Текст книги "Клуб космонавтики (СИ)"

Автор книги: Андрей Звягин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)

Глава 5 Глаз милиционера

1

Мы вернулись и сели на лавочку.

У нас есть небольшой сквер с деревянными лавочками, фонарями и асфальтовыми дорожками, на которых долго не высыхают лужи, вот мы и сели на одну из них. На одну из лавочек, а не дорожек и тем более не луж, это я неправильно сконструировал предложение, хотя сам себя понял.

Сели, но тут откуда ни возьмись взялся наш участковый дядя Сережа. Высокий, подтянутый, в фуражке и с кожаной папкой. Лет тридцати. Лет тридцать и ему, и папке. Ее, наверное, милиционеры в наследство друг другу передают.

Папка для участкового – самое главное. Придает солидность и уважение окружающих. Участковый без папки – не участковый. В ней он носит бумаги и документы. Сшита папка из толстой непротирающейся кожи. Из кожи бегемота, видимо. В Африке частенько социалистические революции происходят, в некоторых государствах по три раза в год. "Авроры" стреляют, "Зимние дворцы" в джунглях рабочие захватывают, и когда это случается, наши сразу начинают им поставлять товары первой необходимости. Все, какие есть, от карандашей до автоматов Калашникова, а те взамен бегемотьи шкуры для участковых папочек.

Старший лейтенант дядя Сережа, три маленькие звездочки на погонах. Он работает на "опорном пункте" – в соседнем доме квартиру на первом этаже милиции отдали и назвали ее "опорным пунктом", хотя так раньше именовали небольшие крепости, созданные для защиты от кочевников. Получается, на опорном пункте участковые обороняются от местного населения? Выдерживают осаду и не сдаются, как бы тяжело не пришлось?

В одной из комнат вместо двери решетку поставили, получилась эдакая минитюрьма, в которую дядя Сережа алкоголиков ненадолго сажает, когда те начинают песни на всю улицу горланить. А преступлений у нас почти нет. За всю мою жизнь не было, чтоб кого-нибудь обокрали или ограбили ("художники" не в счет). Поэтому и районного отдела милиции у нас нет. То есть есть, но он в Москве располагается. В отдельном пятиэтажном здании. Там милиционеров много-много, они практически в каждом кабинете. Дядя Сережа туда ездит на своем служебном оранжево-бело-синем автомобиле "жигули" на совещания. Посовещается – и обратно. Кстати, почему милицейский автомобиль сделали лишь трехцветным? Понятно – для того, чтоб издалека узнавался, такое сочетание в природе мало встречается. Но отчего тогда не раскрасить его сразу во все цвета радуги? Зачем эти полумеры?

Ой, кое-что я снова забыл. Виноват! Но такое случается не только со мной. Попалось как-то мне интервью с одним писателем, и на вопрос о самом сложном в его работе он ответил, что это описание людей. Упустишь незначительную деталь – а она важна для придирчивого читателя.

Вот и я не упомянул, что левый глаз у дяди Сережи ненастоящий. Стеклянный, красный, без зрачка и светится в темноте. Не знаю, что произошло, но надеюсь, что он мужественно потерялся в схватке с особо опасным преступником. Не у всех милиционеров искусственные глаза, точно знаю. Вечером стемнеет, и видишь, как пылающий огонек идет во мраке. Но это не оборотень из ужастиков, а наш участковый с папкой в руках.

…Дядя Сережа поправил фуражку, и к нам. Поздоровался, сел рядом на лавочку. Поняли мы, что спрашивать о чем-то будет, и насупились. Хороший человек дядя Сережа, но не к добру он пришел.

– Каникулы? – весело спросил он.

– Каникулы, – вздохнули мы.

– Радуетесь?

– Радуемся…

– В киоск еще и пломбир завезли, – лукаво произнес дядя Сережа.

Тут мы уже совсем не ответили. А он не унимался.

– Есть версия – у вас в карманах лежало шестьдесят копеек, как раз на три порции. Вы держали путь к киоску, но появились "художники", и о пломбире пришлось забыть.

Мы замолчали еще тише, чем в первый раз. Переглянулись только.

– Нельзя разрешать трем балбесам отнимать у младших деньги. Да еще и хитрым способом, которому Вилена научил брат-рецидивист. Как вы думаете?

Я, честно говоря, вообще не думал. Сидел, смотрел на асфальт. И Глеб с Артемом занимались тем же.

– Понимаете, пока не будет заявления от пострадавших, ничего сделать нельзя. Законы такие. Выдрать "художников" ремнем я не имею права, даже посадить в комнату с решеткой у себя не могу, потому что несовершеннолетних нельзя. В будущем их всех рано или поздно ждет тюрьма, но есть шансы на то, что получив по рукам сейчас, они образумятся. Идти к вашим родителям, заставлять вас с их помощью я не хочу. Вы должны сами понять долг и ответственность гражданина. Эта троица отнимает деньги каждую неделю, а заявлений нет ни от кого.

Мы по прежнему сидели молча.

Дядя Сережа снял фуражку, соединил руки за головой и откинулся на спинку лавочки. Подождал минуту-другую и встал.

– Ну что же. Пойду к себе. До свидания.

– Дядя Сережа! – вырвалось у меня.

– Да-да?

– А можем мы… чем-нибудь еще помочь… – сказал я.

– Помочь? Если б с вашей помощью удалось отучить "художников" воровать, вот это было бы чудесно. А так… Единственное, о чем могу попросить… не могли бы вы сходить к Михаилу Егоровичу, поболтать с ним немного, вдруг он успокоится и перестанет писать кляузы?

– Конечно, сходим!

И мы убежали выполнять просьбу.

Было очень неудобно. Дядя Сережа прав, говоря о том, что "художников" пора приструнить. Но… написать заявление в милицию – это все равно что пожаловаться маме, хотя мама и милиция не сильно похожи. В школе засмеют.

Надо с художниками самим разобраться, но как, непонятно. Когда подрастем, года эдак через четыре, можно будет и кулаками помахать, а сейчас кулакомахание без шансов.

Положение, выходит, безвыходное.

Но будем думать. Искать способы. Месть – это блюдо, которое подается из холодильника. Фраза красивая, значит, верная.

А сейчас я расскажу, кто такой Михаил Егорович. До пенсии он работал пограничником, а после – сумасшедшим. Главным сумасшедшим нашего района, хотя других сумасшедших у нас вроде нет. Но если появятся, отвоевать первое место у Михаила Егоровича им будет непросто. Как-то я прочитал, что наука до сих пор не понимает, чем отличается психически здоровый человек от человека наоборот, поэтому можно считать сумасшедшими всех. Но некоторых – неправильно сумасшедшими. Их помещают в сумасшедшие дома, где правильно сумасшедшие психиатры приводят сумасшествие в установленную норму.

Михаил Егорович жил не в сумасшедшем доме, а в своей квартире на втором этаже. Ему всюду мерещились шпионы, и о них он пачками писал заявления в милицию. Безвылазно сидел на кухне у окна, нередко с биноклем и высматривал подозрительных. А подозрительными у него были все. Соседи, случайные прохожие, да кто угодно.

Страдал от этого, впрочем, один дядя Сережа, которому приходилось поступать с заявлениями по закону. А закону объяснить можно не все. Он тоже со странностями. Выбросить сумасшедшее заявление не разрешает, боится, как бы чего не вышло. Сам себя боится, не доверяет. Знает о себе что-то и грозит пальцем отражению в зеркале. Поэтому приходится дяде Сереже проверять написанное Михаилом Егоровичем, пусть даже коротко и формально.

И смешно! Закон у нас не только суровый, но и забавный. Приходит дядя Сережа со своей папочкой к тому, на кого заявление, достает чистый лист, и спрашивает "не являетесь ли вы шпионом, ну хотя бы немного". Гражданин, сдерживая смех, говорит "нет", "и жена у меня не шпионка", "и теща, скорее всего, тоже". Дядя Сережа серьезно записывает это на бумагу, потом печатает справку, что "в ходе проведенной проверки информация не подтвердилась", и отправляет заявление пылиться в архив. Работа нетрудная, но таких заявлений сотни.

Закон – вылитая игра. Некоторые правила в ней смешные, другие – страшные, а какие-то – смешные и страшные одновременно. Выдумают же люди!

Дядя Сережа как-то проворчал, что сейчас-то мы смеемся, времена спокойные, а лет пятьдесят назад Михаил Егорович натворил бы делов.

Пошутил вот так дядя Сережа.

Михаил Егорович сошел с ума, когда служил в погранвойсках в каком-то маленьком городке на границе (в очень дальнем Подмосковье, иными словами).

В чем заключается работа пограничника? Ловить шпионов, конечно. Но вышло так, что безвылазно лазил Михаил Егорович по горам, лесам и болотам тридцать лет (жениться было некогда), но ни одного шпиона не поймал, даже самого завалящего. И его товарищи не поймали. И на соседних участках границы такая же безрадостная безшпионская картина.

Стал думать Михаил Егорович. Враждебное капиталистическое окружение вроде есть. Государственные секреты – тоже. И граница имеется! Со всеми удобствами. С разделительной полосой из зыбучего песка бездонной глубины, колючей проволокой до макушек вековых сосен и пограничными псами крупнее теленка с накрашенными фосфором мордами.

Все есть, а шпионов – нет. Ну почему, ведь для них территорию обустраивали! Незаметно попасть к нам они не могли, нашу границу и ворона неучтенной не пролетит. Напрашивается только одно объяснение: империалисты, чтоб их не съели пограничные собаки, принялись вербовать советских граждан. Тех, кто живет здесь, на внутренней стороне колючей проволоки.

Значит, надо выявлять.

Как отличить шпиона от не-шпиона? Легко! Шпионы подозрительно себя ведут и лица у них подозрительные. А когда лицо у человека обыкновенное, и ведет он себя, как полагается, то это подозрительно еще больше. Замаскировался, подлец!

Через некоторое время начальство Михаила Егоровича не выдержало, отправило его на пенсию. С почетом и облегчением. Радовались рано: Михаил Егорович продолжил искать шпионов и на пенсии. Прямо из окна. Замучил всех, но спустя какое-то время администрации городка и военным руководителям удалось отправить Михаила Егоровича куда подальше. В ссылку. В Москву.

Больше рассказывать не буду, уже все понятно. Нам жаль и его, и дядю Сережу.

2

Пришли мы на место, но что делать теперь, кто б подсказал. Окно Михаила Егоровича открыто, и в его неглубокой глубине виднеется он сам – седой, лохматый, мнительный. На шее – армейский бинокль, под руками – печатная машинка с заправленным листом. Когда мы подходили, он на нас в бинокль смотрел, когда остановились – без бинокля, а когда чуть-чуть постояли, он бинокль перевернул, чтоб оценить нас удаленно.

– Вы хулиганы, – наконец сказал он нам, – для шпионов вы слишком маленькие. Приходите, как подрастете.

– Почему маленькие, – обиделся Артем, – совсем не маленькие. Гляньте в бинокль с другой стороны и убедитесь.

– Хм… говорите, что вы шпионы? – снисходительно произнес Михаил Егорович. – Кого вы хотите обмануть? Что я, шпионов не видел? Миллион раз на картинках! Сорок лет их ловил на разные приманки! Шпионы… Если вы шпионы, то что вы хотите здесь нашпионить?

– А хотя бы секреты изготовления живых памятников! – не растерялся Артем.

– Памятников? Да кому они нужны! В нашем гарнизоне памятников была целая сотня! Живых, а каких же еще! Ночами по плацу маршировали от безделья. Песни горланили!

И посмотрел на нас очень свысока. Будто сидел не на втором этаже, а по меньшей мере на пятом.

– Я сумасшедший, мне можно критиковать власть. Так даже врач сказал. Потом добавил – "завидую я тебе…"

– А если для разгона демонстраций? – заспорил Артем. – Идет по телевизору в программе "Международная панорама" колонна рабочих, протестует за мир против мирового капитализма, а им навстречу шеренга памятников с резиновыми дубинками.

Михаил Егорович снял с шеи бинокль, еще ближе пододвинулся к подоконнику. Вид у него стал взволнованный.

– Так вы шпионы? Правда? Не обманываете?

– Не обманываем, – помотал головой Артем. – Честное пионерское.

– Невероятно… – Михаил Егорович чуть не разрыдался. – Думал, помру, но так и не встречусь… Чьи вы шпионы, американские?

– Нет, – возразил Артем, – с острова Пасхи. Там каменные истуканы тысячелетние, хотим оживить их, чтоб не скучали.

– Интересная мысль! А не пробовали сделать социалистическую революцию, вам бы тогда партия сама технологию безвозмездно подарила?

– Не выйдет, – сказал Артем – у нас первобытное общество, а для революции нужно капиталистическое. Чтоб свергнуть буржуев, ими надо сначала обзавестись.

– Со мной соглашаются, – пробормотал Михаил Егорович. – Когда последний раз было такое? Боже мой, пусть даже бога и нет…

– Вы хорошие шпионы, – Михаил Егорович взял себя в руки и сделал суровое выражение лица, – я не против, чтобы вы оживили своих истуканов. Как мы своих, они мало отличаются. Шпионы, хотите конфет?

– Ага! – обрадовались мы.

– Стойте здесь, я вам скину кулек. В квартиру, извините, не пущу. Если шпионы увидят, как живет советский человек, то смогут понять его загадочную душу, и тогда на Западе перестанут читать Достоевского, а это будет катастрофа.

На минуту он пропал, затем вернулся с целлофановым пакетом.

– Ловите.

В пакете оказалось полкилограмма шоколадных конфет "Мишка косолапый". Класс! Почти что пломбир.

– Спасибо огромное!

– Это вам спасибо! Приходите еще! Я доволен. Недельную норму по выявлению шпионов выполнил, можно взять маленький отпуск, хахаха. Пока, ребята!

3

Честно говоря, после Михаила Егоровича на душе у меня стало нехорошо. Выглядело так, словно мы издевались над больным человеком. Я поделился сомнениями с Глебом и Артемом, но они меня не поддержали. Особенно Артем. Он вообще мало переживает.

– Пусть дядя Сережа отдохнет, и Михаил Егорович успокоится. Может, он и чудит из-за того, что поболтать не с кем, – сказал Артем.

Похоже, он прав. Что сделано – то сделано. А плохие стороны отыщутся в чем угодно.

Глава 6 Друзья

1

Артем, конечно, артист. Умеет говорить любую ерунду на полном серьезе, не меняясь в лице. Без тени сомнений. Это у него от природы. Папа его такой же. Не зря они похожи как две капли воды.

Иногда мы развлекались:

– Артем, небо сейчас голубое?

Оно действительно голубое, солнце вовсю, ни ветра, ни облаков.

– Да, голубое, – отвечает Артем.

– Или тучи собрались?

– Жуткие тучи! Небо черное! Скоро гроза! Пойдемте быстрее, а то промокнем до нитки!

Говорит он все это с испугом, ежась от якобы налетевшего шквала. И сомневаться начинаешь – может, не такое уж небо и голубое? А если голову поднять, оно и впрямь на секунду черным покажется.

Однажды я попросил его убедить меня, что дважды два – пять. Было интересно узнать, что я почувствую.

И узнал.

– Дважды два – пять, это сложно, что ли? А сколько по-твоему, шесть? Ты что, маленький? Все говорят – пять! Думаешь, они тебе плохого желают?

И в лицо заглядывает, вне себя от возмущения, разозленный тем, что приходится объяснять такие простые вещи.

Мне стало страшно. Убедителен он, просто кошмар. Мысли мелькать начинают – а вдруг и правда "дважды два – четыре" – всего лишь игра? Такая же, как "дважды два – пять"?

Как легко заставить человека если не поверить во что-нибудь, то засомневаться в противоположном, а там уже недалеко и до веры.

Я, значит, философ, раз думаю о таком. Только рассказывать свои мысли нельзя. В школе будут смеяться, а дома – грустно вздыхать.

Для Артема умение притворяться – что-то само собой разумеющееся. Попробовал как-то – и получилось. Не вышло бы – не беда, в жизни и без этого полно веселья.

Например, однажды благодаря Артему учителя целый день ходили пьяные. С утра выпили и пошли вести уроки.

Как это? А вот так.

Дело было осенью. Кто-то нечаянно оставил вечером дверь в учительскую открытой и ушел. А в учительской стоял гигантский шкаф, куда куртки и плащи вешали. Первоклашки раздевались у себя в классе, кто постарше – в подвальном гардеробе, а учителя – в учительской. Ну и вот, учительская осталась беззащитной, а Артем, не знаю, почему, задержался после уроков, увидел, что замок не заперт, притащил манекен (школьное "наглядное пособие"), одел его в халат, на голову ему нацепил шляпу, на ноги – ботинки (в шкафу лежало много всего), связал веревку в петлю и подвесил этот манекен за шею на крючок. Откроешь шкафную дверь – и перед тобой будто человек повешенный.

Учителя у нас частенько поутру на улице собираются, болтают о чем-то, смеются, а потом заходят все вместе. В школе не одни тетеньки и бабушки существуют, но и молоденькие девчонки, только с института, издали от старшеклассниц не отличить. Мужчин мало, да и они… как бы это сказать… в общем, на космонавтов, летчиков, штангистов и прочих моряков не похожи. Не все, но почти все. А те, которые не все, со временем меняются и становятся всеми.

…Ввалились, значит, учителя на следующий день гурьбой в кабинет. Улыбались, смеялись, предвкушали, как будут сегодня детям двойки ставить, а потом полезли в шкаф и заголосили со страшного перепуга.

На шум коротенькими ножками примчался Авангард Аполлонович. Что случилось, спросил, а учителя в истерике объяснить не могут, жмутся к дальней стене и со слезами на шкаф показывают, откуда нога повешенного высовывается.

Авангард Аполлонович нахмурился, по-боксерски размялся, сделал по воздуху несколько хуков-апперкотов, снял часы и нырнул в шкаф, закрыв за собою дверь. Пропал надолго, учителя подумали, что все, теперь назначат нового директора, будем надеяться, что хорошего, хотя они дефицит, но тут наружу выбрался старый и сердито объявил:

– Это манекен.

Затем вытащил его из шкафа и бросил к ногам, как античный герой тушу поверженного чудовища.

Но истерика у учителей, невзирая на отсутствие мертвеца, проходить не спешила. Сидели они полулежа, дышали, как рыбы на берегу, за сердца держались и всхлипывали. Смотрел на это Авангард Аполлонович, смотрел-смотрел, посуровел окончательно и принес из своего кабинета огромную бутылку конька.

После чего издал устный приказ – выпить для снятия стресса, поднятия боевого духа и создания рабочей обстановки. Других надежных способов под рукой нет, учить детей надо, а пьяный преподаватель лучше, чем никакой.

Спорить с Авангардом Аполлоновичем не решился никто. Рискованное это дело, почти такое же, как лезть в шкаф, где обитает повешенный. Выпили, и не по чуть-чуть, ведь испуг сильный и коньяк отличный, после чего пошли в классы.

Нам очень понравилось! Уроки проходили легко, весело, дружелюбно. Ни одной плохой оценки! Почаще б так. И не упал никто из учителей, хотя попытки были, спотыкались частенько, особенно у доски.

Артем остался безнаказанным. Подозревали его, конечно (больше такое сотворить некому), но доказать – не доказали. Артем все отрицал, делал непонимающее лицо, а делать разные лица он умеет. Но среди тех, кто знал правду, долго ходил в героях.

2

Однако неверно будет говорить, что Артем только хулиганит и не учится. Не только это.

Он смелый и добрый. За Глеба всегда заступается. Выглядит это немного смешно, ведь тот его гораздо выше и толще. Но постоять за себя Глеб не умеет.

Во время урока физкультуры его одиночество особенно заметно. На спортплощадке девчонки своей толпой, мальчишки – своей… и Глеб своей, состоящей из одного человека – его самого, если мы с Артемом не рядом. Сидит на лавочке и думает о чем-то. В футбол у него тоже не слишком выходит. Не то, чтобы Глеб неуклюжий… хотя да, малость неуклюжий. Бегает небыстро, хотя и выносливо.

Его всегда на ворота ставят, и он старается изо всех сил. Очень переживает, если гол пропустит – подвел, получается, команду. А не пропустить невозможно, таков футбол. Поле у нас заасфальтировано, и хотел бы я, чтоб тот, кто это придумал, на нем разок споткнулся, ведь упав, коленку сдерешь обязательно. Оттого никто из вратарей за мячом не прыгает. Никто, кроме Глеба. Иногда даже страшно за него. Он учится не в моем классе, но на физкультуре мы нередко вместе, и я все вижу.

Прыгает он за мячом, но другие и без прыганья половчее будут, спасают ворота чаще, поэтому Глебом его команда бывает недовольна.

Однажды Артем увидел, как Глебу за пропущенный гол кто-то стукнул по лбу. Несильно, ладошкой. Раззява, мол. Артем тут же подбежал, схватил паренька за майку, развернул к себе. Тот глаза раскрыл, это кто еще такой, мелкий и наглый, хотел и Артему заехать, да не успел – Артем его швырнул через бедро, как чемпион по самбо. А затем и его приятеля, кинувшегося на выручку. Только ноги к небесам взлетели. Борьбой Артемка никогда не занимался, а прием выучил, посмотрев соревнования по телевизору.

Потом Артема вызывали за драку к директору. Авангард Аполлонович при учителях изобразил сердитое лицо, а когда они вышли, тихо сказал, что Артем поступил правильно, но лучше так не делать.

3

Глеб рос без отца. И сейчас растет без него. Был ли отец когда-то, куда пропал – нам с Артемом неизвестно. Глеб на эту тему не любит распространяться. Может, и сам толком не знает. Рассказала ему мама, наверное, какую-нибудь красивую историю, но Глеб догадывается, что не все там правда.

Его маму зовут Антониной. Как актрису из фильма "Москва слезам не верит". Они, кстати, похожи. Иногда кажется, что немного, а иногда, что очень. Институт тетя Тоня, в отличии от моей мамы или мамы Артема, не заканчивала и работает на заводе в головном цеху. Лепит головы вождям.

Тяжелая работа. Идет конвейер голов от заправленного гипсом автомата, движется для стыковки с туловищами, но разве сравнится скульптурный механизм с человеческими руками? Вмятины, искривления и прочие мордонедоработки постоянны, а вождь с кривохитрой улыбкой – не вождь. Вожди улыбаются ласково и счастливо, одаряют людей светлыми взглядами, а не напоминают фотки из учебников психиатрии. Поэтому тетя Тоня вместе с другими рабочими исправляет физиономии руководителей советского государства, пока те не спеша ползут мимо нее на резиновой ленте-транспортере.

Зарплата рабочих меньше, чем у инженеров. Денег не хватает, поэтому она подрабатывает ночным сторожем. На заводе, где же еще. Переодевается два раза в неделю после смены в дурацкий наряд с погонами, цепляет обязательную кобуру с револьвером, и сидит на проходной до утра (завод работает круглосуточно).

Никто, кроме нее, так не делает. Все живут спокойно, идут вечером домой телевизор смотреть.

А ей одной зарплаты мало. Не потому, что покупает украшения или одежду у спекулянтов. По другим причинам.

Она очень любит Глеба. Мучается из-за того, что он почти ни с кем не разговаривает, может забыть, где его квартира… Много проблем. И сделать ничего нельзя.

Водила она его по врачам. И бесплатно, и за деньги, и к обычным, и к самым лучшим, которые лечат министров и этих, чьи головы скоро поедут на конвейере. Никаких результатов. Даже к бабкам-колдуньям в глухие деревни возила. Читали те скороговоркой молитвы и заклинания, окуривали его дымом, но как сжимал до белеющих пальцев Глеб руку в кулак во время ответа на уроке, так и сжимает. Ненавидит розовый и лиловый цвет, может сидеть в классе только на своем стуле. А иногда целый день не ест и молчит.

Аутизм, сказали доктора. И еще что-то.

Пьет Глеб прописанные таблетки, но польза от них незаметна. Продолжает мама показывать его врачам и знахарям, покупать дорогущие импортные лекарства и надеяться на чудо, но оно никак не хочет происходить.

А я считаю, что это не заболевание. Просто мир устроен так, что некоторым людям в нем тяжелее.

…Получается, что пару дней в неделю Глеб ночует один. Мама запрещает ему без нее газовую плиту включать и на балкон выходить. Он маму слушается. Как-то на балкон ветром занесло игрушку на воздушном шарике, которую дети запускали во дворе, и он ее отказался скинуть. Крикнул в окно, что мама не разрешает. Дети засмеялись (они все были младше Глеба), поднялись к нему и сбросили шар сами.

Однажды произошел такой случай. Делали на заводе голову Ильича по спецзаказу, в администрацию маленького далекого городка. Идеальная голова понадобилась. Живая и высшего качества. Как фигура в учебнике геометрии или рисунок в учебнике истории. Без помарок.

Вот и забрала голову тетя Тоня домой, чтоб вечером на кухне довести ее до совершенства. Прикрыла дверь, занимается. Глеб решил, что мама пельмени лепит, а она вождя мирового пролетариата. Потом вдруг соседка постучала, позвала шторы помочь развесить. Мама голову в шкаф спрятала, строго-настрого велела не открывать и ушла из квартиры.

А Глеба любопытство разобрало, дружба с Артемом все-таки даром не проходит. Распахнул дверцу и застыл. Ильич в виде головы между тарелок лежит и улыбается! Говорить не может, а улыбаться знаменитым прищуром – запросто.

Испугался Глеб.

– В-владимир Ильич, п-пожалуйста, не рассказывайте маме, что я вас видел.

Ленин в ответ с обидой посмотрел. Мол, царской охранке революционеров не сдавал, а уж пионера его маме тем более не выдам. И кивнул головой, то есть всем телом.

Не соврал, мама ничего не узнала, а утром завернула голову в цветастый платочек и в сумке отнесла обратно на завод.

Спустя месяц после этого к ним домой пришел дядя Сережа. В фуражке, с папочкой и серьезным видом. Он только начал у нас работать, и поведали ему какие-то доброжелатели, что малолетнего ребенка мать оставляет на ночь одного. Кто-то из соседей, хотя тетя Тоня ни с кем не ссорилась и всем помогала.

Поэтому явился дядя Сережа наводить порядок. Тетя Тоня расплакалась, рассказала тихо, чтоб Глеб не услышал, почему она так работает, и дядя Сережа в лице изменился, неудобно ему стало.

А потом и Глеб вышел, облокотился на дверь и принялся молча смотреть на него. Дядя Сережа еще больше занервничал, спросил "а ты точно уже взрослый?", на что Глеб не ответил, взрослые люди на глупые вопросы не отвечают, и милиционер после неловкой паузы дал ему в подарок шоколадку. Но когда дядя Сережа лез в карман, кошелек выпал и куча монеток рассыпалась. Дядя Сережа начал их подбирать, и тут Глеб исподлобья:

– Упал один рубль семнадцать к-копеек.

И какими монетами, тоже сказал.

У дяди Сережи, когда он поднял деньги и понял, что Глеб оказался прав, механический глаз сам собою заморгал.

– Да, я вижу, мальчик может оставаться один, – быстро сообщил дядя Сережа и еще быстрее ушел вниз, решив лифта не дожидаться.

А через два дня вернулся, принес в подарок конфеты и консервы почти заграничные, с Балтики.

4

Есть у Глеба от мамы тайна. Заключается она в том, что когда мама ночью на работе, Глеб в приступе лунатизма иногда выходит на улицу.

По его рассказам, ненадолго. Погуляет спящий около дома и возвращается, а утром почти ничего не помнит.

Мама о лунатизме сына не подозревает. Когда она дома, болезнь не случается.

Переживает Глеб кошмарно. Боится не куда-нибудь залезть и сломать шею, а того, что мама узнает. Тогда она бросит вторую работу, и значит, денег на врачей, которые не в нашей поликлинике, будет не хватать. А мама только надеждой на излечение Глеба и живет, хотя сам Глеб в его возможность почти не верит.