Текст книги "Клуб космонавтики (СИ)"
Автор книги: Андрей Звягин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)
А на втором этаже обитает наш вожатый Геннадий Семенович, и это проблема. Не то чтобы он нам не нравился, но лучше б мы как-нибудь сами. К нашему отряду и второй дом относится, точно такой же, так у него внутри вожатого нет. А тут две секунды ему по лестнице ночью спуститься, пересчитать присутствующих по головам и поутру наказать головы отсутствующие. Хотя и до соседнего домика, отведенного девчонкам, если завредничать, идти недалеко.
Но будем надеяться, что такого не случится. Геннадий Семенович сам недавно был пионером и совесть у него взрослая жизнь еще не забрала. Да и какая там взрослая жизнь, студент он третьего курса политехнического института сверхтяжелого машиностроения имени В.И. Ленина. Можно называть его дядей Геной, но дядя из него так себе, на троечку с двумя минусами и записью "в следующий раз поставлю два". Худой, долговязый, слегка длинноволосый и с усиками для солидности, причем эти усики солидности не добавляют, а напротив, отнимают ее со страшной силой. Усатый старшеклассник, гыгы. Но здесь он начальник. Хотя власть ему, судя по первым впечатлениям, нужна не слишком. Не утонули пионеры, не переломали ноги, не потерялись в зазаборном лесу – и уже хорошо.
А еще взгляд у него с хитрецой, как у Артема. Это интересно!
…Если подытожить, обычный пионерский лагерь, каких сотни и тысячи. Прошлым летом мы отдыхали в почти таком же – с деревянными домиками, кустами вдоль дорожек, администрациями, флагами, коптящими прачечными, проволочными заборами и пляжами на манер австралийских, за подводными ограждениями которых тоскливо, но не теряя надежды, смотрят на людей голодные акулы. И все было хорошо – отдохнули, загорели, накупались. Жаловаться не на что, потому что на мелочи жаловаться стыдно.
Лагерь принадлежит "Агитационностроительному заводу имени В. И. Ленина", или проще, "заводу светящихся лозунгов". Горящая красными фонарями в окна фраза "Скоро коммунизм" – дело их безжалостных рук. И местное "Все лучшее детям" – тоже. Завод огромный, не меньше нашего, даже район для него построили в лесу. Брат-близнец, одним словом. Говорят, руководства предприятий во время совместных праздничных застолий часто спорят, какой завод ценнее для государства и мировой истории. До драк, к счастью, никогда не доходило. Все боятся, что мы на разборки свое каменное воинство приведем.
Но по части пионерских лагерей лозунгосветящиеся нас опередили. У них лагерь есть, а у нас – увы, поэтому на лето директор завода просится к ним или к кому-то еще, в случае отказа обещая в будущем поставить таких вождей, с которыми они потом хлопот не оберутся.
5
Название лагеря мне нравится. "Юный романтик" – звучит! Хоть о романтике говорят постоянно, мне эти разговоры не надоедают. Романтика космоса, дальних походов и прочая. Учителя о ней говорят, телевизор, книги, газеты, плакаты и лозунги.
Деньги – не главное, напоминают они. А также квартиры, автомобили, одежда.
И я согласен! Даже без пломбира жить кое-как можно, а без космоса – нет.
Слышал, что где-то в далеком Подмосковье стоят две малюсенькие деревеньки под названиями Марс и Юпитер. Назвали их так жители. Переименовали после революции. Умопомрачительно! Работают на чумазых незаасфальтированных колхозных полях, выращивают картошку-помидоры, а все равно на звезды смотрят!
6
Мама Глеба рассовала вещи из чемоданов по шкафам и тумбочкам, поговорила с важно надувшим щеки Геннадием Семеновичем, потом вернулась к нам, попросила не баловаться, вытерла у себя на глазах слезы, поцеловала Глеба и не оглядываясь ушла к автобусу ехать обратно.
Все произошло очень быстро, за какой-то час, одним предложением, пусть и на целый абзац с семью сказуемыми… и наступила свобода.
Пахло рекой, слышался плеск волн. Вокруг домика росли деревья, он казался наполнен таинственным шорохом листы… а каково будет вечером!
Доставшаяся нам комнатка оказалась хоть и небольшой, но просторной. Три кровати, причем две рядом с окнами, около каждой – тумбочка. Шкаф, три стула и стол с обмотано-починенной длинной изолентой большой железной настольной лампой… ой.
Пол деревянный, мягкоскрипучий, окрашен прозрачным лаком и поэтому видны все сучки и прожилки. Класс! В прошлом нашем лагере полы безжизненно штукатурились сантиметровым слоем краски.
Комната обычная, за исключением одного элемента интерьера – из стены над шкафом торчит белогипсовое плоскопионерское лицо, ко рту которого для чего-то прилепили горн. Настоящий, медноблестящий, мы такие носили на школьных праздниках. Зачем он здесь? Пока никаких версий.
Около выхода – помещение с умывальниками и туалет. Это отчасти хорошо, отчасти плохо. Меньше предлогов для покидания дома после отбоя. Рядом еще одна комната. Общая, для всех. В ней двадцать стульев и на старой тумбочке теплый ламповый голограммный телевизор (утром включали, вот он и нагрелся).
Мы съели половину привезенных конфет, попрыгали на кроватях, открыли окно, прикинув, как будем вылезать ночью, и приступили к обсуждению наиважнейшего вопроса лагерной жизни – будет ли дневной сон? Расписания мы пока не видели, на стенде около администрации вместо него зияет дыра. Ладно, не зияет, и дыры там никакой нет, зато слово красивое.
Есть ли на свете что-то более глупое и ненужное, чем дневной послеобеденный сон? И не спит никто, и заняться нечем, и светло на улице, убежишь – сразу поймают. Глеб пессимистично заявлял, что сон неизбежен. Артем спорил, аргументируя тем, что если человечество смогло полететь в космос, то и этот пережиток варварства сумеет победить, а я помалкивал, не желая отказываться от веры в цивилизацию, и в то же время терзаемый плохими предчувствиями, которые обычно не обманывают, в отличии от радостных ожиданий.
Через несколько минут из коридора раздались голоса – это заселялись в соседние комнаты. Мы гордо смотрели на суетящихся пап, мам и прочих бабушек с горами сумок, пакетов и чемоданов, словно их дети-внуки оставались зимовать на ледяной арктической станции.
Скоро граждане провожающие исчезли и мы подумали сходить познакомиться, потому что ребята приехали не из нашей школы, но к нам заглянул Геннадий Семенович и велел выходить на улицу – около администрации намечается линейка с выступлениями и поднятиями флагов.
На вопрос о дневном сне он сказал, что сам не знает, может, сейчас и сообщат.
Отряд собрался рядом с беседкой. Мы и девчонки из второго дома, из них тоже ни одной нашей районной. Некоторые родители еще не уехали и помогли Геннадию Семеновичу всех пересчитать, после чего мы организованной толпой направились вверх по тропинке.
7
На площадку мы явились последними. Остальные отряды уже выстроились перед зданием администрации. Несколько сот человек, я прикинул. Все дети возрастом примерно от девяти до тринадцати. Мелкие и старшие поехали не сюда. Вот и прекрасно. От них одна головная боль в метафорическом смысле.
Пока мы стояли, вожатые суетились со списками, иногда что-то спрашивая у находящихся здесь же родителей, поскольку те могли подсказать, не потерялся ли кто. У столба с неподнятым флагом виднелась микрофонная стойка, от которой тонким хвостом уползал в кусты провод.
Один пионерский отряд выглядел очень интересно, потому что состоял целиком из лагерно-хозяйственных роботов – уборщиков, грузчиков, дворников и прочих. В основном человекообразных, с руками, ногами и головами, но парочка ездила на колесах.
Они выгодно отличались от пионеров. Не суетились и не кричали. Образцово замерли в ожидании указаний, устремив вперед свои безжизненно-всевидящие глаза-лампочки.
С глазами же любителей фантастики, кроме нас, не было никого. Даже роботы реалистично смотрели на жизнь.
Печаль.
Неожиданно из репродуктора заиграл марш и тут же оборвался. На площадке откуда-то возникла строгая тетя в коричнево-пиджачном костюме и черных очках, стукнула пальцем по микрофону и сказала:
– Слово предоставляется директору пионерского лагеря имени И.В. Мичурина Игнату Петровичу.
И отошла в сторону, уступая место появившемуся из дверей администрации вышеупомянутому Игнату Петровичу. На вид ему было около шестидесяти. Его седые малопричесанные волосы и горящие глаза мне кого-то напоминали.
– Дорогие дети, взрослые и вожатые! – сказал он в жутко зазвеневший микрофон. – Разрешите представиться, хотя меня уже представили. С этого года я – директор нашего замечательного пионерского лагеря, который построили для нас шефы – сотрудники "Агитационностроительного завода имени В.И. Ленина". До лагеря я трудился на этом заводе в должности главного технолога, хахаха.
Я понял, что линейка будет долгой. И не я один, судя по выражению окружающих лиц. Безучастными остались только роботы, хотя некоторые из них вроде тоже погрустнели.
– Еще вчера моя жизнь заключалась в одной работе. Жил на заводе днями и ночами, неделями и месяцами! Однажды решил пойти домой и с трудом отыскал свою квартиру, хахаха! Когда пришла пора собираться на пенсию, я подумал – почему бы мне вместо пенсии не стать обратно пионером, хахаха! Так я здесь и оказался.
– А теперь о главном, – посерьезнел Игнат Петрович. – Что такое отдых, дорогие друзья? Отдых – это не баловство, а тяжелый и напряженный труд, требующий полной самоотдачи!
…В свои двенадцать я повидал массу линеек. Если они не деревянные и не пластмассовые, то неизбежно происходят первого сентября, во время последнего звонка и по другим своеобразным праздникам, поэтому тут волей-неволей научишься отключаться и не слушать того, что на них говорят. Ничего нового не скажут, а любопытного – тем более. Витать где-нибудь в облаках – вот что надо делать во время торжественных мероприятий. Знаю, что взрослые против витания детей в облаках. Однако эти облака ничуть не дальше от земли, чем то, о чем говорят выступающие дяди, даже когда дяди очень высокопоставленные и находятся в телевизоре. Торжественная речь, как я понял, – это ритуал, наподобие вызова зловредных духов туземцами. Но там хоть какие-то шансы на их появление, а тут никакой надежды ни на что. Есть только время, принесенное в жертву богу бессмысленности. Бессмысленно принесенное.
Сказал – и самому понравилось. Но снова напомнил себе, что вслух произносить это не стоит, а то поведут к докторам и заставят пить таблетки. Я уже научился преждевременно читать, и повезло, что доктор спокойный попался. А среди них тоже бывают свои Марии Леонидовны, и лечиться мне потом от излишков ума.
Подумал, что я умный, и опять совесть укусила. Нескромно ставить себя выше других. Но я и не ставлю! Зачем мне это? Никакого удовольствия не принесет. Интеллектом меряются только дураки.
Хотя как-то в книге-воспоминаниях одного ученого я прочитал разговор двух девушек, с виду неглупых. Обычных студенток какого-то института.
Одна говорит другой про кого-то, что он – дрянь, потому что считает себя непризнанным гением. Вторая молча ей кивает, соглашаясь, и все, беседа окончена. Больше обсуждать, по их мнению, тут нечего. Гении (признанные или непризнанные), им не нужны. Да и просто умные, наверное.
Не знаю, сколько времени я витал и не слушал директора, но очнулся от страшного грохота мгновенно. Какой-то робот устал стоять, потерял сознание и всем своим металлическим телом шмякнулся на асфальт. Роботообморок. Упало давление в гидравлической системе, такое случается.
Все переполошились и бросились оказывать первую помощь. Директор объявил линейку оконченной, расстроился, что не успели торжественно поднять флаг, велел идти в столовую, так как подоспело время обеда, а потом вдруг прокричал в микрофон:
– Стойте! Я не сказал самое главное!
Набрав побольше воздуха в легкие, он зловеще произнес:
– Дневной сон – будет!
И ткнул пальцем в небеса:
– Указание свыше!
Глава 16 Дневной сон и морской бой
1
Столовая напоминала школьную. И крупноразмерностью, и столами-стульями, и жарено-подогретыми запахами, и звоном тарелок-ложек.
Около входа – огромно-настенный рисунок на космическую тему. Глупый до невозможности, ведь в невесомости из зубнопастных тюбиков питаются, а в лагерном космосе макароны по тарелкам разложены. Может, картина изображает Землю? Да нет, в иллюминаторе кольца Сатурна виднеются. Похоже, какие-то магнитные макароны едят. Или они одним комком к тарелке прилипли, потому и не летают. Нам такие в школе пару раз давали. Зря не сказали, что пища космическая, а то ведь никто не ел.
Но здесь кормили замечательно! Борщ, картошка-пюре с котлетами из мяса и хлеба в пропорции напополам и компот из сухофруктов (сухофрукты – это плоды выведенного советскими учеными сухофруктовового дерева, скоро, наверное, для производства мебели выведут дерево, сразу состоящее из ДСП, гыгы).
Ладно, хватит ехидничать. И еда вкусная, и тети-повара приветливые. И рук у них дополнительных нет, как у продавщиц в нашем магазине. А компот наливает специальный робот-компоторазливатель. В одной клешне у него стакан, во второй – половник, он этим половником из желтого эмалированного ведра компот черпает, улыбаясь лошадино-железными зубами.
Все отлично. Все, кроме надвигающегося тихим безумием дневного сна.
2
Перед ним Геннадий Семенович провел на улице небольшое собрание. Со всем своим отрядом, который размещался в двух домах. Пятнадцать мальчишек в нашем и в домике по соседству столько же девчонок. Все примерно одного возраста, в крайнем случае кто-то на год постарше. И все, кроме нас, более-менее знали друг друга, потому что были с одного района и у всех родители с завода, построившего пионерлагерь. А мы втроем оказались немного чужими.
Не беда, вольемся как-нибудь в коллектив. Времени еще куча. А может, я себя обманываю. Мы и в своих классах сами по себе. Даже Артем.
Быстренько выбрали командира – Марину, высокую девчонку с прической-хвостиком. Больше им быть никто не захотел, а она к тому же занимала высокую должность в "пионерской дружине" – есть такие пришкольные организации, смысл которых – создавать видимость того, что пионеры что-то сами решают.
Да пожалуйста, пусть будет командиром. Она или кто-то еще. Командир отряда в лагере все равно отрядом не командует. Разносит по комнатам указания взрослых, вот и вся его работа. Да и Марина мне понравилась – прикольная, веселая и вроде неглупая. Вряд ли она будет воображать из себя большого начальника.
Вдруг подумалось – хорошо бы ее в нашу компанию. И ничего, что у Марины глаза не как у любителей фантастики. Здорово было бы играть в настольный хоккей вчетвером… Мы бы даже поддавались ей, потому что она девочка, а может, и нет, потому что у нас в стране равноправие.
Вот только что тогда делать с Глебом… Для него поговорить с девчонкой даже страшнее, чем ответить на уроке, а отвечать на уроке для него очень страшно. Он чуть ли не в обморок падает, когда на него смотрят.
Поэтому остаемся пока втроем.
Может, это и к лучшему. Я люблю думать обо всем на свете, а думать о женщинах лучше, когда их нет рядом. Научный парадокс. В квантовой механике, если до чего-то дотронуться, оно мгновенно поменяет свойства. Женщины поступают аналогично, поэтому лучше всего в них разбираются те, у кого с ними не сложилось. В науке теоретики свысока смотрят на практиков, и области познания женщин та же история.
Геннадий Семенович рассказал о лагере (как я понял, он сделал это для нас троих, потому что другие уже сюда приезжали), и о планах на будущее. Оказывается, несколько дней нас не тронут, дадут привыкнуть-отдохнуть-накупаться, разве что часок в день будет труд по расписанию, чтоб мы сильно не расслаблялись, а дальше начнутся всякие дурацкие конкурсы (слово "дурацкие" мысленно добавил я), стенгазеты и обязательные фильмы про революцию.
Но не только они, так что не грустите, сказал Геннадий Семенович. Будут еще походы, плавания на речном корабле, экскурсии и вообще "масса интересного".
Ну, тогда отлично. Интересное – это интересно, и пусть кто-нибудь попробует со мной не согласиться. Хотя если б про интересное намекнул в микрофон директор лагеря, все бы сразу поняли, что интересным там и не пахнет.
По территории, сказал Геннадий Семенович, просто так не шататься. И в свои комнаты среди дня стараться даже не заходить. Все либо в кружках, либо на пляже. Пляж, кстати, считается кружком плавания, надо только записаться. И еще есть место на клумбе, где будем выкладывать из шишек и веток календарь.
Выражаясь газетно-телевизорным языком, на проблеме дневного сна Геннадий Семенович заострил особое внимание.
Делайте, что хотите, сообщил он, но чтоб с двух до четырех вас не было ни видно, ни слышно. Сбежите – обнаружат через две минуты, и будет весело, то есть печально. Начнете беситься и орать – та же история. Пройдет мимо домика какая-нибудь улыбающаяся повариха и доложит заместительше директора Тамаре Михайловне, той самой, которая подходила к микрофону перед Игнатом Петровичем. Она здесь все решает, а директор занимается только самыми важными проблемами вроде ремонта и строительства. Она не злая, но порядок любит и злится, когда его нарушают. В столовую на завтраки, обеды и прочие ужины приходить обязательно. Насильно заставлять есть никто не будет. Показался у входа, сказал, что не голодный, и можешь идти.
А потом разговор перешел в плоскость сна уже ночного.
Геннадий Семенович проинформировал нас, что побег ночью из домика по первому разу карается заменой купания на подметание дорожек, вытирание пыли и другие, не менее увлекательные мероприятия сроком на один день. Повторный побег – на три. Если кто перелезет забор, отделяющий лагерь от внешнего мира, поедет домой.
В лесу опасно. Дикие звери и неизвестно что еще. Мост над ручьем рядом с лагерем вроде заколдованный, с привидениями. Когда пойдем в поход, с нами отправится егерь с ружьем, седой от того, что уже бывал несколько раз в лесу (шутка).
На этой оптимистической ноте собрание было завершено и мы разбрелись по своим комнатам.
3
Дневной сон – первое лагерное разочарование. Не последнее, надо реалистично смотреть на жизнь, но серьезное. Однако мы к нему подготовились. До некоторой степени, разумеется.
Мы вырвали несколько листов из тетради и принялись играть в морской бой.
Морской бой – игра знакомая и довольно простая. Рисуешь на квадратном поле свои корабли и пытаешься угадать, где на таком же поле стоят вражеские.
Но мы ее усложнили и довели почти до настольнохоккейной интересности (это я преувеличиваю, к совершенству приблизиться нельзя). Поле битвы у нас выросло втрое, у кораблей появились ограничения по дальности стрельбы, некоторое число выстрелов, бьющих по площадям и множество других улучшений. Но, кроме нас такая игра никому по вкусу не пришлась. Ни в школе, ни во дворе (мы из нее тайны не делали). Обычная история – люди хотят того, что попроще. Се ля ви, что в переводе с французского означает "жизнь не такая, как хочется". Впрочем, это лишь добавило игре привлекательности. Не для всех она. Не часть массовой культуры, как хорошая фантастика и настольный хоккей.
Но есть у нее и недостаток. Один, но кошмарный. Заключается в том, что выиграть у Глеба нельзя.
Много раз повторял, что у него в голове счетная машина, и во время морского боя эта машина с лязгом обрушивает на тебя все свои железные шкивы и шестеренки. Попробуй тут, повоюй. Можно победить, только если повезет и ты в самом начале набоум (то есть наобум), попадешь по нескольким кораблям. Случалось так пару раз, но обычно игра представляет собой неспешный проигрыш математически превосходящим силам противника, вон они, спрятались под одеялом, чтоб мы с Артемом расположение их кораблей не подсмотрели.
Сегодня чуда не произошло. Нечудесный день для бумажно-морских баталий. Первым пал смертью грустных Артем, а через пяток ходов и я. Зато два часа послеобеденноого заключения миновали. По домику прошел Геннадий Семенович, сообщил, что желающие могут пойти с ним, он покажет все работающие в лагере кружки и секции, хотя можно отправиться и самим, тут не заблудишься, и сначала он поведет на эту экскурсию девчонок. Потом, воспользовавшись моментом, когда Глеб вышел на улицу, сказал мне и Артему, что говорил о нем с его мамой, и чтоб в случае чего, например, если Глеб заблудится в лагере, мы никому об этом не рассказывали, а он, как вожатый, сам разберется со всеми проблемами, иначе Глеба могут и "попросить отсюда".
А Геннадий Семенович молодец! Я пообещал себе, что не буду больше шутить над его несерьезной внешностью, но тут же отказался от обещания, потому что хорошие люди не против того, чтобы над ними шутили.
После сна, согласно расписания, которое Геннадий Семенович прикрепил изнутри на дверь домика, нам полагалось опять идти в столовую и пить чай, но сегодня это мероприятие отменили.
Наверное, из-за неразберихи дня всеобщего приезда самовар на пятьсот человек распсиховался и не закипел.
4
Распорядок жизни в пионерлагере оказался стандартным и не таким уж плохим, если бы не послеобеденный сон. Прикольно, что есть нам предложили пять раз в день – помимо обычных завтраков-обедов-ужинов был еще полдник и непонятный "прием пищи" в девять часов вечера.
Ха! Мне в голову пришла интересная страшилка. Про то, как в одном лагере пионеров тоже зачем-то усиленно кормили. Как-нибудь расскажу ее.
5
Пока Геннадий Семенович записывал на занятия девчонок, мы успели немного познакомиться с соседями, их предки к обеду наконец-то разъехались. Ребята хорошие, за несколько минут к ним привык даже Глеб, хотя поначалу стоял у стены и прятал подмышками сжатые кулаки.
Итак, комнату через стену вот уже полдня населяли: толстенький и невысокий Алексей, по виду – круглый отличник, хихи, круглый, как ни посмотри; Миша, не по возрасту высокий и нескладный, Дима, черноволосый и мрачный оттого, что в этом году сломал руку и теперь ему приходилось осторожничать, разрядник по плаванию Роман (маленький, вроде Артема, и почти такой же шустрый), Паша – немногословный, с браслетом-ниткой на руке, и Родион, тихий и спокойный, но мне очень захотелось узнать, кто у него родители и как они выбирали имя для сына.
А с жителями второй комнаты отношения не сложились. Нас предупредили, что там поселились футболисты и что они держатся особняком, поскольку тренируются в футбольной секции, мечтая после школы не работать, а только гонять мяч.
Футболист у нас в стране профессия престижная, хотя сборная СССР ничего никогда не выигрывала и не выиграет еще лет сто.
Вероятно, существуют параллельные миры, в которых у Земли два Солнца, четыре Луны, океан занимает всю ее поверхность, а люди обитают на островках из водорослей… но мир, в котором наша команда победила на футбольном чемпионате невозможен в принципе, как невозможно перемножить два на два и получить пять.
Футболисты старше нас на год. Коротко поздоровались мы с ними, они – с нами, и на том общение закончилось. Физиономии у них важные, как у непризнанных гениев в представлении обывателей, только не такие умные.
