Текст книги "Клуб космонавтики (СИ)"

Автор книги: Андрей Звягин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)

Глава 28 «Международная панорама»

1

…Открывая дверь в квартиру, я подумал, что все-таки стоит рассказать родителям о камне и художниках. Вдруг поверят. Попробовать ведь можно.

Вечером, как всегда, кто-то на кухне, кто-то перед телевизором. Из кухни раздавался звон кастрюль, а не шуршание чертежей, значит, там мама. Ну да, точно – папа в комнате неспешно рвал старые газеты на туалетную бумагу. Рядом на диване лежали ножницы, потому что фотки руководителей коммунистической партии в этом случае полагалось вырезать.

Телевизор показывал интересное, я даже пожалел, что не вернулся пораньше. Путешествие в пещеру Крубера – самую глубокодлинную пещеру на Земле! Советские ученые героически ушли вниз на тысячи километров и останавливаться не собирались. Еды не хватало, гигантские черви враждебно шипели из темноты, гигантские светящиеся скорпионы преграждали путь, размахивая ядовитыми хвостами, красногубые гигантские пиявки крались к спящим людям, чтобы незаметно прилечь рядом и выпить всю кровь, а гигантские летучие мыши могли запросто унести человека в черные, еще не исследованные глубины, но небритые и похудевшие научные сотрудники, невзирая на опасности, отчаянно продвигались вперед к бездонным вершинам спелеологии.

Отец поглядывал на экран вскользь, он ждал свою любимую передачу – "Международную панораму". Она шла каждый день в восемь часов вечера по второму каналу.

Наконец раздалась знакомая всей стране тревожно-вибрирующая мелодия, папа отложил ножницы с чьей-то недорезанной головой, подался вперед и замер.

В телевизоре замелькали города, автомобили, корабли, толпы людей, и по очереди заговорили два голоса – мужской и женский.

– Сегодня в передаче, – сказал закадровый мужчина, – события недели.

Его сменила невидимая женщина.

– Хроника. Факты. Комментарии.

Из всей передачи мне нравилась только мелодия заставки. А остальное… всегда одно и то же.

– Нет войне.

– Мир должен быть сохранен.

– Сложные зигзаги. Политика США в Азии.

– Опасный синдром. Репортаж из Ганновера.

– Культ наживы и его поклонники.

– Нью-Йорк – город контрастов.

– Над Парижем солнечное небо, но невеселы лица простых парижан.

– Ведет передачу политический обозреватель Владимир Ухтин со своими помощниками – роботами Филиппом Валентиновичем и Степаном Генриховичем.

Музыка прекратилась, голоса замолкли, и на экране появились ведущие.

– Здравствуйте, товарищи, – произнес Владимир, аккуратно причесанный и одетый в неизменно-темный костюм дядя лет пятидесяти пяти.

По бокам от него сидели маленькие человекообразные роботы в таких же костюмах и галстуках. Рыжеволосого звали Филиппом Валентиновичем, а светленького и интеллигентного – Степаном Генриховичем.

– Здравствуйте, – сказали они.

– Антивоенные протесты, заседание совета безопасности стран Варшавского договора, столкновения в Бейруте – таковы приметы прошлой недели, – сообщил ведущий. – А теперь подробней об этих и других событиях.

Он заглянул в лежащий на столе лист бумаги.

– В то время как наша страна делает все, чтобы предотвратить сползание человечества к войне, отстоять и упрочить мир, заокеанские ястребы продолжают нагнетать напряженность, невзирая на голоса своих граждан. Уже седьмой год в Вашингтоне перед Белым домом продолжается голодовка доктора Чарльза Вайдера, требующего прекратить гонку вооружений.

В телевизоре возник сидящий на асфальте помятобородатый доктор на фоне плакатов с красными надписями. Он что-то объяснял окружившим его журналистам.

– Удивительная по своей наглости фальшивка появилась в западных газетах, – нахмурился Владимир, – пропагандистами разных мастей усиленно муссируется слух, что президент одной африканской страны, выбравшей социалистический путь развития, не умер своей смертью в результате очередного военного переворота, а был насмерть задушен специально обученными простыми советскими пионерами по многочисленным просьбам африканских трудящихся, которые оказались недовольны серьезными перегибами во внутренней политике в области каннибализма. Нужно ли вообще комментировать такие заявления лезущих из кожи вон буржуазных борзописцев?

– Не-а, – помотал головой Филипп Валентинович.

– Ни в коем случае, – закатил глаза Степан Генрихович.

– А сейчас последуют тяжелые кадры. Уведите детей от экранов, если они случайно находятся в комнате во время взрослой телепередачи. Увели? Тогда смотрите и ужасайтесь. Вот американская домохозяйка вышла из магазина, так ничего и не купив; вот пожилой американский пенсионер считает свою мизерную пенсию, не понимая, как жить на нее, и это он еще не догадывается, что доллар в ближайшее время ждет крах и все его сбережения превратятся в пыль, а вот усталый американский чернокожий идет по улице. Куда он идет, не знаю.

Я тоже пошел в ванную мыть после улицы руки. Мыл долго, тщательно, тянул время. Вернувшись в комнату, остановился в дверном проеме – оттуда телевизор был немного виден.

– Скажите, дядя Володя, то есть Владимир Иванович, а правда, что социальное неравенство является самой сутью капиталистической системы? – хлопая ресницами, спросил Степан Генрихович.

– Конечно, – ласково улыбнулся ведущий, – ты молодец, все понимаешь, как надо. А теперь давайте посмотрим документальный фильм о забастовке рабочих на военно-фармацевтической корпорации. Они вынуждены влачить жалкое существование, пока на их трудовые гроши жируют так называемые хозяева жизни, но терпению когда-то настает предел.

Он приобнял роботов и в телевизоре показалась молчаливо бредущая толпа рабочих. Движения людей выглядели неестественно, головы свешивались набок. Странные в Америке рабочие. А потом зазвучала финальная песенка "панорамы".

Под мостом спит безработный, крепко спиииииит,

На сыром куске картона он лежиииииит,

Он голодным спать ложится,

Ну и что ему приснится?

И дальше в том же духе.

2

Грустная песня. Но когда слышишь ее в тысячный раз, уже не грустная. Душа черствеет и не сочувствует. Тем более, что сейчас у меня должна состояться важная беседа с родителями.

Я решил зайти издалека.

Но не очень.

– Папа, – спросил я, – а метеорит может занести на Землю инопланетную жизнь?

– Ерунда, – отрезал отец. – Нет в космосе никакой органической жизни и быть не может.

Мама услышала наш разговор, выглянула из кухни.

– А неорганической? – настаивал я. – Какой-нибудь странной? Похожей на камень?

– Чушь полная, – сказал папа, а мама в ответ просто скрылась на кухне. – Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Опять ты начитался своей фантастики. Жизнь – она здесь и в телевизоре. В той же "международной панораме", которая хоть и не для твоего возраста, но кое-что в ней понять нетрудно, даже не обладая жизненным опытом.

– А дед не верил в "панораму"! – разозлился я.

– Он много во что не верил, – вспылил отец. – Да, "панорама" преувеличивает, но лишь затем, чтоб ее поняли не самые умные зрители. Суть она передает верно. Идет борьба двух систем, нашей и капиталистической, и лучше быть за наших. Надежнее и спокойнее. Думаешь, у Америки в ее телевизоре все гладко? Там наверняка по Москве медведи бродят! На это нужно чем-то отвечать. В идеологическом соревновании побеждает тот, кто лучше соврет. Надеюсь, мы лидируем, но темп сбавлять нельзя! Только ускоряться и ускоряться.

Отец надул губы и снова взялся за ножницы.

– А про деда мы еще с тобой поговорим, – с тенью обиды сказал он. – Нашел себе кумира.

3

Я поужинал и отправился спать. То есть сообщил родителям, что не выспался и ложусь, а сам просто закрыл дверь в свою комнату. Я догадывался, что отец слушать меня не будет, но все равно неприятно. И мама… Посмотрела и ушла. А самым плохим было то, что папа про деда сказал. "Кумир"! Никакой он мне не кумир. Всего лишь добрый, интересный и умный. Не такой, как все. Быть другим – подвиг, который совершается каждый день.

На улице начинало темнеть, я включил лампочку в торшере и решил что-нибудь почитать. Хотя что, если все не по одному разу читано? Уже всю фантастику выучил, как Глеб карту Москвы. Где новые книги? Почему в стране так мало хороших писателей? В Америке тоже немного, ну и что с того? Если где-то плохо, почему у нас должно быть точно так же?

Может, как вырасту, сам что-нибудь напишу. А может, буду работать инженером на дурацком заводе и до ночи рисовать чертежи на кухне. Не поэтому ли писателей раз-два и обчелся? Или они не нужны? Пустота в холодильнике заметна, а что какая-то книга осталась несуществующей – нет.

Ну, поживем-увидим. Сейчас главное – борьба со злобным метеоритом, который мы притащили в Москву. Открыли инопланетную жизнь, ага.

Важно то, что такие метеориты на Землю уже падали. Дядя Гриша и Павел Федорович могут подтвердить. Однако со временем камни теряли силу, и ужаленные ими люди обратно становились собой.

Но почему на нас метеорит вообще не подействовал?

4

…Уже засыпая, я услышал, как мама тихонько говорит папе:

– Мы что-то делаем неправильно.

Голос такой, будто у нее слезы.

– О чем ты? – спросил отец.

– Обо всем.

Отец вздохнул, потом сказал:

– Давай спать.

И наступила тишина.

Глава 29 Писатель

1

Утром следующего дня выяснилось, что ни меня, ни Артема, ни Глеба за ночь никакие умные мысли не посетили. И что теперь? Продолжать следить за художниками? Только и остается.

Мы целый час сидели на лавочке и болтали о всякой ерунде, стараясь не вспоминать о метеорите. Как в математике – "три пишем, два в уме". Так и здесь – говоришь об одном, а на уме другое, и оно побольше первого во много раз.

Потом все-таки стали обсуждать инопланетную угрозу и склоняться к мысли, что надо ничего не делать и подождать, пока метеорит сам зачахнет и отпустит людей.

А дальше случилось вот что.

– У Игоря в повести про Комбинат сторож охранял ворота и ни о чем не думал. Не знаю, похоже или нет, – сказал Артем.

– Поехали к Игорю, попросим у него совет.

– Очень смешно, – буркнул Артем, – давай адрес. Едем.

– Ад-дрес есть, – вдруг сообщил Глеб. – Я его на военной б-базе в к-компьютере нашел. Но…

У меня и Артема глаза стали размером с блюдце.

– Чего же ты молчал?! – воскликнул я.

Глеб опустил голову и уставился в землю.

– А это точно Игорь? Может, однофамилец, – засомневался я.

– Б-было н-написано, что он автор т-той книги, – продолжая смотреть вниз, тихо ответил Глеб.

– Тогда поехали, – сказал Артем. – Только будет ли он с нами разговаривать. Мы о нем не знаем ничего.

– Будет, – заверил я. – Тот, кто пишет фантастику, не может оказаться плохим человеком. Если, конечно, он не пишет плохую фантастику. О каждом человеке можно сказать, хороший он или плохой, прочитав написанные им книги.

– У нас есть деньги на проезд? – спросил Артем и сам ответил:

– Нет. Пойду к бабушке.

2

Через двухминутное мгновение он вернулся с монетками в кармане. Мы добежали до автобусной остановки, сели в автобус и быстро очутились у ближайшей станции метро.

Это я предложил ехать не на воздушном трамвае, а на подземном.

Мне нравятся мрачные каменные залы и выезжающие из темноты поезда. Подземелья похожи на другой мир, таинственный и чужой. Живущий по своим законам.

Из метро Москву видно не хуже, чем с воздуха, потому что в вагоне ты рано или поздно закроешь глаза и начнешь ее представлять, то есть выдумывать. Ничего страшного, ведь любой город выдуман! Откуда нам знать, что на самом деле происходит за окнами и куда действительно спешат люди? Может, газеты и вывески обманывают. Спите, говорят, граждане, ни о чем не переживайте.

С закрытыми глазами я часто вижу Москву ночной, темной, не расцвеченной огнями. Москва закрытых глаз пустая, без людей. Стоят вдоль дорог брошенные автомобили и ветер гоняет пыль по тротуарам. Как на том рисунке, который показывал мне дед.

3

А дом писателя, между прочим, в самом центре. Три минуты пешком – и Красная площадь. Этажей вроде немного – двенадцать, но он вдвое выше наших домов. До потолка со спинки дивана в этих квартирах не дотянешься и не допрыгнешь. Хотя посередине Москвы почти все здания именно такие, огромные и тяжелые, как средневековые замки.

Автомобилей под окнами миллион, и одни недешевые "волги". К ним затесалось несколько "чаек" и три иномарки: "Мерседес", "БМВ" и еще какая-то, не понял, что за модель. Столько иностранных машин вместе, обалдеть! Носы у них тонкие, приплюснутые, чтоб через воздух не продираться, как танк, а рассекать его по-самолетному. Классно, наверное, так ездить.

Подъездные двери – высоченные, полированно-деревянные, с бронзовыми ручками. Я видел похожие и раньше, но внимания не обращал – двери, как двери, хотя и дорогущие, а теперь, собираясь их открыть, понял, какие они.

Недружелюбные. Холодные. Ледяные даже. Не для того поставлены, чтоб всем открываться.

Поглядывает дом снисходительно на нас. Зачем вы здесь, спрашивает. И что ему сказать?

Мы собрали волю в кулачок и зашли.

Нас повстречала громадная каменная лестница с коваными перилами. Слева на площадке, разделяющей ее на две части, не прячась притаилась стеклянная будка-аквариум с толстой пожилой тетенькой-вахтершей вместо рыбки. На столе у нее крошечный голограммный телевизор, и смотрит она, судя по специфическому выражению лица, "Москву, слезам не верящую". Смотрит, слезы вытирает.

Мы заглянули в окошко.

– Чего вам, – спросила вахтерша, шмыгая носом.

– Мы хотели поговорить с писателем… – начал было Артем.

– Ничего вы не хотели, – сообщила вахтерша, промокая глаза платочком. – В доме квартиры уважаемых людей, никому вы здесь не нужны. Подите прочь, маленькие оборванцы.

Мы застыли от возмущения. Что ответить – не знаем.

Но тут раздался голос. Какая-то женщина спускалась по лестнице и все слышала.

– Любовь Терентьевна, почему вы так говорите с детьми? – сказала она, и у вахтерши от испуга высохли слезы, она вжала голову в плечи и будто собралась бежать.

– Виновата, Виктория Николаевна, не подумала, больше никогда…

В лестничной полутьме мы почти не увидели женщину, один силуэт на каблуках. Но вот она сделала несколько шагов, вышла на свет, и мы замерли.

Какая она красивая!

Ей лет тридцать или меньше. Высокая и стройная. Какие есть слова для описания красивой тети? Они подходят сюда все, кроме слова "фигуристая", но без него можно вполне обойтись и быть счастливым.

Волосы у нее короткие, светлые, а глаза – большие, даже огромные. Синие и прозрачные, как небо, хотя небо непрозрачное, и глаза ее, конечно, тоже.

С вахтершей она строго разговаривала, но лицо у нее не строгое. Доброе и задумчивое. Грустное. Нос тонкий, а губы – не очень…

Не хочу много говорить. Только скажу, что будь она не настоящей, а нарисованной, то художник бы долго ее выдумывал. Мучился, не спал, ждал вдохновения и дождался. А чтоб не умереть с голоду, быстро рисовал другие портреты, тоже красивые, но почти одинаковые, и продавал их тем, кто не отличит настоящее от сделанного по шаблону.

– Ребята, кого вы ищите? – это тетя уже нам.

– Игоря, писателя, – ответил я.

– Идите со мной, – помолчав, сказала она, и мы послушно отправились к лифту.

Он, как выяснилось, сильно отличался от тех, которые в наших домах. В сторону объема отличался и в сторону чистоты. Нет, у нас в лифтах тоже чисто, но здесь – чисто-чисто-чисто. Аж блестит все. Кнопки не пластмассовые, а латунные, и лампа из-за ажурной решетки горит. Да этот лифт как пять обычных стоит! Не экономили при строительстве.

Я разволновался и не посмотрел, на каком этаже остановились. Высоко где-то. Потом два десятка шагов – и тетя ключом открыла дверь квартиры.

Перешагивая порог, я почему-то ожидал встречи с дурацкой роскошью. Все в хрустале, позолоте, шторы из ткани сантиметровой толщины, узорчатый потолок, как у средневекового короля Людовика не-помню-какого-по-счету, страшно злого оттого, что ему каждый день приходилось просыпаться словно в богатой советской квартире.

А тут воздух! И свет! Большие окна, высоченные беззавитушечные потолки. Ковров нет! Совсем нет! Ни на полу, ни на стенах. И кружевных салфеток не видать! Вообще! А уж я-то знаю, как они умеют размножаться. Бактерии и плесень так не способны. Забыть одну на полке – через неделю они на каждой горизонтальной поверхности будут с наслаждением пыль собирать.

Мебель светлая, стоит там, где ее поставили, не надувается жабой, пытаясь занять больше места. Скромная, но дорогая, деревянная настолько, что дальше некуда. Думаю, не из советских деревьев сделана. Изнутри шкафов никакие чашко-тарельчатые сервизы сквозь стекло на тебя не таращатся. Хоть глаза протирай, не веришь, что такое бывает. Чтоб главный в доме человек, а не вещи.

Сколько же в квартире комнат? Не две точно. Несколько раз по две, не меньше.

– Проходите, не разувайтесь, – сказала тетя. – Чаю хотите?

Мы молчали, потому что чувствовали себя неудобно. Тетя улыбнулась.

– Хотите, вижу. Идите сюда, – пригласила она, и мы зашли на кухню. Но на кухне оказалась не кухня, а столовая. Самая настоящая, безо всяких кухонных плит и холодильников.

Расселись, ждем, а в голове обрывки мыслей скачут. Кто эта женщина? Зачем она нас сюда привела? Она знает писателя? Номер квартиры с перепугу никто не посмотрел, но, может, это его квартира? Тогда где он сам?

Пока тетя звенела посудой, в столовую робот-пылесос заглянул. Наверное, посмотреть на нас. Он такой же, как лагерный, но партию в шахматы не предложил. А потом приехал другой робот, четверорукий, принес чашки, блюдца, шоколадные конфеты, и тетя налила нам чай. Вкусный! Пахнет, не как чай. То есть, не как тот, к которому я приучен. И конфеты классные, завернутые в серебряную фольгу, с целыми орехами внутри.

– Почему вы хотели найти Игоря? – спросила тетя, когда мы выпили по чашечке и рассказали, как кого зовут. Она, кстати, попросила называть ее Викой. Ну, хорошо! Мало кто с нами так просто общался. Но мы к ней все-таки на "вы", разумеется.

– Мы прочитали его книгу! – ответил я.

– Понравилась?

– Да, очень. Ничего интереснее нам не попадалось!

– Не рано ли вам читать такую литературу?

– Нет! Мы на самом деле больше, чем кажемся!

А Глеб все время молчал и сидел, как статуя. Из чашки сделал всего пару глотков, а конфеты и вовсе не попробовал.

– Игорь говорил, что его никто никогда не будет читать. – задумчиво сказала Вика.

– Вы… знакомы с ним? – спросил я.

– Да, – ответила Вика. – Я его жена. Он умер в прошлом году.

4

…Почему-то я оказался готов к этим словам. Есть внутри тебя что-то серьезное, взрослое, знающее больше, чем ты. Не напоминает о себе и появляется, только когда действительно нужно.

Поэтому я не заплакал. Опустил глаза, и все.

– Пойдемте, – сказала Вика.

…Комната, в которую она нас привела, отличалась от других.

Завешенные темными шторами окна, стол с печатной машинкой, несколько кресел, диван и перед ним еще один столик, низенький. Телескоп на подоконнике. Маленький, словно игрушечный, но мы в телескопах разбираемся и сразу поняли – прибор мощный. Вдоль стен шкафы черно-серого цвета, а в них много-много книг. Художественные и научные, некоторые даже на иностранных языках. Стремянка в углу, чтоб до верхних полок добираться. Я бы с нее не слазил, чтоб времени не терять. Прочитал книгу, положил обратно, и сразу другую взял. Хотя нет, слазил бы в телескоп посмотреть.

А на столе в рамочке черно-белая фотография. Темноволосый мужчина лет тридцати пяти – сорока. Догадаться, что это Игорь, проще простого. У нас глаза не от мира сего, а у него вообще из другой галактики. Миллионы световых лет надо потратить, чтобы добраться до нее. Если она, конечно, существует.

– Вернемся в столовую. Мне тяжело здесь, – попросила Вика.

5

– Я пианистка. Закончила музыкальное училище, но эта профессия в Москве не слишком нужна, поэтому я еще отучилась в институте… и работала бухгалтером, – сказала она, когда снова сели за стол.

Мы молчали.

– Хотите кое-что послушать?

Она принесла магнитофон, нажала на кнопку и полилась странная музыка. Я такой раньше не слышал. Черная, гипнотическая, подкрадывающаяся со всех сторон, как звуки космоса. Великолепно. Ну почему такую по телевизору не включают.

– "Дак амбиент". "Темная окружающая". Обычно он слушал именно ее.

Потом Вика долго смотрела в окно.

– Я расскажу вам об Игоре.

И глаза у нее от воспоминаний стали совсем красивые и грустные.

6

– Мы познакомились на улице. Несколько лет назад, осенью. Незадолго до этого я разошлась со своим мужем. Давно хотела уйти, но никак не могла решиться. Человек страшно гордился тем, что он руководит отделом в одном министерстве… и больше сказать о нем нечего. Я переехала в квартиру, которая осталась мне от родителей. Чувствовала себя странно – никого не хотелось видеть, но когда приходила после работы домой, сразу включала телевизор, чтобы немного заглушить тишину.

– В тот вечер я сидела в парке на лавочке. Рядом не было ни одного человека. Все исчезли. Пусто в городе… и на душе. А потом увидела его. Он шел мимо, быстрым шагом, куда-то спешил, но вдруг остановился и начал пристально смотреть на меня. Я не испугалась. Меня поразил его взгляд – удивительный, необычный… такой бывает только у сумасшедших или у очень умных людей.

– Дайте мне что-нибудь. Какую-нибудь вашу вещь. Любую безделушку, – сказал он.

– Зачем?

– Так надо.

Я нашла в сумке заколку и протянула ему. Он взял ее, подержал в руках и аккуратно положил в карман.

Я рассмеялась от того, с какой серьезностью он прятал заколку. Вдруг стало очень легко. Ниоткуда пришло хорошее настроение.

– Я забрал ваше одиночество. Теперь оно будет со мной и не доберется до вас.

Ничего более странного в своей жизни я не слышала, но почему-то не удивилась. Только спросила:

– А как же вы?

– Не переживайте за меня. Слова "одиночество" и "ночь" похожи, а я привык к темноте, – произнес он в ответ. – Ночью лучше видно. Мелочи исчезают, а важное остается.

Он улыбнулся, а затем стал немного другим, смущенным, растерянным, и начал извиняться за свое, как он сказал, "вторжение".

– Но я на самом деле украл ваше одиночество.

– Спасибо, – ответила я. – Так и есть, оно исчезло. Кто вы?

Он посмотрел в сторону.

– Писатель, – сказал он, и грустно добавил:

– Наверное.

7

…А потом они гуляли по Москве. Выяснилось, что сборник повестей и рассказов Игоря никак не хотят публиковать, и сейчас он возвращался из издательства с очередным отказом.

Вика попросила его дать почитать книгу.

– Это фантастика, ее не все любят, – осторожно сказал он, протягивая рукопись.

Месяца два они встречались. Обычно в этом парке. Сидели на лавочке и разговаривали.

Он выглядел как человек, которого можно не опасаться. С ним было хорошо. И книга показалась Вике любопытной, хотя она действительно мало смыслила в фантастике.

Выяснилось, что они учились в одном институте, только Игорь на десять лет раньше и на математическом факультете. Закончил его с красным дипломом, однако точные науки ему не нравились. Отец Игоря, Сергей Владимирович (большой начальник, директор Московской электросети), считая литературу занятием несерьезным, вынудил его в свое время поступить на математический.

Через пару недель Игорь познакомил их. Его отец, несмотря на возраст, оказался очень энергичным. Быстро ходил, быстро говорил, своего водителя заставлял ездить как можно быстрее. Спешка являлась у него стилем жизни. Коренастый и широкоплечий, будто с нескончаемой батарейкой внутри, Сергей Владимирович невероятно отличался от Игоря. Он жил один где-то неподалеку, оставив эту квартиру сыну. Мать Игоря погибла в автомобильной аварии, когда он еще учился в школе.

Сергей Владимирович устроил Игоря инженером в Министерство тяжелой промышленности, на "нетрудную работу", раз уж он "из-за любви к книгам" не захотел делать карьеру, и до сих пор помогал ему. Решал все вопросы – и простые, и сложные. Например, однажды Игоря задержала милиция. Он нес "самиздат" – запрещенные книги по истории, его почему-то остановили и увидели их. Могли быть тяжелые последствия, но вмешался Сергей Владимирович. Когда Игоря отпускали из отделения, милиционер сказал ему "что же вы позорите великого отца".

Сергею Владимировичу Вика нравилась. Он радовался тому, что они начали встречаться, а затем поженились. Он любил Игоря, просил заботится о нем. Говорил, что Вика, может, вернет Игоря на землю.

А потом сердечная батарейка все-таки кончилась и Сергей Владимирович умер. Никто не ожидал. На здоровье он никогда не жаловался.

Игорь очень грустил по нему, хотя они часто ссорились и более разных людей на свете, наверное, не отыскать. Он, в отличии от своего отца, считал неважным все, кроме литературы. Карьера, деньги, положение в обществе, уважение людей – по его мнению, миражи, и не больше.

Игорь был тихий, спокойный и самый добрый из всех людей, которых Вика встречала. Правда, любил подшутить. И еще он ничего не боялся. Большинство своих высокопоставленных соседей презирал и не скрывал этого. За глупость, высокомерие, любовь к роскоши и за многое другое.

Однажды он и Вика на лестнице встретились с жившим этажом ниже пьяным начальником департамента по делам культуры. Огромным, мордатым и злым. Он часто напивался, и в таком состоянии все старались обходить его стороной.

– Кем ты нас считаешь? – вдруг спросил он и схватил Игоря за воротник.

– Тем, кем вы являетесь, – спокойно ответил Игорь, глядя ему в глаза.

И тот опустил руку, молча отвернулся и ушел.

…Спустя полгода после знакомства Игорь и Вика расписались, но свадьбу не играли. Игорь отказался наотрез. Свадьбы и другие мероприятия, на которые приходит много людей, он не выносил.

…Каждый вечер Игорь прибегал с работы и кидался к своим бумагам. Писал, переделывал, но его по-прежнему не хотели печатать.

После издательств он возвращался почти больной. В одном из них девушка-помощник редактора с улыбкой сказала ему "опубликуйте несколько рассказиков в каких-нибудь журналах, тогда у вас появится больше шансов, хотя можете и не публиковать, к нам такие, как вы, сотнями ходят", "неизвестные авторы никому не интересны, а делать вас известным нет ни сил, ни желания".

– Людям я не нужен, – говорил Игорь.

Затем ему помог отец. Это случилось незадолго до смерти Сергея Владимировича. Один звонок – и книгу напечатали, хотя и небольшим тиражом. Увы, она осталась незамеченной. Большую часть тиража раздали по библиотекам или отправили в макулатуру.

Несмотря на это, Игорь продолжал писать. Так прошло два года, во время которых он почти не выходил из своего кабинета. Считал, что обязан сделать что-то важное.

– Мир мал и хрупок, – часто повторял он.

– Успокойся, войны не будет, – успокаивала его Вика.

– Я о другом.

– Неужели ты хочешь спасти мир? Ты же не ребенок.

– А что, мир спасают только дети? – улыбался Игорь.

Вика не понимала его, а он не пытался объяснять. Или не мог. И все больше замыкался в себе.

Она пыталась вытащить его, как сказала, "из темноты". Уговаривала соединить литературу и жизнь. Хотела, чтоб у них были дети. Но он отвечал – "я не знаю, что сказать своему ребенку".

А дальше стало еще хуже.

У Игоря началась депрессия. Он почти не спал. Уходил ночами в свой кабинет и смотрел на звезды. Таблетки не помогали. И еще он чувствовал вину. Казался себе слабым, никчемным, бесполезным. "По-хорошему, стоит бросить книги и жить, как все люди, а я не могу".

Иногда он просил Вику взять его за руку. "Не спрашивай ни о чем, просто не отпускай меня, пожалуйста". Могло показаться, что он вот-вот заплачет, но он не плакал. Когда приступ проходил, Игорь долго извинялся перед ней.

– Я ломаю тебе жизнь.

– Не говори глупостей, – отвечала Вика.

А потом он ушел. Уволился с работы, забрал кое-какие вещи, рукописи и ушел. Не предупредил, не попрощался, не сказал, где будет жить. Оставил дарственные на квартиру, банковские счета и непонятную записку. "Все, что не вечно, бессмысленно".

Вика искала его. Писала заявления в милицию, обходила знакомых. Никто не знал, где он, а Москва огромная. И все-таки она нашла Игоря, но было уже поздно. Он умер, отчего – неизвестно. Так сказал врач "скорой помощи", приехавший на вызов.

Она узнала о его смерти в ту ночь, когда это произошло. Вернулось одиночество и Вика все поняла.

8

– Я знаю, что случилось, – сказала Вика. – Космос забрал его к себе. Звучит нелепо, но это правда.

Мы с минуту сидели молча, в тишине.

– М-можно… адрес… т-тот, второй… – попросил Глеб.

– Хорошо, – ответила Вика, – и возьмите еще телескоп на память. Я видела, что он вам понравился. А теперь уходите. Мне надо жить дальше.

9

…Выходя из лифта, мы столкнулись с каким-то дядей в дорогом костюме (я в цене костюмов не разбираюсь, но тут все настолько очевидно, что можно не разбираться). На руке дяди – золотые часы, а в руке – красные, красивоароматные цветы. Он не то чтобы молодой, но и не старый, очень напоминающий дядю из ресторана Останкинской телебашни, который сидел за столиком рядом с тетей в коротком сверху платье, что-то кушал и что-то предвкушал.

Я догадался, что он идет к Вике. Вот что она имела в виду, говоря "мне надо жить дальше". На душе стало совсем грустно, но я понимал, что она права. И Вика, и душа.

10

– Нам на д-другой конец г-города, – сказал Глеб. – Точнее, на край.

Он знает, как доехать. У Глеба есть огромная бумажная карта Москвы – со всеми крошечно нарисованными домами, домиками, улицами и переулками. Если ее развернуть, займет всю комнату. Он помнит ее целиком. Мы с Артемом однажды устроили проверку – называли какой-нибудь адрес и спрашивали, что находится поблизости. Глеб отвечал без запинки.

Лицо у Глеба сейчас виноватое настолько, что не передать. Он видел в компьютере отметку о смерти писателя, но нам об этом не сказал. Не смог.

Но упрекать его никто не будет. Ничего объяснять тут, мне кажется, не надо.

11

И мы отправились в метро. Туда, где нет солнца, где из темных пещер выползают змеи-поезда, и откуда можно увидеть город, только закрыв глаза.

12

После нескольких пересадок и получасовой ходьбы мы оказались на месте.

Дом, в котором жил Игорь, был черным и обшарпанным. Деревянный, словно обугленный прямоугольник высотой в два этажа. Гораздо запущеннее тех зданий, мимо которых мы шли с дедом после Останкино. Двор тоже тоскливый – простенькие некрашеные лавочки да засохшие деревья. И местные мужички в небе не парят, не оживляют картину. Людей вообще нигде нет.

Наверное, дом построили еще до войны. Но до какой? До захвата Москвы французами? Монголами с Золотой орды? Или его зачем-то специально состарили, как бронзовую статуэтку?

Рядом – такие же дома, а один из них совсем ужасный, с провалившейся крышей и дырами вместо окон. Стены покосились настолько, что Пизанская башня упадет от зависти. Когда его состаривали, слишком много усердия приложили. Сверх меры перевели стрелки назад, оттого в этих комнатах еще питекантропы обитали.