенского масштаба. Лена воспользовалась паузой, чтобы оглядеться. Изба как изба. Бревенчатые стены, деревянный пол, большой стол, заваленный какими-то склянками и пучками трав. Печь, у которой явно грелись коты – три штуки, все рыжие, все с независимым видом. И на лавке, в углу, под льняной простыней, кто-то лежал. Лена сглотнула.

– Послушай, – сказала она осторожно. – А где…

Она не успела договорить. Потому что в голове что-то щёлкнуло. Она увидела это не глазами. Скорее – внутренним зрением, тем самым, которое включается, когда закрываешь веки и смотришь в темноту, а там начинают плавать цветные пятна. Только пятна сложились в картинку. Старик – тот самый, с лавки, только живой – стоял напротив девчонки. Худой, остроносой, со светлыми косами и испуганными глазами. Лиррэ, – всплыло откуда-то. – Её звали Лиррэ. Старик взял руки девчонки в свои. Свет пошёл от его ладоней – тёплый, золотистый, совсем не страшный. Девчонка всхлипнула. Старик улыбнулся. А потом свет хлынул в неё, и видение оборвалось.

Лена моргнула. В груди всё ещё гуляло эхо чужой магии, чужой боли, чужого прощания. Она знала это имя – Лиррэ. Знала, как пахнут её волосы (полынью, всегда полынью, потому что наставник считал, что это отгоняет моль от лечебных трав). Знала, что она левша, но резать учили правой. Знала, что она боялась мышей, но скрывала это три года, пока наставник не принёс в избу кота и не сказал: «Это Тишка, мышей ловить, на печи спать, хозяйку охранять». Знала, что Лиррэ сегодня утром упала замертво, а очнулась уже она, Лена.

– Ох, – сказала Лена и села на лавку, потому что ноги перестали держать.

Стоп. Лена замерла и осторожно, почти с суеверным страхом, прислушалась к себе. Голова не болела. Ноги-руки на месте. Возраст – ну, лет восемнадцать-девятнадцать, не больше. Спина не ноет, колени не хрустят, поясница не напоминает о пяти часах в анатомичке. Она медленно выдохнула.

– Ну, – сказала она тихо, – могло быть хуже.

Она могла очнуться в теле столетней карги, у которой через два года плановое отключение от жизнеобеспечения. Или в теле мужика. Или вообще не очнуться. А тут – молодость, здоровье, и, судя по тонким пальцам, никакого артрита. Плюс специальность. Ну, почти. Лена вот уже пятый год училась лечить людей. Таблетками, скальпелем, иногда правильным словом. Здесь судя по пучкам под потолком лечили травами и заговорами. Но база-то одна: пациент не должен умереть.

– Ладно, – сказала Лена уже увереннее. – Ругать судьбу не будем. А то ещё обидится и подкинет чего похуже. Например, дракона. Или свекровь.

Кот на печи согласно моргнул.

Глава 2. СанПин или магия?

Дверь распахнулась, и в избу ворвалась тётка в платке, с красным лицом и решительным взглядом.

– Очнулась? – рявкнула тётка, глядя на Лену. – И то хорошо. Дед-то преставился, царствие ему небесное, ты теперь за главную. Иди, там мужику плохо, вторые сутки мается, а вы тут сидите!

Лена моргнула.

– Что, простите?

– Мужику, – терпеливо повторила тётка, – плохо. Живот крутит, кровью ходит. Дед всегда его отваром поил, а деда нет, ты теперь лекарь. Иди лечи.

Эльф поднял голову и посмотрел на неё с ужасом.

– Что с пациентом? – спросила Лена у тётки, вставая с лавки и чувствуя, как подкашиваются колени.

– Так я ж говорю: живот крутит, кровью ходит, уж который день…

– Температура?

– Чего?

– Горячий? – переформулировала Лена.

– Да вроде нет, не жаловался…

– Цвет кала?

Тётка поперхнулась.

– Чего?

– Кал, – терпеливо повторила Лена. – Кровь алая или тёмная, сгустками?

Эльф, забыв про свою трагедию, смотрел на неё во все глаза. Кажется, такого медицинского опроса деревня ещё не знала.

– Алая, – выдохнула тётка. – Сгустками. И слизь.

– Геморрой, – вздохнула Лена. – Острый тромбоз, скорее всего. Запустили, товарищи дорогие.

Она оглядела избу.

– Вода кипячёная есть? Чистые тряпки? Мыло?

– Мыло? – переспросила тётка таким тоном, будто Лена спросила, нет ли у неё завалявшегося драконьего глаза. – Зачем тебе мыло?

– Руки мыть, – отрезала Лена. – И инструменты. И вообще всё, до чего дотрагиваюсь.

– Это зачем же? – тётка явно подозревала какую-то тёмную магию.

Лена глубоко вздохнула. Она проспала эту главу? Нет, кажется, она вообще попала в другую книгу.

– Затем, – сказала она, – что если я грязными руками полезу в задницу пациента, у него начнётся сепсис, и тогда лечить будет некого. Давайте мыло.

Тётка икнула. Эльф достал откуда-то небольшой блокнот и, не веря своему счастью, записал: «Сепсис. Задница пациента. Спросить позже».

– Мыло у бабки Марфы есть, – растерянно сказала тётка. – Она хозяйственное варит, но говорит, что оно для стирки, а не для людей…

– Несёт бабка Марфа чушь, – оборвала Лена. – Тащите.

Тётка выбежала. Лена посмотрела на эльфа.

– А ты чего сидишь? – спросила она. – Воду кипяти. Много. И чистую ткань найди. Лучше белую, если есть. Нет – любую, но прокипяти.

– Я – ученик лекаря, – холодно сказал эльф, – а не прислуга.

– Ты – мой ученик, – поправила Лена. – С сегодняшнего дня. Или у тебя другие лекари на примете есть? Давай договоримся. Твой наставник умер. Это плохо. Но он успел впихнуть в мою голову всё, что знал сам, и теперь я – единственное, что у тебя осталось от трёхсот лет лекарской традиции. Ты можешь называть меня недоразумением, можешь считать, что я самозванка, можешь записывать в свой блокнот все мои идиотские советы про мыло и кипячёную воду.

Она сделала паузу.

– Но если ты сейчас не принесёшь воду, мужик с геморроем истечёт кровью, и мы потеряем пациента. А я не для того пять лет в меде отпахала, чтобы наблюдать, как люди умирают от того, что какой-то эльф постеснялся запачкать ручки.

Эльф побелел. Потом покраснел. Потом, не сказав ни слова, развернулся и ушёл в сторону печи. Лена посмотрела ему в спину и перевела дух.

– Это варварство, – сказал он дрожащим голосом.

– Это медицина, – ответила Лена. – А теперь будь добр, кипяти воду. Наставник бы тобой гордился.

Эльф пошёл за водой. Лена посмотрела ему в спину и перевела дух.

– Эй, – окликнула она, когда эльф уже взялся за ковшик. – А тебя как зовут? А то я слегка запамятовала, когда головой стукнулась.

Эльф замер. Не обернулся. Спина у него была напряжённая, прямая, будто он аршин проглотил, и Лена вдруг отчего-то подумала, что он, наверное, очень хочет ответить что-нибудь колкое и унизительное, но дед учил его вежливости, а деда он уважал.

– Тингол, – сказал эльф в стену.

– Тингол, – повторила Лена. – Красивое имя. Пауза.– Очень приятно.

Эльф дёрнул острым ухом и принялся яростно полоскать ковшик, будто от этого зависела судьба мироздания. Лена отвернулась. И замерла. Потому что под простынёй в углу лежал мёртвый старик. Спокойный, с улыбкой на лице – довольный, как кот, который только что сожрал сметану и твёрдо знает, что наказания не будет.

И Лена вдруг поняла, что она – не Лена. Точнее, Лена – это она, конечно. Лена Ветрова, двадцать четыре года, шестой курс лечебного дела, хронический недосып, острая зависимость от кофеина и несданный экзамен. Это всё никуда не делось. Это всё было с ней – воспоминания, привычки, рефлексы, дурацкая манера грызть ручку и разговаривать с котами. Но для этого мира она больше не Лена. Для этого мира она – Лиррэ. Девчонка, которая боялась мышей, путала отвары и мечтала о великой целительской судьбе в большом городе.

Лена посмотрела на свои руки. Тонкие, бледные, с длинными пальцами и неестественно острыми ногтями. Без шрама от скальпеля на указательном. Без мозолей от авторучки. Руки Лиррэ.

– Ну, здравствуй, – тихо сказала Лена этим рукам. – Будем знакомы.

Она помолчала, разглядывая тонкие запястья, выступающие венки, бледную кожу – такую нежную, будто её никогда в жизни не обжигали кипятком и не резали скальпелем. Не то что Ленины руки – те всё помнили. И ожог от протвиня в двенадцать лет, когда она решила испечь печенье и чуть не сожгла кухню. И шрамик от стекла – разбила пробирку на лабораторной, зашивали в травмпункте, четыре шва. И вечные красные пятна от антисептика. У Лиррэ таких пятен не было. У Лиррэ вообще, кажется, кожа никогда не видела хлоргексидина.

– Ничего, – сказала Лена этим рукам. – Привыкнут. Я тебя быстро испорчу.

Она сжала пальцы в кулак и разжала. Послушные, тонкие, сильные. Непривычно лёгкие – без груза сорокачасовых дежурств и бесконечных конспектов. Интересно, сколько Лиррэ было лет? Семнадцать? Восемнадцать? По меркам Лениного мира – совсем девчонка. Только школу закончила. А теперь в её теле – Лена. Которая уже и практику в хирургии проходила, и морги не понаслышке знает. Которая видела смерть достаточно близко, чтобы не бояться её, но достаточно редко, чтобы каждый раз злиться. Которая уже никогда не вернётся домой. Лена помолчала.

Где-то в углу Тингол гремел ковшиком и, кажется, тихо бубнил себе под нос что-то про варварство, невежество и сумасшествие. Коты на печи переглядывались и явно ждали, когда же уже дадут поесть. В избе пахло травами, деревом и ещё чем-то горьковатым – то ли дедовым отваром, то ли самой смертью.

– Ладно, – сказала Лена вслух. – Значит, так.

Она подняла голову и посмотрела на пучки трав под потолком. Тысячелистник, зверобой, ромашка, полынь. Она уже знала их названия – и земные, и местные. Знала, от чего помогают, с чем смешивать, в какой фазе луны собирать. Знала, какой отвар заживляет раны, а какой – просто вкусный. Это дед постарался. Впихнул в неё триста лет лекарского опыта, даже не спросив, готова ли она, хочет ли она, есть ли у неё вообще аллергия на полынь.

– Спасибо вам, – сказала Лена мёртвому старику. – За знания спасибо.

Старик, естественно, ничего не ответил. Лежал себе с улыбкой, довольный, как сытый кот. Лена вздохнула.

– Тингол, – позвала она, не оборачиваясь.

Эльф дёрнулся, будто его током ударило.

– Что?

– Вода закипела?

Пауза.

– Закипела.

– Неси сюда. Будем учиться мыть руки.

Тингол принёс воду. И это было началом

Глава 3. Не подорожником единым

Пациента звали Кузьма. Кузьма был мужиком основательным: с бородой, с брюхом, с въевшейся в ладони землёй и с таким выражением лица, будто он пришёл не лечиться, а лично проверять, насколько плохо может быть лекарское дело без деда.

– Ну, – сказал Кузьма, с подозрением глядя на Лену, – Ты что ли лекарка?

– Я, – Лена наматывала на руку бинт, мысленно благодаря деда за то, что в его сундуке нашёлся кусок чистой льняной ткани. Прокипятить, правда, пришлось самой, под ледяным взглядом эльфа, который до сих пор не мог простить ей СанПиН. – Раздевайтесь.

– Чего?

– Штаны снимайте, говорю. Осмотр нужен.

Кузьма попятился.

Эльф, сидевший в углу с блокнотом, тихо прошептал: «Они не выживут. Оба не выживут. Я запишу это в дневник как день, когда лЕкарство окончательно сошло с ума».

– Слушай, дочка, – Кузьма покосился на эльфа, на котов, на пучки трав под потолком и снова на Лену. – Может, ты мне просто отварчик дашь? Дед всегда давал отварчик. Зелёненький. Я выпивал, и всё проходило.

– Отварчик, – Лена прищурилась. – А вы уверены, что это был именно лечебный отвар, а не самогон с крапивой?

Кузьма густо покраснел.

– Ну, может, там чуть-чуть… для вкуса…

– Для вкуса, – повторила Лена. – Ясно. Тингол, воду принес?

Эльф молча указал на котелок.

– Хорошо. Теперь принеси вон ту кору, пучок ромашки и вон тот корешок, похожий на уродливую морковку.

– Это корень лопуха, – ледяным тоном сказал эльф. – Он используется для лечения кожных заболеваний и укрепления волос. При геморрое он бесполезен.

Лена посмотрела на него с уважением. Парень явно учил матчасть.

– А мы его не для геморроя, – сказала она. – Мы из него антисептик сделаем.

– Из лопуха?

– Из лопуха. Прокипятим, остудим, промоем раны. У него противовоспалительные свойства, просто вы об этом не знаете, потому что предпочитаете магию базовой фитотерапии.

Эльф открыл рот, закрыл, открыл снова.

– Это… это ересь, ты окончательно сошла с ума. – выдохнул он.

– Это наука, – отрезала Лена. – Неси давай.

Пока эльф с видом оскорблённого достоинства колдовал над отваром, Лена разложила на столе инструменты. Инструменты у деда были… специфические. То есть как инструменты. Лена видела наборы для проктологии и пострашнее. Но здесь всё было сделано из дерева и кости, ни грамма хромированной стали, и мысль о том, чтобы сунуть это добро в автоклав, вызывала нервный смех.

– Ладно, – сказала она сама себе. – Работаем с тем, что есть.

– Ты разговариваешь с собой, – заметил эльф, не оборачиваясь.

– Я разговариваю с профессиональным сообществом, – парировала Лена. – Оно пока состоит из меня одной, но это временно.

Эльф записал в блокнот: «Профессиональное сообщество. Уточнить, не является ли это новой формой магии».

Кузьму уложили на лавку животом вниз.

– Ты это, – сказал Кузьма в половицу, – ежели что… я вообще-то женатый.

– Рада за вашу супругу, – Лена натягивала перчатки. Перчатки были самодельные, из тонкой кожи, и внушали ей примерно ноль доверия. – А теперь замрите и не дёргайтесь.

– Может, всё-таки отварчик? – жалобно пискнул Кузьма.

– Отварчик будете пить после процедуры, – Лена склонилась над пациентом. – И не самогон, а настоящий противовоспалительный сбор. Эльф, свет!

Эльф щёлкнул пальцами, и над лавкой зажегся маленький магический огонёк.

– Удобно, – признала Лена. – Не надо лампу держать.

– Я не осветительный прибор, – процедил эльф.

– Ты мой ассистент, – поправила Лена. – Ассистенты держат свет. Тингол, бинт!

– Что?

– Ткань чистую давай! Быстро!

Эльф подал. Дальше Лена работала молча. В голове творилось что-то странное. С одной стороны – шестой год года меда, сто пятьдесят семь протоколов оказания помощи, трижды проваленная, но в итоге сданная хирургия. Она знала, как это делается. Обезболивание, антисептика, бережное иссечение тромбированных узлов, обработка раны, повязка. С другой стороны – дед. Он не ушёл. Он остался у неё в подкорке, и теперь оттуда, как заботливый, но крайне вредный комментатор, выдавал совсем другие инструкции. «Узлы не режь, дура», – бубнил дедов голос где-то на границе слуха. «Срежешь – через месяц новые вырастут. Ты их отваром примочи, календула там, кора дуба, кровохлёбка. И заговор прочитай на убывающую луну».

– Какой заговор? – одними губами спросила Лена.

«Обычный. От геморроя. "Кровь-жила, уймись, боль-тоска, уймись, рана-болячка, закройся". Три раза».

– Это не доказательная медицина, – прошептала Лена.

«А мне плевать», – огрызнулся дед. «Сто лет этим лечил, никто не жаловался».

Эльф смотрел на неё с ужасом.

– Ты... ты слышишь голоса?

– Я консультируюсь с предыдущим руководителем, это нормальная рабочая практика.

– Наставник мёртв!

– Тем ценнее его советы.

В итоге Лена сделала по-своему. То есть – по-врачебному. Она обработала рану отваром лопуха (эльф процедил, ворча, что это бессмысленно), наложила повязку с календулой (дед довольно крякнул) и дала Кузьме выпить полчашки горького настоя из коры дуба и ромашки.

– Пить это три раза в день, – сказала она. – Диета: никакого острого, жареного, копчёного, алкогольного и сидячего образа жизни. Больше двигаться, но без фанатизма.

– Это чего ж есть-то? – ужаснулся Кузьма.

– Каши. Овощи варёные. Мясо постное. И вода, много воды.

Кузьма смотрел на неё так, будто она предложила ему питаться корой с ближайшего дерева.

– А отварчик? – спросил он с надеждой. – Ну тот, зелёненький?

– Никаких отварчиков, – отрезала Лена. – Я серьёзно. Ещё раз придёте с запущенным геморроем – буду лечить операционно. Скальпелем. Без анестезии.

Кузьма побелел, подхватил штаны и испарился быстрее, чем эльф успел открыть рот.

– Он не заплатил, – сказал эльф.

– Заплатит, – отмахнулась Лена. – Завтра придёт с благодарностью и мешком картошки. У нас так в деревне бабки лечились. Всегда картошкой расплачивались.

– Ты не в своей деревне, – напомнил эльф.

– Да, – Лена посмотрела на свои чужие руки, на пучки трав под потолком, на котов, которые уже перебрались с печи на лавку и теперь грели бока на месте только что лежавшего Кузьмы. – Уже поняла.

– Он выздоровеет? – спросил эльф.

Лена подумала.

– Должен, – сказала она. – Если не будет пить свой самогон и не сядет на печь на месяц. Я ему, конечно, не эндоскопию делала, а так… подорожниковый уровень.

– Подорожниковый уровень?

– Это когда не смертельно, значит, вылечим, – пояснила Лена. – Мой личный протокол.

Эльф достал блокнот. Лена вздохнула.

– Записывай, – махнула она рукой. – Всё равно от тебя не отвяжусь.

Эльф записал: «Подорожниковый уровень. Спросить, существует ли уровень "крапивный" и "лопуховый"». Кот на лавке довольно зажмурился. Лена подумала, что, наверное, это всё-таки не самый плохой понедельник в её жизни. Учитывая, что она успела умереть и воскреснуть.