Текст книги "Клуб космонавтики (СИ)"

Автор книги: Андрей Звягин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)

Глава 2 Происшествия с живыми памятниками

«Последний звонок» начался с задержкой – опаздывал кто-то из руководства завода.

Время тянулось неспешно. Быстрое оно, только когда идут каникулы. На заасфальтированной спортплощадке перед желтым трехэтажным зданием школы шеренгой в виде буквы "П" выстроились ученики всех классов с первого по десятый. Между двух фонарей морщился ветром красный транспарант с надписью "До свидания".

Из репродукторов звучали песни про школу, написанные будто для дошкольников. Учителя нервничали и переминались с ноги на ногу. На заборе, столбах, деревьях, футбольных воротах виднелись ленты и воздушные шарики.

Особенно шарики. Виднелись. Виднелись – не то слово. Рябили в глазах. Куда ни посмотри, там шарики. Все вокруг радостно заболело ветрянкой. А потом из-за шариков случилось вот что.

Завхоз дядя Петя занимался шариконадувательством при помощи легкого газа из баллона и передавал шарики для повешения слесарю дяде Коле. Постепенно у того над головой возникла их целая гроздь, огромная и разноцветная. Привязанные к ним нитки-ленты дядя Коля для удобства наматывал на руку. Физику он учил давно и недооценил коварно накапливающуюся подъемную силу, поэтому через некоторое время неожиданно для себя поднялся в воздух, готовый лететь куда-то далеко-далеко.

К счастью, его схватили и привязали длинной веревкой за ногу к скамейке. Избавление от лишних шариков отложили на потом, так как наконец зазвучали торжественные речи, во время которых положено стоять в шеренге, а не мешать слесарям возноситься на небо, из-за чего дядя Коля все мероприятие провисел в паре метров над землей.

…Первым взял слово директор школы Авангард Аполлонович, маленький, толстенький и строгий, в этом году ему исполнилось шестьдесят пять.

Я буду краток, соврал Авангард Аполлонович и целую вечность рассказывал о том, как прекрасно все учились, каких достигли успехов и насколько тяжело ему расставаться с выпускниками, но оставить их на второй год он, увы, не смог, а в конце сообщил, что передает микрофон начальнику областного отдела образования Рэму Максимовичу, который, к сожалению, существует в единственном экземпляре (от такой шутки учителя содрогнулись), везде успеть не в состоянии и поэтому прислал свою голограмму, она сейчас и выступит, поаплодируем ей, товарищи.

На табуретку положили проектор, и из него, как джин из бутылки, явился призрачный Рэм Максимович, сначала метров пятнадцати в высоту и с громоподобным голосом, но затем большого начальника уменьшили до человеческого размера и говорить он стал тише.

Однако и очеловеченный Рэм Максимович ничего нового не поведал. Улыбался, напутствовал, желал удачи, а потом под аплодисменты струйкой дыма залез обратно.

Дальше у микрофона возник немолодой, высокий и взъерошенный главный технолог завода "живых памятников" Эдуард Данилович и по толпе пронесся тяжелый вздох. Вздохнули все, даже первоклашки и висящий в воздухе дядя Коля. Эдуарда Даниловича мы знали, он приезжал в школу на праздники и всегда говорил долго, с удовольствием, ни на что не обращая внимания. Его просят о минутной речи – он не замолкает полчаса.

Эдуард Данилович обожал свою работу. Как сказал кто-то, "отдавал ей себя целиком". Наверное, оттого и женат никогда не был.

Ходили слухи, что территорию завода он не покидает и дома не появляется уже лет десять. Бродит ночами по цехам, как привидение. С памятниками разговаривает. Улыбается, глядя, как в медных чанах оживляющая жидкость варится и булькает. В это легко поверить, взгляд у него действительно безумный. Хотя, может, у всех технологов такие глаза, с другими на эту должность не назначают. У обычных технологов – слегка безумные, у старших – совсем, а у главных – как у Эдуарда Даниловича. Имей достоевский Родион Раскольников такие глаза, его арестовали бы на первой странице.

Поздравив выпускников с окончанием школы, а невыпускников – с ее продолжением через три месяца, которые пробегут так стремительно, что и не заметите, Эдуард Данилович привычно перешел к рассказу о заводе.

Я старался не слушать, хотя сквозь старание кое-что доносилось.

"За истекший период улыбчивость памятников вождям мировой революции возросла на семнадцать процентов, мудрость во взгляде – на восемнадцать, амплитуда помахивания рукой – на целых двадцать два", "изделий с браком выпущено всего три процента, и они без разговоров отправились на переработку", "жалоб на неподобающее поведение продукции почти не поступало".

И так далее. Казалось, что он не остановится никогда, но неожиданно наступил финал, оказавшийся, увы, полуфиналом.

– А теперь, дорогие дети, разрешите сообщить, что завод решил сделать вам подарок. Не надо благодарности! Мы привезли нашу новую разработку – памятник первому руководителю советского государства Владимиру Ильичу Ленину первого класса девятнадцать дробь тридцать четыре дробь шесть бис в кепке. Как вы знаете, памятники первого класса умеют не только улыбаться, но и говорить! Поэтому он сейчас не спеша расскажет об актуальных проблемах современности, о том, что волнует нашу молодежь, например, о нравственном кризисе в капиталистических странах и особенностях построения социализма на африканском континенте. Ура, так сказать!

Эдуард Данилович указал на стоявший около школы черный "рафик", из которого как по сигналу выскочили четыре грузчика. Они распахнули заднюю дверь и выгрузили на тележку увесистую статую белого цвета.

Ленин. Первый вождь, как его еще называют. Ни с кем не спутаешь даже издалека. Трехметровый, то есть увеличенный масштабом два к одному. В кепке, смотрит с прищуром и руки в карманы засунул, но пока не двигается. Спит.

Обливаясь потом, грузчики привезли Ильича на середину площадки, достали полевой телефон, прикрепили электроды к ленинской голове, и, покрутив рукоять, вывели памятник из спячки. Он вздрогнул и огляделся вокруг.

– Владимир Ильич, скажите что-нибудь юному поколению, – с благоговением попросил Эдуард Данилович.

Памятник секунду подумал, затем вытянул вперед руки со скрюченными пальцами и произнес:

– Ыыыыыыыыы!

И замер.

Над площадкой повисла тишина, которая в книгах называется "зловещей". Стало слышно, как шелестит листва на деревьях. А потом кто-то негромко сказал "ой". Выразил общую мысль.

Первым опомнился Авангард Аполлонович. Он схватил лежащий на столе колокольчик и потряс им около микрофона.

– Праздник окончен, быстро покидаем территорию.

Паники не было, но разбежались все стремительно. И дети, и родители, и учителя. Завхоз убегал, держа веревку, на другом конце которой за ним летел дядя Коля.

На площадке остались только грузчики, они принесли из машины сеть и осторожно подходили к памятнику, примеряясь, чтоб получше ее набросить, и Эдуард Данилович. Он сидел за столом, обхватив руками голову и ничего не замечая вокруг. Мне его стало очень жаль.

2

Все это может показаться забавным, но опасность существовала. От сломавшихся памятников можно ожидать чего угодно. А ломаются они частенько.

Прошлым летом что-то перемкнуло в голове у памятника Ленину перед воротами на нашу фабрику, и он убежал. Памятник был третьего класса, который и ходить не должен уметь, а случилось вон чего. Настоящий позор.

Контроль за качеством вроде и строжайший, но монументальная психология – предмет сложный и малоизученный.

Убежал памятник в лес, он там в двух шагах. Далеко не ушел, поблизости от проходной обосновался. Выглядывал из-за деревьев, утром и вечером к людям подходил, что с завода шли или на завод.

Страшно, конечно. Пять метров роста в Ильиче, не одну тонну весит, и чего хочет – неясно. Лицо у него изменилось, стало хитрым, заговорщицким. Высунется юрко из кустов – и обратно в чащу, как к себе домой. Быстро освоился! А еще он выл ночами на луну и смеялся сатанинским смехом.

Неделю не могли решить, что делать. В министерство о происшествии доложили, да только там попросили разобраться своими силами. Но как тут разберешься? Хотели Ленина сетями забросать и связать (обычно со взбунтовавшимися памятниками так поступают), однако в лесу это тяжело оказалось. Уходил Ильич, прорывался сквозь ряды загонщиков, красные флажки на него не действовали, не ему их бояться. Пришлось поимку отложить.

А люди уже роптать начали, нервничать. Рабочие с забора кольев понадергали и без них ни шагу.

Потом на совещании заводского руководства кто-то сказал, что если капиталистический журналист проберется и снимет на пленку, как рабочие от вождя мирового пролетариата дубьем отмахиваются, то не монументы мы будем лепить в Москве, а на Колыме снеговиков.

Руководство представило, перепугалось, и нашло выход. Срочно пригласили работника зоопарка с ружьем, которое усыпляющими шприцами стреляет. Приехал он и пальнул в Ильича слоновьей дозой. Аккуратно, чтоб не повредить, чуть ниже спины. Схватился памятник рассерженно за филей, потом вздохнул, лег поудобнее на землю и захрапел. Подействовало снотворное!

Очистили вождя, подкрасили, и обратно на постамент водрузили. Колют успокоительное раз в неделю, и теперь все хорошо. Грустный Ильич занят тем, для чего он стране и нужен – улыбаться и покачивать приветственно рукой.

Вокруг лодыжки у него железное кольцо, и цепь от кольца в бетон постамента вмурована, чтоб не убежал вторично Ленин, он теперь навеки под подозрением.

Так и не узнали, отчего побег случился. В оживляющей жидкости есть ДНК вождя, чей светлый образ запечатлен в камне, поэтому характер памятника от характера человека должен отличатся не слишком, может, с этим связано.

Ленин на цепи – редкость. Зато памятники второму вождю, Сталину, без нее не бывают вообще – очень крут товарищ был при жизни, и они это переняли. Не понравишься им – уноси ноги. Так что только на привязи!

Отношения к Сталину я не понимаю. Говорят, что он велик, поднял страну и все такое, но говорят как-то стыдливо, глядя в сторону. Хочется все-таки разобраться. Если он плохой человек – так и скажите, и памятники ему перестаньте сооружать, если нет – чего стесняться?

Насколько мне известно, раньше был целый культ Сталина. Он даже считался как бы не человеком, а божеством, вроде тех, в которых верили туземцы в Полинезии двести лет назад. Но потом, когда он умер, культ личности развенчали (не бог, дескать), тело из мавзолея переселили на менее престижное место, и все его памятники на склад отправили. А потом тех, кто его развенчивал, в свою очередь развенчали и памятники Сталину тихонько понесли обратно.

Ночью в основном. Застенчиво. Утром жители старого московского дома проснутся, глаза протрут, потянутся, выглянут на улицу – а там, батюшки, Сталин! Стоит, смотрит в окна, ухмыляется. Что, не ждали, взглядом говорит.

Со многими памятниками сложно. В прошлом году, весной, меня и все четвертые классы школы принимали в пионеры. Нас повезли за город, там около каменной стелы огромный бюст кого-то из революционеров в традиционном виде – половинка туловища без рук-ног и голова. Но голова живая! И размером побольше бычьей будет. Круглая, лысая, улыбается, бровями играет, зубами щелкает. Кокетничает.

А шея – длинная. Не худая, но гибкая и опасно длинная. Наклоняться вперед может, причем довольно далеко. Я что-то такое видел в передаче "Клуб кинопутешественников". Там черепаху на реке Амазонке показывали. Ее два крупных дяди к земле прижимали, а третий к ейной морде швабру поднес. Осторожно так, пугливо, и пугливо не напрасно, потому что голова у черепахи вдруг на метр вылетела – шея будто телескопической удочкой оказалась – и деревяшку пополам перекусила, аж щепки полетели.

Но у черепахи голова маленькая, куда ей до героя революции. Тот не то что швабру, человека пережует.

А идти к бюсту необходимо. Если не поднять перед ним руку в пионерском салюте и не прокричать клятву, пионером не станешь. Такова процедура. Отказаться немыслимо. Никто никогда не отказывался, пионерами были все. Десять лет исполнилось – ступай в пионеры. Как в армию в восемнадцать и в пенсионеры в шестьдесят.

Поэтому наши учителя и нервничали. Боялись, что школьник излишне приблизится. Биография у революционера была странновата, и памятнику странности передались сполна.

Мелом очертили круг, за который переступать нельзя. Классная руководительница стояла сбоку и шипела на нас, как кошка, когда мы по очереди к бюсту подходили. Мол, стой, ни шагу вперед, и глаза круглострашные делала.

А голова в это время мило моргала, улыбалась, словно зазывала к себе. Но зубы, правда, у головы острые, как бы подпиленные. То ли памятник с ошибками выпустили, то ли и впрямь клыки помогали бороться с врагами молодой советской республики.

Любой памятник иногда на людей необъяснимо реагирует. Вроде стоит безмятежно, думает о чем-то (он ведь на самом деле не живой, скорее, полуживой), а как кто-нибудь подойдет, из каменных фантазий в реальность возвращается и начинает глазеть на человека. Того и гляди, сядет на корточки и руку к нему протянет. Особенно нервно памятники смотрят на женщин и пионеров. Почему – наука молчит. Много толстых диссертаций написано, но ответа нет по-прежнему.

Поэтому все памятники предварительно испытывают.

Женщинами и пионерами.

Но, поскольку детьми рисковать нельзя, да и в целях экономии (зарплату-то испытателям платить надо), женщин и пионеров совмещают в одном лице, и лицо это – тетя Маша, соседка, я о ней уже рассказывал. Героическую профессию она себе выбрала.

Свежесделанный памятник привозят в гулкий пустой ангар и ставят перед комиссией, состоящей из серьезных дядей с листами бумаги, карандашами и требовательными взглядами. Повяжет тетя Маша себе пионерский галстук, покурит, перекрестится, и несет в виде эксперимента цветы к подножию, готовая в любую секунду убежать без оглядки.

Если памятник спокойно отнесется к такому, значит, его ничем не пробить. Может стоять в самых многолюдных местах. Самолеты в экстремальных режимах испытывают, в тех, в которых они никогда не окажутся, ну и здесь аналогично.

Пару раз памятники все-таки ловили тетю Машу, хорошо, что только за подол успевали схватиться. Платье слетало и трофеем у них в лапах оставалась, но никто не смеялся. Все понимали, что заняты важным государственным делом.

Глава 3 Пломбир, «художники», нападение чайного гриба

1

Праздничная линейка, получается, закончилась рано. Мы (то есть я, Глеб и Артем), сели на лавочку в сквере (он тут единственный, рядом со зданием администрации), и стали думать, чем заняться.

Развлечений в нашем распоряжении немного. Можно пойти поиграть в футбол – рядом с лесом футбольное поле с настоящими воротами, не с уменьшиными, как возле школы. Оно не заасфальтировано, так что падать не страшно. Мы там зимой на утоптанном снегу играли. Зимой – особенно весело! И не холодно, домой приходили к ужасу мам насквозь мокрые.

Еще можно залезть на чердак. Он заброшен и прикрыт на замок, но мы сделали ключи и оборудовали секретную комнату. О ней, кроме нас, не знает никто.

И вдруг Глеб как ни в чем не бывало:

– В киоск с мороженым сегодня пломбир з-завезли.

Мы с Артемом уставились на него. Сначала возмущенно – как он мог молчать про это! – а потом, вздохнув, уже спокойно. Глеб – он такой, запросто не вспомнит о самом главном.

Пломбир…

Ничего вкуснее не существует. Шоколадки, глазированные сырки, конфеты, привезенные папой Артема из Америки – все бледнеют по сравнению с пломбиром. Советский пломбир – самый-самый! Жаль, мало его выпускают, и причина этого загадочна. Памятников уйма, а пломбира мало. Недавно заработал новый цех по производству героев революции… а нельзя вместо них выпускать пломбир? Вот такие мысли в голову лезут. Вслух я их не произношу. Понимаю, что могу навлечь неприятности.

Сдается мне, что в Америке всякие забастовки и демонстрации лишь потому, что населению не хватает пломбира. Идет, допустим, толпа, бьет витрины сама не зная зачем, и лучше не водометами ее поливать, а выкатить на дорогу фуру с пломбиром и бесплатно его раздать митингующим. Все, граждане вмиг успокоятся. Нет в Америке мороженого – пусть у нас оборудование для производства купят.

2

Надо спешить – прознают люди о пломбире и разберут в два счета. Не мы одни его обожаем. Вся страна этим занимается.

Мороженое в киоске продают постоянно. Но только молочное или фруктовое по десять копеек. Фруктовое мне не нравится совсем – кислое, хотя Глеб и Артем его лопают с удовольствием, молочное…. какое-то оно никакое. В стакан молока насыпь ложку сахара и в холодильник поставь, выйдет не хуже. Сливочное гораздо вкуснее, но появляется нечасто, и стоит пятнадцать копеек. А пломбир – целых двадцать (пару лет назад – девятнадцать). Обычно его продают раз в неделю и разбирают за час. Сегодня еще не раскупили наверное потому, что весь район утром был на "последнем звонке".

Мы примчались к киоску. Так и есть – четыре ценника за мутным стеклом, четвертый – главный, двадцатикопеечный. Внутри киоска продавщица тетя Аня, похожая на белое толстенькое привидение. Очереди нет, но скоро будет.

– У меня десять копеек, – сказал Артем, – мама дала на фруктовое. Нам нужно еще пятьдесят. Побежали к бабе Оле, она выручит.

Баба Оля – его бабушка, мама Артеминого папы. Она живет рядом, в соседнем доме (у нас, в принципе, все дома соседние).

3

Прибежали. Артем изо всех сил нажал кнопку звонка, а потом принялся колотить в дверь, пока та не открылась.

Вот она, бабушка Оля. Маленькая, сухонькая и добрая. Не знаю, как объяснить, что за версту заметна главная черта ее характера и внешности. В книгах показывают это какими-нибудь намеками, улыбкой, взглядом, а тут будто и нет ничего, но посмотришь и понимаешь – она очень-очень добрая, и неважно, какие у нее глаза и есть ли очки на носу.

Она всегда радовалась нашему приходу. Обедами кормила, а чтоб без денег отпустить – такого почти не бывало. Раньше она с Артемом часто сидела, растила его наравне с родителями, но не баловала, не разрешала все на свете, как бабушки обычно делают, вот что удивительно.

Когда-то баба Оля жила в Подмосковье, в Иваново, и работала ткачом. Грамот, вымпелов и прочих наград у нее – стены можно в два слоя обвесить, и еще на потолок останется.

Увидела она нас, а мы красные, взъерошенные, бегом на пятый этаж неслись, и даже испугалась.

– Что случилось?!

Артем замахал руками.

– Ба, дай срочно пятьдесят копеек, в киоск пломбир завезли.

Бабушка облегченно выдохнула.

– Сейчас! – сказала она и ушла за деньгами на кухню.

Квартира у нее однокомнатная и безумно чистая. Блестит так, словно пыль внутрь и не попадала никогда.

А еще баба Оля гадает на картах. Соседкам, таким же бабушкам. Бесплатно, разумеется. Карты у нее особенные. Не те, какими до революции пользовались, а наши, советские. Нарисованы похоже, но названия другие. Например, вместо валета – полковник, дамы – генеральша, король по-новому называется маршал, туз – секретарь какого-то важного комитета.

Она говорила, что в далекие времена ее молодости за гадание могли с работы уволить, а то и в тюрьму посадить. Боролись с антинаучными взглядами. Но, как сказал один большой милицейский начальник, попросив ее погадать, антинаучными являются только старые карты, а тут никаких валетов и королей, поэтому скажи, женщина, ждет ли меня в этом году повышение.

О серьезном бабушка гадает редко. Большей частью о бытовых мелочах, и ошибается не чаще, чем в половине случаев. Для предсказывания будущего результат великолепный. Появится к праздникам в магазине дефицитный товар, отключат на ремонт горячую воду – без карт не разберешься.

В придачу у нее есть красные стеариновые свечи и хрустальный шар, в котором видится тайное. Шар величиной с кулак, в своей недавней прошлой жизни он был одной из висюлек чешской хрустальной люстры.

Эти люстры – вещи дорогие, дефицитные и модные. И огромные! Гора из кусочков хрусталя над головой. Шариков, треугольничков, ромбиков. Висят, переливаются. Заденешь рукой – час звенеть будут. Слышал от деда, что чешская люстра считается хорошей, если она площадью не меньше четверти потолка и свисает настолько, что человек может стоять под ней, лишь наклонив голову. Не очень удобно, зато очень престижно.

Много бабушек и тетей помоложе хотят, чтоб им погадали. Секрет популярности бабы Оли в том, что она никогда не обещает плохого. У всех все будет замечательно! И воду дадут, и сапоги импортные в магазин прискачут, и зарплату непременно прибавят. Добрая баба Оля, ей будущего не жалко. Поэтому все довольны, расходятся со счастливыми улыбками по квартирам. Произойдет обещанное или нет – уже и не важно.

Кстати, вспомнил смешной случай. Выращивала баба Оля в трехлитровой банке на кухонном подоконнике чайный гриб. Рос он превосходно, не по дням, а по часам, и однажды в полночь вылез из банки, сожрал печенье на столе и решительно пополз в бабушкину спальню. К счастью, баба Оля проснулась и шваброй с перепугу раздробила его на шевелящиеся кусочки, которые потом собрала и смыла в раковину. Теперь она нервничает, когда Артем говорит, что в канализации остатки гриба могут превратиться во что-то совсем большое и страшное.

Тут мои воспоминания прервались. Бабушка вернулась с деньгами для внука.

– Тебе взять? – спросил Артем.

– Нет, не надо, я мороженое не очень. Пусть купит тот, кто его любит!

4

Прыгая через несколько ступенек, мы сбежали вниз, на первый этаж, распахнули дверь и оказались на улице.

Я люблю открывать дверь подъезда в солнечные дни. Внутри дома темно, прохладно и зелено, как в загадочной пещере, а снаружи солнце, и можно представить, что за тобой гонятся одетые в шкуры троглодиты, вот-вот поймают, но ты спасаешься в последний момент, выскакиваешь на улицу, и дальше они за тобой не бегут, потому что боятся света.

Но сегодня вышло иначе. Опасность таилась не в подъезде. Те, кто встретил нас снаружи, света не боялись. И милиции тоже.

– Художники, – прошептал Артем.

5

Имена у них необычные. Первого звали Виленом (переделанное "В.И. Ленин"), второго – Владленом (Владимир Ленин), а третий носил сложное имя, образованное из первых букв фамилий известных исторических личностей – Маркса, Энгельса, опять-таки Ленина, и для полного комплекта еще и Сталина – Мэлс.

Им было лет по пятнадцать, и они с трудом учились в девятом классе нашей школы.

Вилен – худой, длинный и хитрый, он у них считался главным, Владлен – рыхлый и настолько коротко стриженный, что почти лысый, Мэлс – невысокий, ниже Владлена, но весь в мышцах. Он регулярно ходил в качалку и таскал гири-штанги. Его лицо, мысли и речь были очень простыми.

У Вилена имелась куча родственников, большая часть которых сидела в тюрьме, и он говорил, что когда закончит школу, понаделает себе татуировок. Владлена воспитывала бабушка (что случилось с его родителями, не знаю), а у Мэлса папа и мама работали в магазине. Мама – продавщицей, папа – мясником, поэтому Мэлс носил дорогие импортные вещи. Всем известно, что советские мясники зарабатывают куда больше советских инженеров.

Однако он вместе с Виленом и Владленом целыми днями слонялся по району иотнимал деньги у школьников. При этом неизменно таскал с собой маленький кассетный магнитофон с тюремным репертуаром.

Управы на эту троицу не находилось никакой. Они стояли на учете, родителей Вилена и Мэлса вместе с Владленовой бабушкой постоянно вызывали в школу, но все без пользы. Плюс ко всему в милицию на них никто не жаловался, потому что жаловаться стыдно, да и действовали они хитро, почти не нарушая законов.

Мы столкнулись с ними у самого киоска. Они, наверное, узнали о появлении пломбира, и подстерегали жертву, как аллигаторы у переправы.

– Ой, кого мы видим! – вскричал Вилен, подняв к небу руки, – вот так встреча!

– За мороженым пришли, – хмуро сообщил Владлен.

– Гыгы, – осклабился Мэлс.

– Деньги у них есть! – сказал Вилен, – думаете, вы их заработали? – это он уже нам.

– Нет, не заработали, – ответил за нас Владлен, – они за свою жизнь ни дня не работали.

– Паразитируют, как буржуи до революции. И совесть их не мучает. Но ничего не сделаешь. Пойдемте, оставим их наедине с незаслуженным пломбиром… Ой, а что это у нашего друга? – Вилен театрально уставился на неизвестно откуда появившуюся в руках Мэлса пластмассовую баночку.

– Зеленка, – констатировал Владлен.

– Гыгыгы! – Мэлс начал отвинчивать крышку.

– Вы только посмотрите, несчастные дети все в царапинах! Поэтому Мэлс хочет намазать их зеленкой! Раскрасить! Целиком! С головы до ног! Чтоб не получилось заражение крови! Даже если они будут сопротивляться! Маленькие дети не понимают опасности!

– Мы попробуем остановить его, – буркнул Владлен, – но не за просто так.

– Несомненно, наш труд должен справедливо оплачиваться. Мэлс вон какой здоровый! В нем силы, как у четверых. Вы явились за пломбиром, значит у вас есть шестьдесят копеек. Есть? Или пусть красит?

– Есть, – со злостью ответили мы.

6

…Они всегда так делают. Изображают спектакль с твоим участием, и если не захочешь стать зеленым, придется отдать деньги. Считают, что милиция не поможет, ведь по карманам никто не лазит. Из-за зеленки их и прозвали "художниками". Мы им уже несколько раз попадались.

Когда наши монетки оказались у них, Мэлс от радости включил магнитофон, и оттуда захрипели странные слова – "плыви ты наша лодочка блатная, куда тебя течением несет, а воровская жизнь – она такая: от тюрьмы ничто нас не спасет".

– Прекрасная музыка, – расчувствовался Вилен. – Сколько мудрости в нескольких строках. Доживу ли я до того дня, когда они зазвучат по первому каналу телевизора?

Потом посерьезнел, доигрывая роль.

– Я добр, поэтому хочу сообщить нечто важное. Мы давно за вами приглядываем, и хотим сказать, что вы вступили не на тот путь! Вы – отщепенцы! Сами по себе, вдали от коллектива! До добра это не доведет, поверьте мне!

7

…Из-за леса медленно поднялась туча. Пушечным ударом прокатился гром. Страшный, тяжелый, безжалостный, он разорвал воздух на клочки и улетел вдаль. Небо стало черным, ветер начал угрюмо трепать листву. Застучали первые капли дождя и принесли сырой холод.

Но на самом деле мы сидели на лавочке, светило солнце и погода была замечательная. Грозу и бурю пришлось нафантазировать.

Примерно так я однажды написал сочинение о природе. Сказали написать – я и написал. Быстро, почти не задумываясь. Учительница проверяла тетради во время урока, и, дойдя до моей, сняла очки, протерла, снова надела, и так еще пару раз, пока читала. Поставила пятерку, но возле оценки стояла надпись "ой". Что это значит, понятия не имею. С тех пор я в плохом настроении часто выдумываю что-нибудь книжными фразами. Хотя без особой пользы.

Когда на душе мрачно, хочется, чтоб мир вокруг соответствовал, а сегодня он просто смеется надо мной.

8

Читать я научился рано.

Когда мне было три года, мама открывала букварь и говорила:

– Вот буква "А". Аааа. Треугольник с палочкой посередине. Покажи, где еще буква "а"?

И я по просьбе мамы тыкал пальцем туда, где был нарисован этот самый треугольник. Не догадывалась она, что я уже знаю не только эту букву, но и все остальные, вплоть до мягкого знака, но сообщить о своих знаниях стесняюсь.

Мы тогда жили не здесь, а на другом краю Москвы, в общежитии, поэтому папа и мама возвращались с завода совсем поздно, забирая меня из детского садика, когда уже темнело и хотелось спать. Так что родителей, можно сказать, я видел только по выходным. Да и то папа почти все субботы полдня опять был на работе.

В садике воспитатели с нами не сидели. Очень уж много нас, не успеешь к каждому. И так едва удавалось следить, чтобы дети никуда не залезли и оттуда не попадали.

И мы весь день существовали сами по себе. Когда не спали и не ели, то играли во что-нибудь. Я обычно играл один. В моем распоряжении были кубики, машинки, солдатики и множество книг. Большей частью старых и потертых, но из них ловко строились башни, пещеры, крепости, а еще выяснилось, что книги можно читать.

До того как я, сидя вечером в одиночестве у подножия огромного детсадовского шкафа, прочитал первое слово, затем неожиданно предложение, и потом целую страницу, буквы мне показывали всего несколько раз, и никто не думал, что я их запомню, а тем более смогу соединить в слова. Однако получилось именно так, причем все произошло само собой, без усилий. Чудеса, и только.

Когда я закрывал глаза, буквы и слова становились живыми существами с другой планеты. Кто-то напоминал паука, кто-то кляксу, кто-то грустный, а кто-то веселый, смеялся и пританцовывал. Слова сами научат себя читать, надо лишь подружиться с ними.

Я подружился. И долго сохранял дружбу в тайне. И от воспитателей, и от родителей. От всего мира.

Говорить к тому времени я, разумеется, умел, но говорил мало. Не больше остальных, хотя и не меньше. В детском садике болтать не с кем, а дома папа с мамой уставшие, завтра им снова вставать ни свет ни заря и путешествовать на завод сквозь огромную Москву.

Поэтому я почти всегда молчал. Но иногда родители спрашивали меня, как что называется – окно, кровать, дверь. Однажды отец указал пальцем на холодильник, подмигнул маме и хитро произнес:

– Ну-ка, сынок, что это?

И я не спеша ответил:

– Хо-ло-диль-ник.

А о том, что надпись на табличке сбоку гласила "Холодильник бытовой компрессионный "ЗИЛ – 63", не сказал.

Родители очень радовались. Какой умный сын растет! Папа вспоминал, мог ли он выговорить в моем возрасте это трудное слово и понял, что нет, ведь холодильников в те времена советская промышленность почти не выпускала.

Так вот, где-то в три года мне надоело по просьбе мамы выискивать буквы. Надоело – и все. Упрямым я был уже тогда, и в один прекрасный день в ответ на предложение поискать в тексте "кружочек" (буковку "о"), я быстро и недовольно прочитал вслух десяток – другой слов, в которых находилась эта самая "о".

Мама уронила букварь и долго смотрела на меня. Затем и папа что-то уронил и глядел на меня тоже долго и неподвижно. Глазами большими-пребольшими. Так долго, что я расплакался и родители кинулись меня успокаивать.

Потом было совсем неинтересно. Они открывали передо мной взрослые книги, расстилали газеты, и просили почитать "вот тут", "там" и "в самом низу". Папа сидел красный и раз за разом повторял "не может быть". Естественно, почти ничего из написанного я не понимал. Узнав об этом, родители облегченно переглянулись, но все же спустя пару дней отвели к психологу.

Психолог, солидно небритый дяденька в белом халате на протяжении часа безуспешно пытался со мной поговорить, а затем, отчаявшись, сказал, что "нарушений нет, но в школе ему будет скучно".

9

И он оказался прав. В школе мне действительно невесело. Точные науки я не люблю, а книг по неточным перечитал больше, чем положено и старшеклассникам. А что касается литературы, то грустнее вообще не придумаешь. В этом году зимой меня даже вызывали к директору. Учительница (не та, что ставила пятерку за описание природы), пожаловалась, что я демонстративно скучаю на уроке. Хорошо, что вскоре ее перевели в другой класс. Не знаю, злая она или просто тупая. Обычно злость и тупость присутствуют в человеке одновременно. Да, было скучно, но я это не показывал никак. Что ей померещилось, непонятно.