Текст книги "Клуб космонавтики (СИ)"

Автор книги: Андрей Звягин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

Река течет под Москвой. Другая, не из тех, что всем известны, то даже не реки, а так, ручьи.

Ее вода черная, непрозрачная и безымянная. Если попробовать ловить рыбу, то не будет никакой уверенности, что эта рыба не поймает тебя. Впадает река в подземное море. Его никто не видел, но говорят, что оно есть, и обитает в нем огромное чудовище, человекокальмар. Сейчас спит на дне, но как проснется, мало человечеству не покажется. Всплывет, вынырнет около Кремля, и начнется темная глубоководная эпоха.

Но не оно тут самое страшное! Вылитый тысячами москвичей в раковину и соединившийся под землей в огромную мыслящую колонию чайный гриб – вот монстр преисподней. Людей ненавидит, и это объяснимо. Еда обычно не любит того, кто ее ест. Посидите неподвижно с полчаса, наблюдая за чайным грибом в банке на вашей кухне, и увидите, с какой злобой он смотрит на вас.

Каждый кусочек чайного гриба из канализации просачивался в пещеры, к своим. Вырос гриб до многометровых размеров, обзавелся пастью, щупальцами и презрением к человечеству. Рассказать, как он выглядит, сложно. Тот, кто не видел гигантский чайный гриб, вряд ли может представить себе его страшную, отвратительную внешность.

Продолжал он копить силы и злость, но не повезло ему – нашли его катакомбные ученые, облили спиртом и сожгли в тяжком бою.

Граждане, чайный гриб не то, что он кажется! Вы или не заводите его, или доедайте целиком, не то однажды поменяетесь с ним местами!

После этой схватки начальник и подал в отставку. Увидел на своей коже следы присосок чайногрибных щупалец и дезертировал на более спокойную работу. Без сектантов, крокодилов и грибов.

Заменил его дед, но ненадолго. После рождения ребенка бросил ради него опасные приключения и устроился мастером на тихий завод живых памятников.

Все, я спать.

6

Нет! Никакого сна. Не отпускает мысль, что расскажи я это незнакомому человеку, он бы решил, что дед просто хвастается. Выдумал все, кроме крокодилов, потому что о них подозревает вся Москва.

Так вот, однажды дядя Саша во время занятий в Клубе задумчиво посмотрел на нас (в тот день пришли только мы втроем), и спросил у меня:

– А ты знаешь, кто твой дед?

Я от неожиданности лишь помотал головой. Дедушка умер всего пару месяцев назад, и от разговора стало неуютно.

– Он – легенда, – сказал дядя Саша. – Он говорил что-нибудь о своей жизни?

Мало, ответил я. Дед не любил рассказывать о себе, хотя я с друзьями постоянно об этом его упрашивал. Мол, потом, как будет настроение. Но знаю, что он где только не был. И в московских катакомбах, и в пустыне, и на кораблях.

Тогда слушайте, произнес дядя Саша.

И рассказал нам о бескрайней монгольской пустыне, где нет теней, а жители иссушены солнцем настолько, что напоминают мумии; растущие из песка деревья сочатся ядом, а под их корнями чернеют логова огромных варанов – пожирателей верблюдов, где твари, похожие на увеличенных в миллион раз муравьиных львов копают ямы, из которых человеку не выбраться, на горизонте сверкают предательские миражи, а пыльные вихри ведут себя так, будто они – живые существа.

…Автомобиль, на котором ехал дед и его товарищ – молодой ученый Николай, налетел на спрятавшуюся в песке скалу и перевернулся. Им не осталось ничего другого, кроме как идти пешком десятки километров до ближайшего поселка.

Через три дня на них напал синий песчаный червь – тот, о котором местные боятся даже думать. Ядовитый и обжигающий ультрафиолетом.

Дед убил его. Получил страшные ожоги, но убил, разрубив на шевелящиеся куски.

Никто до деда не убивал синего песчаного червя.

Чудовище успело лишь оцарапать Николая клыками, но и этого хватило, чтобы он потерял сознание. Дед потащил его на руках, но скоро Николай умер. Глаза закрылись, сердце перестало биться.

Но дед отказался бросить его. Посмотрел на полуденное безжалостное небо и сказал "нет".

И понес тело. Увязая ногами в песке и потеряв счет времени.

Но все-таки добрался до людей.

А потом, спустя месяц, уже после того, как вышел из больницы, он узнал, что Николай жив, и даже закончил лечиться раньше него.

Наверное, небо услышало дедово "нет" и вернуло человеку жизнь. Испугалось?

…Николай отказался встречаться с дедом. Увидел что-то в мире мертвых и сказал, что зря дед его вытащил, нарушив естественный ход вещей. А затем бросил науку и ушел в монастырь. Препятствий ему никто не чинил.

7

Я сплю.

8

Нет, не сплю! Понимаю, что если бы меня сейчас кто-то слушал, то уже бы сказал "на сегодня хватит". Но мне не хватит! Мало!

Дед еще и плавал, вернее, "ходил в плавание", как сердито утверждают моряки. И на торговых кораблях, и на исследовательских. И чего только не видел!

Огромных птиц, кружащихся над морем, чтобы поохотиться на акул, морского змея, такого же, как на древней картинке, с гривой спутанных волос и страшной пастью, русалок, подплывших ночью к кораблю и смеющихся над людьми, грозовые молнии, бившие в воду с такой силой, что она вскипала, хищных летучих рыб, проносящихся над палубой в надежде схватить кого-нибудь из матросов, чудовищную медузу размером в несколько футбольных полей, поймавшую километровыми щупальцами невнимательного кита.

Дед опускался в водолазном костюме на дно океана к ушедшему под воду древнему городу и чувствовал странные взгляды из черных глазниц-окон высоченных зданий, пережил нападение гигантского кальмара, почти утащившего корабль под воду и штиль, который принес тишину, жуткую и безумную, наделившую любой звук эхом, едва не утонул в огромном водовороте, подстерегающем корабли у мыса Горн, выброшенный ночью за борт волной где-то посреди Индийского океана, дед, пока его не нашли, провел несколько дней на панцире мертвой морской черепахи… я заснул или нет?

9

Утром я, как ни странно, оказался выспавшимся. Воспоминания о дедовых приключениях заменили мне сны. Почему бы и нет – ведь они такие же удивительные. А может, даже удивительнее, потому что случились наяву, не в самой благоприятной для удивительного среде.

В общем, я бодро встал с дивана, умылся-позавтракал и побежал вниз, причем не побежал, а попрыгал – схватившись рукой за перила, одним прыжком оставлял за спиной целый лестничный пролет.

Умею я прыгать, умею. Умею и люблю. Получаю удовольствие от того, что получается.

Во дворе меня встретила веснушчатая физиономия Артема, аналогично моей демонстрирующая все признаки довольной выспанности, а вот спустившийся через минуту Глеб выглядел выспавшимся не очень. Он пришел с красно-опухшими глазами, всколочено-непричесанный и молчаливо несчастный. Мы с Артемом решили это как бы не заметить, но потом взгляд упал на Глебовы сандалии, красноречиво грязные, не такие, какими они были вчера вечером.

– Гулял во сне, пока мама на заводе дежурила? – спросил Артем, хотя все было ясно и так.

Глеб помолчал и шмыгнул носом.

– Д-да.

– Может, сказать ей? – продолжил Артем.

– Н-нет.

Он закрыл глаза, будто что-то вспоминая.

– П-пойдем играть в х-хоккей.

И мы отправились на чердак.

День перед отъездом начался так себе. Мы давно знали, что Глеб, оставаясь ночью один, иногда бродит лунатиком по двору, а потом из-за этого очень расстраивается, но все равно. Когда кому-то плохо, а ты не можешь ему помочь, то чувствуешь себя виноватым, хотя ты совершенно не виноват.

…В хоккей мы играли почти целый день (с перерывом на обед). Играли по-честному, ни капельки не поддаваясь Глебу, хорошо понимая, что наша жалость ему не нужна и от нее будет только хуже.

Через один хоккейный час Глеб уже потихоньку заулыбался, через два его глаза перестали быть красными, через три его волосы чудесным образом пригладились и Глеб перестал напоминать выбравшегося из чулана интеллигентного домовенка. К обеду Глеб уже совсем превратился в самого себя, и побыл им еще пару часов… но потом его лицо опять стало мрачнеть, глаза – краснеть, а волосы обратно распричесываться.

– Что с тобой? – как бы вскользь поинтересовался я.

– Н-ничего. Ид-дем на улицу. Н-надоело играть.

Мы с Артемом быстро посмотрели друг на друга.

– А там куда? – спросил Артем.

– Д-давайте сх-ходим на ст-троительную площадку.

Это еще зачем? Стройплощадка – место, где мы запускаем клубные ракеты. Но сейчас ракет у нас нет. А без них там делать нечего, разве что куличи из песка лепить!

Ладно, пошли.

10

Ходьбы до пустыря две минуты, из них первая по дороге, а вторая уже по земле и песку, чумазых от ночного дождя. Но мы не неженки, правда? Если есть смысл в преодолении препятствий, то мы их преодолеем, чего бы это не стоило. Сейчас, правда, в ходьбе по грязи никакого смысла не наблюдается.

– Ну и? – спросил Артем у Глеба, когда мы подошли к пустырю.

– К-когда в прошлый раз здесь был, кое-что заметил, – сказал Глеб и направился к торчащей из земли одинокой бетонной плите. Немного не дойдя до нее, он наклонился и разгреб песок ногой.

Под тонким, явно насыпанным для маскировки слоем песка обнаружился деревянный люк, а под ним – черная бездна подвала.

– Ниче себе, – протянул Артем. – А почему мы раньше тут не были?

– Н-не знал о подвале, в-видел только кусочек люка и не д-догадался, что тут.

…Мы сходили домой за фонариками и отправились под землю за приключениями.

Спустились по железной лестнице не особенно глубоко – метров на сорок-пятьдесят. Земные глубины остались недостижимы, но коридор повел нас дальше, не особо собираясь заканчиваться, а через минуту расширился, будто захотел стать не подвалом, а пещерой, и у него получилось. А еще у него получилось вызвать у меня нервную дрожь и пугающие предчувствия.

После расширения коридор свернул налево и мы увидели, что там, в загадочной дали, светит фонарь. Хорошо так светит, ярко, прям как уличный, хотя у нас уличные фонари светят неярко, а то и не светят вообще.

Я, конечно, обрадовался, но радость была нерадостной. Фонарь означал, что под землей что-то происходит… но будет ли происходящее нам радо? Или будет, но эта радость окажется трогательной радостью людоеда, увидевшего, что еда сама пожаловала в гости?

Нехорошие предчувствия набросились на меня с утроенной энергией. Но я понял, что если сейчас предложу отступить и меня послушают, мне придется иметь дело с разочарованным любопытством и риторическим вопросом "я что, струсил?", а эта парочка еще зловреднее.

Поэтому я натравил любопытство на страх, и пока они между собой грызлись, разглядел в конце коридора гигантскую кучу всевозможного металлического мусора,

Мы подошли к ней метров на десять и остановились под криво торчащей из далекого потолка круглой лампой.

Тишина. Людей не видать.

– П-подвал использовался под свалку. Вс-се ясно. Идем обратно, – сказал Глеб.

– Давай быстренько глянем, что тут лежит, – ответил Артем.

– М-может, все-таки уйдем? – попросил Глеб, – к-как бы чего не вышло.

Глеб, в отличии от меня, не побоялся признаться в том, что ему страшно.

– Боишься – уходи, – отрезал Артем.

Но кто уйдет после такой фразы?

Поэтому мы подошли к куче вплотную.

Однако ничего заслуживающего внимания не увидели.

Ржавые автомобильные цилиндры, аккумуляторы, шестеренки, железные бочки, пустые огнетушители, парочка пустых черепов древних роботов… ни о чем, короче. Немного заинтриговал маленький дирижаблик у потолка. Что он тут забыл, непонятно. Кто-то оставил его непривязанным, поэтому он взлетел и уткнулся в земляной свод. Впрочем, такие игрушки обычно делают радиоуправляемыми. Придавить кнопку на пульте, и они вернутся к руке хозяина.

Глеба дирижабль почему-то очень расстроил. Чуть ли не слезы появились.

– П-пожалуйста, идем отсюда!

– А что там, – Артем совершенно не обратил на его слова внимания, обошел мусорную кучу и присвистнул. Я подбежал к нему и понял, что свистел он правильно. Свистеть было от чего.

На обратной стороне я увидел стол, на нем слесарные тиски, а рядом соединенные проводами аккумуляторы и раскрытый чемодан с полевым набором инструментов. Кто-то сюда недавно заходил.

– Интересно, – сказал я.

И тут внутри мусорной кучи что-то заскрежетало, вниз посыпались шурупы, гайки, куски проволоки, и наружу выполз робот.

Я таких никогда не встречал.

Он был похож на человека. Или нет. Точно не знаю.

Огромная проржавевшая голова. Полный зубов рот – от уха до уха. Две худые длиннющие руки, а туловище… От него осталась только часть. Будто огромная рыбина откусила ноги и половину живота, из которого теперь торчали искрящиеся провода.

Робот, вращая глазами и разинув пасть, быстро полз к нам. Точно не затем, чтобы поздороваться.

– Назад! – закричал Артем, и мы кинулись в темноту.

Отбежали метров на пятьдесят и оглянулись. Робот замер у подножия мусорной кучи и смотрел нам вслед. Потом он взобрался на вершину, еще раз повернул голову и скрылся.

– Его кто-то собирал из отходов, – пробормотал я, поежившись. – Но зачем?

– П-пошли наверх! – Глеб уже почти умолял.

– Хм, – задумался Артем. – Мы-то уйдем, а если сюда еще кто-нибудь заглянет и попадется ему?

Не ждал я от него таких слов. Удивил меня Артем. Хулиган хулиганом, а сердце у него доброе и благородное. Какой необычный образ – благородный хулиган, ну почему его не используют в литературе.

– Можно заманить робота в ловушку, – предложил Артем.

Страх снова обнял меня своими холодными лапищами, но я вспомнил, что вообще-то как бы на полном серьезе собирался в космос, а трусов туда не берут. Не знаю, о чем вспоминали Глеб с Артемом, но, так или иначе, мы осторожно подкрались к подножию свалки, отыскали несколько прорезиненных веревок (их часто используют на заводах), и сделали две большие петли.

Мы положили их на землю, привязав другие концы к торчащим из земли колышкам.

Я и Глеб взялись за веревки, а Артем пошел звать робота. Долго кричать не пришлось – он выглянул из-за кучи и хищно бросился за Артемом.

Не посмотрел робот на пол, а зря. Угодил руками, как и задумывалось, сразу в обе петли, тут же нами затянутые. Мы обмотали веревки вокруг колышков, и повисло механическое страшилище, как муха в паутине – ни влево ему, ни вправо, ни вперед, ни назад. Порычал он, подергался, и затих, даже глаза закрыл.

И тут возник вопрос – что дальше? Прикончить с безопасного расстояния? Роботы, в принципе, неживые, особенно такие примитивные. Они ничего не чувствуют и ни о чем не переживают. Но вот так, хладнокровно…

Артем шагнул к роботу.

– Эй…

Он не двигался. Артем подошел еще, уже почти вплотную.

– Эй…

И тут работ рванулся вперед, насколько позволили веревки. Артем отшатнулся, упал, но откатился в сторону, и вовремя – страшные зубы клацнули там, где он только что был.

Робот понял, что ничего не вышло, и в бешенстве забился на привязи. Ревел, дергался, стучал зубами… ужас.

Артем, побледневший и посуровевший, встал с пола, демонстративно не спеша отряхнулся, поднял какой-то железный ломик и ткнул им робота в глаз. Мы с Глебом отвернулись и только услышали, как полетели искры и заскрежетали в агонии железные челюсти.

…Оказавшись на поверхности, мы закрыли люк и засыпали его песком, решив, что пока сохраним находку в тайне. Затем молча вернулись во двор, раз за разом прокручивая в голове случившееся под землей, а потом увидели, что на пустырь проехала строительная техника – огромный бульдозер, огромный дорожный каток, и несколько огромных самосвалов со щебенкой. Мы кинулись за ними, потому что опять стало жутко интересно. Площадка заброшена уже несколько лет, и вдруг такое.

Строители, суетливые дяди в разноцветных касках, обошли площадку, потом залезли в свои машины, и до наступления темноты несколько раз проехались по пустырю бульдозером, засыпали его щебенкой и утрамбовали катком. Подвал стал замурован, как погребальная камера древнего египетского царя.

Да, вовремя мы вылезли.

Потрясенные тем, что могло нас ожидать, мы распрощались и отправились по домам.

11

…Если задуматься, все не так уж и странно. Ну да, огромный подвал. Но ведь и здание тут должно было стоять огромное! А здания растут не только вверх, у них, как у деревьев, есть корневая система, и эти корни – подвалы. Делаются подвалы раньше стен, потому что так копать удобнее. Зачем свалка? Хранить запчасти на всякий случай, и чтоб не мокли снаружи. Робот? Над землей их полно, поэтому один мог и под ней оказаться. Дядя Боря – Кулибин, если надо, в гараже за два часа и две бутылки водки тебе его спаяет. Роботы обычно добрые, но поменять местами парочку проводов в голове, и вся доброта в прошлое улетучится. Для охраны самое оно. Иногда смотришь на кондукторов, и полное впечатление, что у них тоже черепные проводочки набекрень.

Получается, кто-то знавший о подземной свалке решил организовать подпольную мастерскую. Причем, не нарушая закон, ведь поблизости никаких заборов, шлагбаумов и табличек "проход воспрещен".

Вот и объяснение, опускающее таинственный подвал с небес на землю. Так что даже секретное метро под нашими домами гораздо удивительнее, хотя и оно не удивительно вовсе.

С этими мыслями я уснул.

ЧАСТЬ 2 Пионерский лагерь Глава 15 «Все лучшее – детям»

1

Утром в девять возле школы стояли пять автобусов с надписями "Осторожно, дети", хотя чего нас бояться, похожий на цыпленка желтый милицейский автомобиль и толпа из школьников, учителей, пап, мам и двух гаишников. Все бегали, кричали и резвились. То есть школьники резвились, а родители нет, они сверяли список. Даже гаишники не резвились, а молча ждали около своей смешной машины сигнала отправления. Нас троих, как мы и решили в ходе долгих дипломатических переговоров, провожала только мама Глеба. Чемоданы мы принесли самостоятельно.

Исходя из своего жизненного опыта я могу твердо сказать, что список – такая вещь, которая никогда не сходится. Вот и сейчас не сходилась. Ехать нельзя, потому что кто-то опаздывал, кто-то пошел не к тому автобусу, а кто-то ждал поодаль, не понимая, что надо подойти и отметиться.

Погода была замечательная. Ни облачка, одно лишь солнце, теплое и приветливое, еще не жаркое, а если присмотреться, можно было заметить и луну, ненадолго задержавшуюся на утреннем небе.

А на земле в это время мальчишки швырялись камнями в фонарный столб, девчонки скакали через натянутые резиночки, кто-то с кем-то едва не подрался, четверо с нашего класса обсуждали погоны гаишников… и еще много чего происходило. Шумело, кричало, подпрыгивало.

Я, Глеб и Артем стояли в стороне. Это получилось само собой, и, признаюсь, получается часто. Можно, конечно, пойти сыграть в "выбивалу" – поуворачиваться от брошенного мяча и покидаться им в своих одноклассников… но игра началась без нас и без нас продолжалась. Частенько выходило так, что между нами и остальными будто нарисована мелом черта – перешагнуть ее нетрудно, но что-то останавливает. Ладно, подождем здесь, в тени деревьев.

К половине десятого на горизонте появился директор Авангард Аполлонович, издалека взглянул на толпу, затем подошел и громко сказал, чтоб все немедленно ехали, невзирая ни на какие списки, потому что к школе неумолимо приближается главный технолог Эдуард Данилович, желая выступить с напутственной речью, а еще он кого-то с собой везет, догадайтесь, кого и зачем. Поэтому эвакуироваться надо быстро, иначе я ни за что не отвечаю. Опоздавшие могут добраться до лагеря самостоятельно, у кого нет машины, у того благодаря советской власти есть автобусы и электрички.

Угроза возымела действие. Все мгновенно забежали в автобусы, оставив за окном суровоодинокую фигуру Авангарда Аполлоновича. Он скрестил на груди руки, поднял подбородок и выглядел как капитан, не желающий покидать корабль.

Ехали мы долго и в противоположную от Москвы сторону. Впереди машина ГАИ, следом автобус, в котором сидели мы трое и мама Глеба, а дальше еще четыре автобуса.

Я заметил интересную деталь – автобусные двери оказались из резины. Водители, когда в салон набивается много народа, часто говорят "не висите на подножках, выйдите, у меня автобус не резиновый". И чтоб они так не говорили, автобусы модернизировали. Пока только двери, а потом, наверно, и остальное будет резиновым. Вместимость сразу улучшится и водители вынужденно замолкнут.

Но сейчас мы ехали в полупустом салоне. Никто не стоял, все сидели на сиденьях (знаю, что так говорить неправильно), сложив чемоданы горой на задней площадке.

Началась поездка традиционно скучно. Мимо обыкновенно-надоевших домов, деревьев, остановок и автомобилей. Трасса ровная и заасфальтированная, почти без ухабов, на которых автобус весело и шумно подпрыгивал.

Зато как прекрасно стало дальше! Дорога пошла проселочная, и на ней ям великое множество. Мы не мечтали о таком даже в самых сокровенных фантазиях. Молодцы строители!

Просто класс. Большую часть пути мы не сидели, а висели в воздухе, ведь автобус непрерывно скакал на выбоинах. Ба-бах – и ты взлетаешь, держишься за поручень над спинкой сиденья впереди и кричишь от восторга. Потом приземляешься, но только на секунду, ведь впереди новая потрясающая яма, над которой ты опять летишь, да так, что ноги оказываются выше головы и ты делаешь стойку на руках, как олимпийский гимнаст.

Артем взлетал совсем высоко, потому что он легкий, и орал совсем громко, потому ему так хотелось. После одного бугра-трамплина, когда приземление автобуса заняло целую вечность, во время которой мы парили в невесомости, Артем не выдержал и гордо завопил:

– Эту дорогу делал мой папа!!!

Дети кричали от счастья, а родители ойкали. Им, родителям, недоступно наслаждение дорогой. Гром ударов колес о землю их пугает.

2

Но все когда-то заканчивается, и проселочное путешествие – тоже. Вновь объявился грустно-гладкий асфальт. Мы хотели приуныть, но передумали, решив, что впереди еще будут развлечения и что нехорошо похорошевшая дорога означает недалекий пионерский лагерь.

И оказались правы. Скоро наш автобус жизнерадостно проехал огромные ворота под полукруглой аркой с надписью "Пионерский лагерь "Юный романтик" имени И.В. Мичурина" и мы организованно выгрузились на большой усыпанной камешками площадке, где уже стояли другие автобусы и легковые автомобили.

3

Сейчас я нарушу последовательность повествования и расскажу о лагере целиком. Так, как я бы его описал, прожив в нем неделю и почти все узнав, а не как в некоторых книгах, где главный герой, попав на новое место, куда-то идет, что-то видит, говорит "ух, ты", рассказывает о нем, потом идет дальше, снова что-то видит и снова говорит "ух, ты" или "какой ужас" и опять делится впечатлениями.

Это долго, сложно, и можно самому запутаться. Лучше я забегу вперед, как нередко поступали многие великие и полувеликие писатели.

…Лагерь находится в лесу. От стройно-высоченных сосен и дубов его отделяет забор из металлической сетки-рабицы и дорога, по которой мы приехали – узкая асфальтовая полоска на земле, над которой смыкаются кроны деревьев.

С другой стороны лагеря – река. Немаленькая, шириной в полкилометра, с лодками, прогулочными корабликами и даже огромными баржами, доверху засыпанными углем, щебенкой или чем-то еще. Баржи нечасты и обитают вдали от берега, на боках носят надоевшие имена тех, чьи памятники рождаются у нас на заводе, но волны поднимают отличные, далеко на берег заползающие.

В центре лагеря – трехэтажное здание под названием "администрация" с пионерской комнатой, кабинетом директора и прочими кабинетами. Оно из круглых бревен, выглядит новеньким и блестящим, особенно после дождя. Крышу сделали из железа и зеленой краски, получилось красиво. Ну а чтоб не было красиво сверх меры, над входом, как халаты на вешалке, повесили разнообразные флаги (один из них – СССР), и светящийся крупнобуквенный лозунг "Все лучшее – детям".

Если меня, когда вырасту, против воли назначат директором пионерского лагеря, я поснимаю все флаги и лозунги. Порядочный человек всегда отдаст детям самое лучшее, даже я сквозь мысленные слезы вручу пломбир тому, кто младше меня, поэтому говорить об этом нет смысла никакого.

А дед так и называл лозунги "напоминалками". Как бумажки, которые папа магнитом к холодильнику прицеплял (отец у меня малость рассеянный). На холодильнике – "Купить кефир", на фасаде дома – "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" Один к одному. Купить, выпить, и соединиться с кем-то. Но именно этот лозунг не для папы. Он все-таки инженер и считается интеллигентом, а наука учит, что физические явления необратимы, и сделать обратно из интеллигента пролетария нельзя, как нельзя запихнуть прокрученное мясо тем же путем в мясорубку.

Хотя можно! Около нашей пивной постоянно отирается несколько бывших инженеров, выглядящих как бездомные лондонские рабочие девятнадцатого века с иллюстрации школьного учебника истории, главы об ужасах капитализма.

…Однажды вечером дед заглянул на кухню к отцу, а тот опять весь в своих чертежах, напряженный и сосредоточенный. Верхний свет погашен, одна настольная лампа горит, да с соседнего здания слова "Скоро коммунизм" красного цвета добавляют. Подошел дед и негромко, но тревожно, как в фильмах про революцию:

– Сын! Ты слышал новости?!

И тень дедова на стене зловеще скрючилась, и занавески сквозняком колыхнулись.

Папа испуганно поднял голову.

– Что случилось?!

А у деда лицо – будто привидение встретил. Через мгновение и у отца такое же стало.

– Что, скажи!

Дед еще помолчал, ткнул пальцем в окно и папе на ухо драматическим шепотом:

– Пишут, что скоро коммунизм!!!

Отец побледнел, стукнул ладонью по столу и скривился на захохотавшего деда:

– Да ну тебя с твоими шуточками!

…Хорошо хоть памятников вождям в лагере нет. Ни одного. Ни живого, ни мертвого. Хм, в городе памятники я и не замечал, а тут увидел их скульптурное отсутствие и обрадовался. Говорят, чтоб понять, насколько для тебя что-то важно, его нужно потерять, а здесь наоборот – потерять, чтобы узнать, как оно тебе надоело.

Странная она какая-то, наука психология. Все у нее вверх тормашками. Логика в ней не работает.

Хотя не совсем нет памятников, я ошибся. Есть пионерская аллея, которая ведет от администрации к столовой, и вдоль нее полсотни гипсово-трехметровых пионеров на тумбах между деревьев выстроились. Чередуются они: дерево – пионер, дерево – пионер, пионер – дерево. Кто-то с горном, кто-то с флагом, кто-то – девушка с веслом. Вроде одна из скульптур немного живая, но какая именно, забыли. Она в любом случае живая не слишком, давно не шевелится, однако цепями за ноги приковали все статуи до единой. Иногда лучше перестраховаться.

А вообще необычно видеть памятники не вождям, а кому-то другому. Каким-то безымянным пионерам, которые и не существовали наверное никогда, а просто вылепились с картинки. Если б памятники Ленину на аллее стояли, тогда понятно. Ну а что, идешь вечером по дорожке, уже почти стемнело, а вдоль нее один Ленин, другой, третий, девятый… И с горном можно их, и с веслом. Ленин с веслом – разве плохо? Почему малоизвестной гипсовой девице можно носить с собой весло, а вождю мирового пролетариата – нет?

Строители лагеря могли бы поучиться у своих ленинградских коллег, поставивших на городском вокзале самый оригинальный памятник Ленину из всех. Ильич перед революцией приехал в страну в пломбированном товарном вагоне, вот его-то памятником и сделали. Вагон с неоткрывающимися дверями, если кто не понял. На робкие вопросы иностранных туристов "а где сам Ленин?" экскурсовод гордо отвечает – "внутри!"

Правду говорит, потому что внутри вагона – живой памятник вождю. Приложив ухо слышишь, как он там ходит и о чем-то сам с собой разговаривает. Памятники, даже сильно живые, все-таки не люди, изоляцию от общества спокойнее переносят, не бьются о стены, не истерят "выпустите меня сию же секунду".

И в одном из районов Москвы память Ильичу творчески переработали – в монументе открыли опорный пункт милиции. Памятник не живой, огромный и пустотелый, внутри свободного места предостаточно. Поэтому и засели в голове вождя участковые, сквозь глаза-иллюминаторы за порядком приглядывают.

А теперь из Москвы и Ленинграда возвращаемся обратно.

4

Перед администрацией заасфальтирован большой кусок земли для проведения линеек и прочих построений, на его краю – столб наподобие фонарного, только выше и с металлическим тросиком для скрипучего поднятия флага.

Еще в лагере есть несколько одноэтажных белокирпичных зеленокрышных зданий, они называются корпусами. Довольно больших, сверху выглядят, как плоские коробки. В первом кинотеатр, в другом столовая, в третьем проходят различные кружки, например, вышивания для девочек, выпиливания лобзиком для мальчиков и шахматного для всех – наверное, потому, что на него никто не ходит (на те два, впрочем, тоже никто не ходит). В четвертом еще что-то и то же самое в пятом, а в шестом, самом дальнем и поцарапанном временем, разместились склад и прачечная, из трубы которой постоянно поднимается то белый, то черный дым.

Также есть два футбольных поля с вытоптанной травой. Одно большое, размером с настоящее, и второе, поменьше, там можно устраивать встречи пять-на-пять. Неподалеку волейбольная площадка, на которой играют в основном в пионербол (это такой волейбол, где мяч не отбивают, а ловят), и самое главное – пляж. То, ради чего все сюда и ехали.

Он песчаный, громадный, метров триста длинной, огорожен в реке сетью. Около него – заходящий глубоко в воду причал с лодками и катамаранами. И те, и другие детям не положены, но для купания можно брать маленькие резинонадувные лодочки, матрасы и подушки. Плавать и бултыхаться с них в воду очень удобно.

Река отделена от лагеря железным забором, чтоб никто из детей, убежав ночью из спальни, не добрался бы до воды и не утонул, а потом не всплыл в виде зомби и не топил других убежавших, которые тоже станут зомби-утопленниками, и так до бесконечности. Воспитательные сети подстерегают повсюду.

Домики, в которых нас поселили, мне приглянулись. Не новые, но после ремонта, и они близко к реке, спрятались за деревьями от администрации.

Деревянные, двухэтажные, из покрашенных в зеленый цвет досок. Жалко, из обычных досок, не круглых, ведь тогда бы домики напоминали избушку бабы Яги – река по весне разливается, и поэтому они стоят на полутораметровых сваях, точь-в-точь как на куриных лапах.

Крыши треугольные, а под ними – мрачные чердаки. Запертые, но это исправимо. Наверняка там хранятся древние сокровища, а то и парочка скелетов, потому что сокровищ без скелетов не бывает. Короче, наши цели ясны, задачи определены, скоро примемся за работу.

Комнаты в домиках разные. Мы поселились в самой маленькой, как раз для троих и предназначенной. Кроме нас – никого, и это здорово, а то попался бы какой зануда, да еще и не один. В двух соседних живут уже по шестеро. Глеб обрадовался больше всех, хотя виду не показал. Ему с незнакомыми тяжко.