Текст книги "Драконовы кончары (Smocze koncerze) (KG)"
Автор книги: Анджей Савицкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)
Проезжая через ворота крепости, пан Михал размышлял над тем, ну почему у него возникает впечатление, будто бы у него все вышло лучше. Это он должен был отправиться в разведку, потому что и так с ним все будет хорошо. Вчера он начал верить, что ему неслыханно везет. Его ангел-хранитель должен обладать неслыханной силой. Возможно, он даже был архангелом, раз столько раз вытаскивал подопечного из смертельной опасности?
Дороте казалось, что голова сейчас лопнет от боли. Она шла, спотыкаясь и качаясь, иногда приходилось опираться на стены домов. Она не могла собраться с мыслями, ей ужасно хотелось пить, а когда закрывала глаза, то сразу видела кошмарные образы – паукообразные бестии и тысячи трупов. К тому же тип, который нес Йитку, подгонял ее, причем, используя совершенно нелестные определения. Так они прошли сквозь дымящиеся развалины, кладбище домов, в котором ежеминутно из облаков пыли возникал скелет дома, уцелевшая стена с окном, одиноко торчащая кирпичная печная труба или двери, цепляющиеся за каменный косяк.
Бурчащий ругательства, но при всем при этом необычайно красивый мужчина приказал называть себя Талазом, еще он утверждал, что является близким приятелем Папатии. Якобы, именно дервишка уговорила его предоставить помощь по спасению подруг. Словно в тумане Дорота вспоминала, что он вытащил их из сарая, таща и одну, и другую за руки. Потом одновременно закинул обеих себе на спину и, навьюченный таким вот образом, пробежал несколько сотен шагов, пока не обнаружил укрытие в частично завалившемся доме. Он должен был быть просто невероятно сильным, хотя таким не выглядел.
Там они провели два или три часа, заснув, словно убитые, а вот что делал тогда Талаз, сказать было сложно, наверняка следил за округой. Когда он попытался разбудить женщин, только Дорота оказалась настолько в сознании, чтобы устоять на ногах. Йитка спала глубоким опиумным сном, так что силач попросту опять схватил ее себе под мышку. А потом вновь была беготня от одних развалин к другим, по сточным канавам и в туманах пыли между горящими домами. Они старались обходить стороной сцепившиеся в страшном бою отряды, бродили среди трупов и умирающих, все время каким-то чудом не попадая на обезумевших. В конце концов, они добрались в городской район, еще не опустошенный боями. Только Дорота не была в состоянии узнать ни улиц, ни домов, так сильно болела у нее голова.
Наконец они остановились у колодца, и Талаз зачерпнул ведерко воды, чтобы тут же вылить ее себе на голову. Он вытер грязное, покрытое засохшей кровью и нечистотами лицо, и оказалось, что он не просто приятный на вид, но и вообще необыкновенно красив. Рваная и измазанная одежда несколько пятнала его юношескую красоту, тем не менее, выглядел он необычно. Ну а с лежащей без чувств Йиткой на руках, своей нежной красотой они казались чуть ли не персонажами с церковной картины.
Дорота жадно напилась воды из заново наполненного ведра, после чего обрызгала лицо невольницы. Йитка застонала и, наконец, начала приходить в себя. При этом она с гадливостью искривилась и, шипя от боли, схватилась за голову. Дорота знала, что какое-то время девушка не будет способна к самостоятельному мышлению и действию. Зато сама она постепенно начала обретать четкость мыслей, и это несмотря на гадкое самочувствие.
– Что случилось с Папатией? Где ты ее встретил? – спросила она у красавчика.
– Я обнаружил ее подключенную к машине, построенной чужаками, – ответил тот, немного помявшись. – Мне очень жаль, но дервишки уже нет в живых. Мне удалось сделать так, чтобы она не страдала.
Дорота не почувствовала ничего: ни печали, ни сожаления. Похоже, это до сих пор действовал опиум, не допуская в голову нехорошие эмоции. Женщина прищурилась, присматриваясь к мужчине. Откуда-то она его знала, только не мола припомнить – откуда. Наверняка не среди дервишей, так как он совсем не был похож на монаха. Не был он и ее пациентом, хотя бы раз, так как она всех помнила. А может, видела его среди торговцев невольниками?
После краткого отдыха мужчина приказал женщинам подняться и отправляться в дальнейшую дорогу. Дорота уже настолько восстановила силы, что могла придерживать Йитку. Бывшая монашка стонала от боли, но глядела, чем дальше, тем более осмысленно, она даже спросила, каким чудом им удалось сбежать от паукообразных. Аль-хакима шепотом спросила, не знает ли невольница Талаза, не ассоциирует ли она его с товарищем кого-то из пациентов, а может видела его в приюте Папатии. Только Йитка отрицательно покачала головой, говоря, что видит его впервые в жизни.
– Куда мы идем? – спросила Дорота, когда они прошли очередную улочку.
– В Балат, это недалеко отсюда, – ответил мужчина. – У меня там имеется несколько знакомых, в том числе богатый торговец лошадями, который должен мне услугу. Я возьму у него три верховых коня и провиант. Это позволит нам быстро покинуть город. К вечеру мы должны будем добраться до Арнавуткёй, где мы будем в безопасности, по крайней мере, несколько дней. Только это я могу сделать для вас в благодарность за то, что вы заботились о Папатии, а потом вам придется справляться самим.
– Покинуть Стамбул – это, похоже, хорошая идея, – сказала Дорота. – После того, что я здесь видела, хотелось бы быть подальше от всех этих ужасов. Но, с другой стороны, вначале следовало бы исполнить обязательства в отношении властей. Я обязана доложить обо всем, что видела, одному янычарскому офицеру.
– Жаль напрасных усилий, это и так ничего не даст, – мрачно ответил на это Талаз. – Если ты хочешь пожить еще год или два, будет лучше, аль-хакима, если ты попросту выедешь как можно дальше. С твоими способностями и сметкой ты устроишься и на краю света. Поверь мне, янычары не сдержат гибели, твои доклады им ни на что не пригодятся. Через несколько месяцев всего того, что вы знаете, не будет существовать, большинство людей превратится в рабов или послужит строительным материалом для конструирования других живых машин. Империи падут, а землю населят чудовища во главе с нематериальной бестией из объединенных разумов миллиардов существ. Ваша цивилизация послужит фундаментом, а тела – материалом для построения очередной твердыни, одной из тысяч, рассеянных по вселенной.
– У тебя что-то с головой? – буркнула Дорота. – Или ты пророком сделался?
– К сожалению, я ни мудрец, ни одержимый ясновидящий, – вздохнул Талаз и стал массировать виски.
Дорота отпустила Йитку, и девушка тут же сползла по стенке на землю. Тем временем аль-хакима обеими руками схватила рукоять ятагана, воткнутого за пояс мужчины, оперлась ногой о его бедро и вырвала оружие. Талаза это настолько застало врасплох, что он даже не вздрогнул. Он уставил усталый и утомленный взгляд в женщину, равную ему по росту. Дорота подняла клинок, готовая нанести смертельный удар. Ей не мешало, что имеет дело с силачом. Полька была медиком и знала, где в людском теле находятся легко доступные вены и артерии, пересечение которых свалит с ног любого великана. Целилась она в шею, готовая рассечь своего спасителя на куски, если бы только он вздрогнул.
– Откуда ты знаешь Папатию?
– Я многих султанов знаю, так как я султанский лала, – ответил тот.
– Откуда ты взялся в самом сердце вражеского лагеря, и как ты нашел нас там? К тому же еще и вывел, избегая одержимых, которые повсюду просто кишели. Как тебе это удалось? – расспрашивала Дорота.
– Так я же говорю, что являюсь лалой, гвардейцем падишаха, одним из его наилучших шпионов. Я умею красться тихо, словно тень, – без какого-либо замешательства ответил мужчина.
– Меня с детства учили, как справиться в любой ситуации и чувствовать врага еще до того, как появится.
– Не околдовывай меня, – рявкнула Дорота. – Ты клонишь голову набок и прислушиваешься. Думаешь, что я вижу? То же самое делала и Папатия, только ты делаешь это не столь заметно. Она говорила, будто бы слышит их переговоры, понимает мысли чужих. Сила захватчиков поразила ее, и она чуть не превратилась в одержимую, вот почему дервишка могла подглядывать наяву за их видениями, да еще и понимать их. Думаю, ты обладаешь тем же умением. Именно потому ты столь искусно и вывел нас из ловушки, обходя всех чудищ и места столкновений.
– Ты думаешь, будто бы он их шпион? Лала, который изменил султану и служит чужим? – со стоном произнесла Йитка, выпрямляясь и поправляя волосы. – Тогда зачем ему было выводить нас из ада, вместо того, чтобы бросить на корм паукообразным?
– Именно это я и пытаюсь узнать, – рявкнула в ответ Дорота. – Зачем ты нас спас? И кто ты на самом деле? Говори!
Она подняла ятаган повыше, напрягая мышцы. Талаз, который буквально только что выглядел готовым согласиться с судьбой, неожиданно печально усмехнулся.
– Кто я такой? Один из них, – ответил мужчина. – Предводитель захватчиков, соединившийся в единое существо с Талазом Тайяром. Папатия спасла меня в момент измены, я же в знак благодарности поглотил ее душу. Ваша приятельница будет жить во мне, по крайней мере до тех пор, пока я сам буду жить. Это она склонила меня к тому, чтобы спасти вас и обеспечить безопасность. И она все так же шепчет мне на ухо, чтобы я ничего плохого тебе не делал, но рассказал всю правду.
Дорота изумленно захлопала ресницами, но быстро взяла себя в руки. Женщина отступила на шаг, присматриваясь к чужаку.
– Итак, ты околдовал Талаза и пожрал душу моей подруги. А теперь ведешь нас дьявол знает куда и говоришь о наступающем конце света, – резюмировала она.
– Так ты одержимый? – Йитка несколько раз тряхнула головой, пытаясь избавиться от головной боли и шумов. – Зачем вы хотите нас уничтожить?
– Я был одержимым, панна Яначкова, – Талаз грациозно поклонился невольнице. – Меня называли демиургом, и я должен был обеспечить соответствующие условия для прибытия Мультиличности. Так сокращенно мы называем демона с миллиардами душ, который пожрет Землю. Я командовал бесчисленными отрядами его безумцев, которые захватили тела обитателей Стамбула. Но меня предали и осудили на смерть. Папатия спасла меня, и теперь я отдаю ей долг. Вы хотели узнать правду, вот она, пожалуйста. А теперь давайте перейдем к делу. Вскоре в погоню за мной отправится настоящее чудовище, не первый попавшийся одержимый, но исключительно злобное и одаренное разумом змееподобное существо. Это моя недавняя подчиненная – Ясмина. Если я смогу от нее сбежать, то раньше или позднее Мультиличность вышлет за мной отряд для проимки, который, раньше или позжн, меня догонит и жестоко уничтожит, после чего высосет из меня душу и забросит ее в цифровую преисподнюю. Мне бы хотелось оттянуть данный момент и порадоваться телесности. Дышать, есть, смеяться и чувствовать дыхание ветра на лице. Хотя бы несколько дней. Ничего больше я не желаю, и никому больше я не стану делать ничего плохого. А потом уже, страдая в виртуальной бездне от небытия и одиночества, я стану вспоминать эти чудесные минуты. Так что не заставляйте тратить их на ненужную болтовню, к тому же – столь близко от моих преследователей. Давайте добудем лошадей и как можно скорее выедем из города. Каждый потраченный понапрасну миг сокращает наше время и уменьшает мои шансы на то, чтобы избежать погони.
Дорота опустила оружие, но она все еще сомневалась.
– Ты говоришь, что в тебе находятся Талаз и Папатия, что они говорят тебе, что следует делать?
– Где-то так, хотя это и упрощение. Талаз является неотъемлемой частью меня, мы делим одно и то же сознание, хотя я главенствую. Папатия мной была лишь прочитана и запомнена. Она никак не влияет на мои решения, по крайней мере – не непосредственно…
–Ладно, ладно! И так я мало чего из всего этого понимаю, – буркнула Дорота. – В любом случае, раз в тебе сидит верный слуга султана, почему он не пытается хотя бы спасти город? Почему он не отправится к командующим турецкой армией, чтобы выдать им тайны врага? А вдруг удастся удержать уничтожение? Лала обязан хотя бы попытаться спасти город, даже если при этом ему самому суждено погибнуть!
– А ты обязательно хочешь помочь туркам? Какая тебе в этом выгода, аль-хакима? Я тебя хорошо знаю, во всяком случае, тебя знала Папатия. Ты никогда не действуешь по зову сердца и бескорыстно. И вдруг, вместо того, чтобы удирать, ты желаешь защищать империю? – удивился Талаз. – Ты же знаешь, что великий визирь очень пытлив. А ты была там, у самой машины из людских тел. Ты видела самое сердце вражеской крепости. Так что Кара Мустафа будет допрашивать и тебя, причем, не перебирая в средствах, чтобы удостовериться в то, а не лжешь ли ты или чего-то не умалчиваешь. Ты добровольно пойдешь на муки, хотя пытки снятся тебе по ночам с тех пор, как ты сбежала от священной инквизиции? И ты сделаешь это ради добра своей приемной родины? Как-то не хочется мне во все это верить.
Дорота кивнула, признавая его правоту. Она не подумала о том, что может стать жертвой пытливости и страховки визиря. Она не знала Кара Мустафу так же хорошо, как Талаз, предполагая, что тот похож на Шейтана Ибрагима Пашу, ее хорошего приятеля. Пожилой военачальник, пускай суровый и категоричный, был вместе с тем и справедливым и чрезвычайно милостивым к помощникам. Ведь за все, чего она достигла, Дорота должна быть благодарной барскую милость Шейтана. Много лет назад, когда она прибыла в Молдавию в качестве цирюльника и любовницы молдавского купца, на ее пути случайно оказался османский вельможа. Его сын тяжело ошпарился кипящим оливковым маслом и умирал в мучениях. Никто из медиков не был в состоянии спасти ему жизнь или хотя бы особо смягчить его страдания. Когда Дороту вызвали, она не заламывала рук, не стала приказывать закапывать мальчишку в навозной яме, ставить ему пиявки или сдирать покрасневшую кожу. В отмершую плоть она поместила личинки мух, а мальчишку поила маковым молоком, а потом, когда насекомые удалили испорченную ткань, она применила компрессы из трав и успокаивающие мази на основе медвежьего жира. Молодой человек был вылечен, а перед Доротой открылся путь к врачебной карьере и богатству. В тот день, когда сын паши встал с постели, авантюристка из Польши получила титул аль-хакимы, а помимо того, с тех пор в годовщину этого события Шейтан пересылал польке дорогой подарок. Дорота, в свою очередь, относилась к мальчику, как к кому-то вроде крестного сына, и при различных оказиях передавала ему подарки. В последний раз, на его тридцатый день рождения, она подарила ему жеребца, купленного на торге в махалля, в которой они как раз находились.
– Так рассчитывать на милость Кара Мустафы нет смысла? – удостоверилась женщина еще раз.
Талаз отрицательно покачал головой. Почет и богатство аль-хакиму наверняка не ждут. Гордый вельможа, который презирал отурчившихся и бедняков, использует ее и отбросит, словно никому не нужный мусор. Дорота не могла надеяться, будто бы в награду за помощь в борьбе с завоевателями, ей удастся вернуть утраченное состояние.
Дорота вздохнула и отдала ятаган.
– А вот Папатия не колебалась бы и делала бы все, чтобы спасать город, – сказала Йитка.
– Она пожертвовала жизнью, чтобы спасти вас и… меня, – признал лала.
– То есть, мы ей что-то должны, – продолжала все более возбужденная Йитка. – И ее жертва не должна быть напрасной. Мы обязаны рискнуть и сражаться за город. Не можем мы сейчас вот просто так сбежать. Если не хотите, я сама отправлюсь к визирю и расскажу ему все, что видела. Даже если потом с меня должны были бы содрать кожу, чтобы узнать чего-нибудь больше.
– Прекрати, дурочка. Папатии не хотелось бы, чтобы ты позволила содрать с себя кожу, – одернула ее Дорота. – Мы выедем из города вместе с Талазом, отправимся в Эдирне. Наверняка султан сбежал именно туда, ведь это же вторая столица империи. И наверняка туда к нему прибудет Шейтан Ибрагим Паша, а тогда я постараюсь встретиться с ним и все расскажу. А здесь нам нечего делать. Я потеряла состояние, моя карьера развалилась. Здесь меня уже ничего не держит.
– Но я думаю, что… – не сдавалась Йитка.
– Значит не думай! – отрезала Дорота, раздраженная к тому же чудовищным похмельем.
Она уже повернулась, чтобы отправиться в путь, когда на улицу перед ними выбежало несколько оборванцев. Старшему из подростков было, самое большее, лет тринадцать; все они были исхудавшие, с очень смуглой кожей, с черными глазами и волосами. Цыгане из Балата! В этом квартале они проживали множество поколений, занимаясь, в основном, торговлей лошадями и мелким ремесло. Но не все из них приняли веру Пророка, опять же, с турками они ассимилировались в крайне малой степени, образуя замкнутую общность.
Увидав мальчишек, вооруженных ножами и палками, Талаз усмехнулся и сунул ятаган за пояс. Он раскинул руки и вышел им навстречу. Дорота обернулась, услышав топот за спиной. Из закоулка сзади выбежала очередная группа грязных оборванцев. Похоже, пользуясь анархией, охватившей столицу, бедняки пытались подзаработать традиционными методами – грабя и нападая на более слабых.
– Салям. Я приятель короля Юйюна Толстого Как-то раз я стащил его с эшафота, так что он должен мне кровную услугу. Где он? Проведите меня к нему и быстро! – громко заявил Талаз.
– Толстый сбежал из города, забрав табун лошадей и всех жен, – ответил ему самый старший мальчишка. – Теперь город принадлежит мне, а я – новый цыганский король. И я не знаю тебя, турок. Отдавайте золото и еду, и мы вас отпустим.
– У нас нет золота, – сказала Дорота, оглядываясь по сторонам.
Малолетних разбойников было с полтора десятка, и они не поколебались бы зарезать чужаков. Похоже, большая часть цыган выехала, а здесь остались исключительно отверженные.
– Дети, перестаньте немедленно! Мы идем с очень важной миссией. От ее успеха может зависеть само существование нашего мира! – сказала Йитка, раскладывая руки, словно Мадонна с алтаря. – Пропустите нас, сейчас не время играться. Обещаю, что сделаю все возможное, чтобы вас всех побыстрее накормили, а теперь покажите, где мы можем найти конюшню, в которой еще имеются лошади. Ой, парень, похоже, ты ранен. Дай-ка я осмотрю.
И, прежде чем Дорота смогла ее удержать, девушка подошла к самозваному королю и с улыбкой протянула руку к его голове. Талаз положил руку на рукоять ятагана и сделал шаг вперед. Он предчувствовал то, что сейчас должно было случиться – щенку следовало подчеркнуть свое господство над бандой и захваченным районом. И он не мог позволить, чтобы эта мелкая девица относилась к нему, словно к маленькому ребенку. Цыган пырнул ее ножом в живот.
XII
Такого поворота я никак не ожидал. Можно было предполагать, что ближайшее сражение я проведу с преследующими мной воинами вторжения или самой Ясминой, в ее истинной форме. А вместо этого я начал фехтовальный танец, рубя ятаганом грязных, голодных детей. Я вертелся, раздавая удары налево и направо, ступая среди визжащих воришек, словно сама смерть. Противник не был особо подготовленный, но, следует признать, отважный и отчаянный. Цыгане набросились на меня всей кучей, и если бы не танцевально-фехтовальная подготовка и сверхчеловеческая сила, они наверняка бы меня зарезали. Но случилось по-другому.
Каждый рубящий удар рассекал небольшое тельце, лезвие рубило молодые кости без труда. Оружие даже на миг не оставалось в телах убиваемых, позволяя мне сохранять плавность движений и скоростной, убийственный ритм. Раз, два, поворот, три, четыре, обманный удар, оттолкнуть, пять, шесть, поворот и под конец кровавый пируэт, сопровождаемый брызгами крови с клинка. Несколько ударов сердца, и на земле дергалась дюжина тел, в том числе и рассеченный от нижней части живота до самого горла самозваный цыганский король.
Йитка сидела на земле, держась за живот. Она еще сильнее побледнела, но не плакала, не стонала от боли. Аль-хакима сохранила хладнокровие – она тут же содрала с наименее грязного трупа рубаху и свернула ее рулоном. Властным тоном она приказала раненой лечь и подняла ее сорочку, после чего наложила давящую повязку. Ну ладно, только это и можно было сделать с остановкой кровотечения снаружи; не известно было, сколь большие опустошения нож произвел в животе девушки. Если он пробил брюшину, шансы на то, чтобы выжить, были бы ничтожными. И что с того, раз и так этот мир вскоре перестанет существовать, а эти несчастные сделаются рабами или строительным материалом. Может, девушке и повезет, и она не увидит всего этого ужаса?
Я взял ее на руки, и мы двинулись дальше. В этом квартале нам нечего было искать. Необходимо подумать о других способах бегства. Я поглядел на юг и тут же направил свои шаги туда. Дорота вопросительно глянула на меня.
– Порт, – коротко сказал я. – Скорее всего, я сбегу от погони, если выйду в море. Попробую пробраться в Галату, а там перехвачу какое-нибудь судно в Африку.
Все северное побережье, Египет и Судан представляли собой колонии Османской империи. У Талаза и там имелись свои агенты и связи. Несколько точек для зацепки и источник денег, которыми можно будет оплатить экспедицию в глубины Черного Континента. Я сбегу от Мультиличности в дикие места этой громадной и дикой земли. Там я проживу множество лет, даже после полного захвата планеты. Пока меня найдут, могут пройти десятилетия. И телесность я сохраню дольше, чем до сих пор. Стоит попытаться.
– Бегите со мной, – сказал я. – Понимаю, что тебя тянет к своим, на север, но именно он станет следующей целью. Поначалу Мультиличность атакует все крупные городские агломерации, где скапливаются носители, и где инфополе наиболее глубокое. Их она захватит быстрее и эффективнее, чем Стамбул, и построит там подобные машины. Уже не столь импровизированные, зато, наверняка, большие и стойкие. Европа с ее массой городов и городков станет самым подходящим куском. Если же ты хочешь выжить, вместе со мной ты должна бежать в пустыни, где концентрация населения наименьшая или туда, где вообще никто не живет. Африка для этого будет самой подходящей, хотя бы с точки зрения климата и доступности пищи. Туда уничтожение придет только под самый конец.
Аль-хакима мрачно поглядела на меня. Ее топорная, плебейская красота довольно органично сочеталась с грязью, следами крови и сажи на лице. И выглядела она даже довольно привлекательно, конечно, если кому нравится дикость и примитивизм. Словно некая праславянская богиня-воительница, запятнанная кровью жертв. Ну никак не производила она впечатление сметливой и хитрой, скорее уже – сильной и топорной бабы. Странно, но она мне нравилась, причем, не только через воспоминания Папатии. Талаз тоже считал ее кем-то ценным и по-настоящему достойным доверия.
Внезапно женщина схватила меня за плечо и потащила в сторону. а я услыхал это мгновением позднее: стук копыт по брусчатке. Мы как раз проходили мимо дома с вырванными мародерами дверями – Дорота затащила меня как раз в него. Мы заскочили в разграбленное помещение и присели по обеим сторонам от окна. Йитка болезненно вздохнула, но тут же стиснула зубы. Продолжая держать ее на руках, я осторожно выглянул в окно. Оказалось, что по улице неспешно продвигается кавалерийский отряд. Всадники в блестящих панцирях, с наброшенными на лечо леопардовыми шкурами, с черными крыльями из перьев хищных птиц, прикрепленными к седлам – снова гусары! Откуда, демон подери, взялись здесь поляки и чего искали?
– Ты должен ее сильно бояться, – шепнула Дорота.
– Кого? – прошипел я, в первый момент не понимая, о чем женщина говорит. – А, Мультиличности? Ну да, я же видел, как она поглощает целые цивилизации, причем, гораздо более мощные, чем ваша, – сообщил я. – Она совершенно лишена жалости, она словно растущая опухоль, роста которой невозможно сдержать.
– Но ведь опухоль можно вырезать, – ответила аль-хакима. – Такое не всегда удается, иногда организм при этом погибает, но попытаться стоит. Я врач и никогда не сдаюсь, если имеется хотя бы малейший шанс на выздоровление пациента. Ты не можешь ожидать, что я сбегу, оставляя тяжелобольного на верную смерть, к тому же зная, что та же самая болезнь придет и за мной. Так что не следует иметь ко мне претензий…
Она схватилась на ноги и выскочила в окно. Женщина выбежала на дорогу перед поляками, вопя во все горло на их языке и размахивая руками. Я проклял эту стукнутую бабу и осторожно положил Йитку на полу. Когда я выпрямился, несколько гусар соскочило с лошадей и с саблями в руках направилось в дом. Прежде чем я смог вытащить ятаган, они же были внутри. Вел их крепкий и приземистый усатый рыцарь, в левой руке держащий пистолет. Он нацелил его мне в грудь и что-то заорал, явно предупреждая. Еще три вооруженных солдата встало рядом, лезвие сабли одного из них уперлось мне в шею, другой воин схватил меня за запястье руки, держащей ятаган.
Ситуация не была безнадежной, я еще мог с ними сражаться Пинок ногой по пистолету и одновременный уход от сабли. Поворот на пальцах левой ноги, затем потянуть вояку, хватающего меня за руку. После этого можно было пускать в танец свой клинок и – раз-два – вырубить всю эту усатую компашку.
Только я всего этого не сделал. Позволил им разоружить себя и связать. Когда они вытащили меня наружу, я улыбнулся Дороте. А вдруг она была права? А вдруг, вместо того, чтобы удирать, не было бы забавнее попробовать вырезать эту опухоль? Даже если это и ускорит кончину больного?
Пан Михал сопровождал ксендза Лисецкого, утешавшего освобожденных узников. Долгополый на месте составлял список спасенных, а ротмистр указывал им места на повозках. Чтобы поместились все, пришлось им потесниться. Оказалось, что пленных больше, чем ожидалось, к тому же, это не были только лишь военные, взятые в плен турками в ходе последних боев, но еще и женщины и духовные лица, схваченные татарскими отрядами. Пленники находились в различном состоянии, но все они были ужасно изголодавшими и чуть ли не догола ободранными. У нескольких были видны следы побоев, случались и такие, настолько обессилевшие от болезней и голода, что их нужно было выносить из камер. От одного только их вида пан Михал начал скрежетать зубами.
Начальник султанской тюрьмы рассчитывал на солидный бакшиш, а получил только лишь приказ Кара Мустафы, заставляющий его освободить всех без оплаты. Так что он был взбешен и разочарован, вел себя невежливо, и даже при всех пнул одного из спотыкающихся пленников. Пан Михал подскочил к турку и, прежде чем янычары успели отреагировать, схватил его за руку и втиснул ему в ладонь кошель, наполненный монетами. Их он получил от Гнинского, который верно считал, что в империи, если не совать налево и направо взяток, невозможно рассчитывать хоть что-то устроить нормальным образом. Тяжесть золота и вправду подействовала. Хотя это и не был целый сундук дукатов, чиновник мгновенно успокоился. Он лишь болезненно вздохнул и ушел в свои помещения.
Освобожденные плакали от счастья и целовали руки ксендзу, вешались и на шею ротмистру, прижимаясь к нему, словно к найденному спустя много лет брату или сыну. Пан Михал сносил это со стоическим спокойствием, ведь сам он тоже побывал в турецком плену и знал, что это означает. Большинство из этих людей не рассчитывало на то, что когда-нибудь обретет волю, они своими глазами видели, как пленники умирают от голода или пыток. К тому же, несколько последних дней стражники пугали их, что бросят их на съедение одержимым. Так что, ничего удивительного, что когда они увидели польских воинов в самом сердце всего этого кошмара, многие из них совершенно расклеились.
В конце концов, на повозки погрузили, как посчитал Лисецкий, сто девятнадцать человек, и пан Михал дал знак к отъезду. Ворота распахнулись, и небольшой караван покинул Семибашенную Крепость, провожаемый хмурыми взглядами стражников, которым пришлось остаться ни с чем.
– Ну что, пан ксендз доволен нашим походом? – панцирный подъехал к Лисецкому, утешающему одного из бывших заключенных.
– Господа Бога стану благодарить в молитвах, даже благодарственную мессу проведу, – кивнул головой монах-цистерцианец. – Много достойных мужей спасли мы от галер, ведь со дня на день их должны были приковать к веслам, а если бы такая беда случилась, мы бы их не нашли. Вот погляди, мил'с'дарь, вот тот ничем неприметный мужчина – это отец Будзановский, приходский священник с Подолии, а рядом сидит ксендз Мрочковский, доминиканец. На той же самой повозке майор артиллерии Посадовсий, поручик рейтар Фогель, господа Белецкий и Грыльф. Все они выдающиеся христиане!
– Ну а те женщины? – пан Михал указал на последнюю повозку.
– Сплошные шляхтянки. Деревенских девок, уведенных в ясырь, сразу же продали на рынке и развезли по всей империи. А этих, благородно рожденных, держали вместе в надежде на щедрый выкуп. Нам посчастливилось, что мы освободили их даром.
– Не так уже и даром. За них мы заплатили кровью. Ведь это же после нашего боя с одержимыми визирь подарил пленных Гнинскому, – заметил пан Михал.
Ксендз пренебрег трудами военных, небрежно пожав плечами, и сконцентрировался на беседе с одним из освобожденных священников. Пан Михал выдвинулся во главу каравана, догоняя турка-проводника.. Гвардеец, держащий в руке бунчук, явно не был таким же разговорчивым, как Абдул Ага, говоря по чести, он не обменялся с поляками ни единым словом, хотя панцирный и заговаривал с ним по-турецки. Он спесиво молчал, пялясь перед собой и сконцентрировавшись на том, чтобы надлежащим образом держать символ власти визиря. Так что ротмистру пришлось удовлетвориться осмотром округи.
Их ожидало где-то четверть часа поездки через безлюдную, поскольку располагавшуюся достаточно близко от места сражений махаллю. Пан Михал с любопытством поглядывал в улицы, ведущие на север, один раз на другом конце он даже заметил перемещавшийся отряд пехотинцев. Но пушки уже замолчали, точно так же, как мушкетные залпы и перекатывающиеся хоральные окрики и стук барбанов. Лишь время от времени были слышны переворачивающие внутренности басовые рыки и грохот валящихся зданий. Небо все так же затягивали дымы пожаров, а в ноздри бил отвратительный запах горящих людских останков.
То ли турки наконец-то подавили одержимых, и теперь шли лишь стычки с оставшимися в живых, либо в сражении случился перерыв и временное перемирие. Так или иначе, но отсутствие звуков, заставлявших стынуть кровь в жилах, приносило облегчение и успокаивало. Оно давало надежду на то, что вскоре кошмар закончится.
– Кис-кис-кис, – позвал пан Михал сидящего на невысокой стене кота.
Животное, понятное дело, никак не отреагировало, зато рядом с ним появились еще два. Один из них мяукнул с прекрасно понимаемой претензией. Естественно, никто ничейных котов не подкармливал, что должно было их раздражать, они ведь привыкли к регулярным перекусам, устраиваемых для них богобоязненными мусульманами. Ротмистр покачал головой – в Польше подобная разнузданность была бы невозможной. Да, правда, многие баловали своих собак, но котов? Всего лишь клубки шерсти, хватающие вредителей.
