Текст книги "Клуб космонавтики (СИ)"

Автор книги: Андрей Звягин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

Но мне политика неинтересна. Я в ней мало разбираюсь. Может, со временем, как-нибудь, но пока мне с ней сталкиваться не приходилось. Или я просто не хочу об этом думать? Так, наверное, и есть. Ну ее! А вон, кстати, мавзолей.

Ходят слухи, что в мавзолее Ленина, где лежит тело Ленина, на самом деле оно не лежит. Ленин, как постоянно говорят, "живее всех живых", поэтому его в мавзолее тайно заменяет живой актер – изображает мертвого Ленина. Мертвый Ленин для вечноживого Ленина не подходит, слишком он мертвый, живой двойник с такой работой справляется лучше.

Вроде однажды он не выдержал многочасовой неподвижности и чихнул, чем страшно перепугал зарубежных посетителей. Улепетывали они из мавзолея, как мы с фермы, хотя ситуации отличались. А наши люди отнеслись к случившемуся с пониманием, остались на месте и даже бровью не повели.

Но это сплетни. Лучше их никому не говорить, а то нарвешься на неприятности.

Мавзолей крохотен в сравнении с расположившимся неподалеку Дворцом Советов (он такой огромный, что находится неподалеку от всего).

Дворец имеет форму пирамиды. Несколько прямоугольных этажей, каждый из которых меньше предыдущего, а на самом верху шпиль из памятника Ленину.

Высота здания засекречена. По слухам, она где-то с полкилометра, и Ленин на его крыше не маленький печально мавзолейный, а гигантский радостно пятидесятиметровый.

Получается, памятник лучше оригинала? Не знаю. Иногда кажется, что Ленин всегда был памятником. Живой, настоящий, с человеческими недостатками он не нужен никому, даже тем, кто его безумно любит (есть такие, большинство из них люди архипожилого возраста). Мысль сложная и непонятная, но пришла и уходить не хочет. Со мной такое бывает.

Живой памятник на вершине дворца или нет – неизвестно. Вроде неподвижно стоит, но многие живые памятники не шевелятся до поры до времени, а потом сюрприз. И неясно, как он туда попал! Еще вечером Дворец Советов стоял безшпиленный, а утром – полюбуйтесь! Но подъемных кранов никто не видел, да и нет таких, чтобы поднять настолько габаритного Ленина смогли.

В одном капиталистическом фильме на огроменный дом забирается обезьяна-переросток. Бьет себя кулаками в грудь и сражается с прилетевшими аэропланами. Может, и у нас так же? Памятник изобрели живой и самозалазиющий? Цеплялся ночью Ильич за карнизы и упорно лез вверх? Добрался, тоже постучал кулаками в грудь и замер в привычной памятниковой позе? Почему нет? У американцев есть Кинг-Конг, а мы в ответ сообразили Кинг-Ленина!

9

Но не это здание в Москве самое высокое! Страшно далеко ему до Останкинской телебашни!

Сколько именно – неизвестно. Высота Дворца Советов засекречена, а высота башни в сто раз секретнее!

Одно могу сказать – есть, что засекречивать. Дед водил меня в кафе, расположившееся почти на самом верху (хотя самый верх над кафе наверх еще длился и длился). Лифт вез нас не менее получаса (причем с огромной скоростью, на старте перегрузки придавили к полу безжалостно).

Мы сидели за столиком у окна, и Москва сквозь стекло выглядела, как фотография из космоса. Рассмотреть город целиком мешали облака, кучковавшиеся где-то далеко внизу.

Да какие облака! Пока ждали официанта, напротив нас за окном промелькнул огонь. Я спросил у деда, что это. Он усмехнулся и ответил:

– Спутник.

…И все-таки я надеюсь, что не спутник. Самолет или дирижабль – еще куда ни шло. А то уже чересчур. За гранью игры.

10

Я сказал, что мы пришли в кафе? Нет, неправильно! Не в кафе, а в ресторан! Уж кафе от ресторана я смогу отличить, хотя почти не был ни там, ни там.

Рестораны – они роскошные! Попав в кафе, осмотрись, не слишком ли богато вокруг. Если так и есть – ты не в кафе, а в ресторане. Поздравляю!

Столы белоснежные, официанты улыбчатые, пальмы в кадках, рыба в аквариумах, потолок в нелепых завитушках. Все первичные признаки налицо!

Дед в ресторане изменился. Другой стал, не домашний, который, напялив старый свитер, сидит в кладовке и раскрашивает солдатиков… а будто аристократ из фильма про белоэмигрантов. Благородство – глупое слово, но здесь оно очень подходило. Осанка, взгляд, то, как он разговаривал… Я понял, что совсем мало знаю о своем дедушке.

– Это стейк, – сказал он, когда официант принес нам заказ. – Возьми нож в правую руку, а вилку в левую. Не бойся, все несложно.

И действительно! Скоро я управлялся с ними как ни в чем не бывало. Наверное, и правда надо только поверить в себя. И стейковое мясо удивительное!

– Отлично, – похвалил меня дед.

…Я жевал стейк, поглядывал в окно, а потом начал поглядывать на парочку за соседним столом. Там сидела молодая тетя и дядя немного вдвое старше, одетый в галстук и черный костюм. А тетя была одета не очень. Нет, не в рваное платье. Платье у нее дорогое, темное, нарядное, но большей частью оно как-то внизу, ноги в изящных туфельках закрывает. А наверху его почти не было! Тетя красивая, "фигуристая", но плечи ее оказались без платья. И эти, как их…мне неудобно… Короче говоря, если есть плечи, значит то, что рядом, можно называть предплечьями (я не о руках сейчас). Так вот, на предплечья ткани тоже не хватило. Почти голые они. И дяде это нравилось! Кто его знает, почему. Странный он какой-то. Только и косился на эти предплечья и словно облизывался в предвкушении вкусного послересторанного блюда.

11

…Пока я вспоминал, трамвай обошел полный круг и вернулся на конечную остановку – туда, где мы в него садились. Вот и все на сегодня! Стемнело, пора по домам. Можно еще о многом рассказать… хотя как обо всем расскажешь.

Дома все по-прежнему. Мама перед телевизором, папа с чертежами на кухне. И я подумал – а ездили когда-нибудь мои родители по Москве на воздушном трамвае? Чтоб увидеть все-все-все маленьким и далеким? Сидеть, наклонившись к окнам и думать без мыслей? Неужели нет, ни разу?

12

…Надо ли говорить, что я опять ворочался в кровати. Когда засыпаешь, ты особенно уязвим перед воспоминаниями. Они будто сны, лишь на чуть-чуть ближе к неспящему миру. Что-то хотят тебе поведать. То, что ты мог понять, но не понял. Что-то очень важное.

13

…Когда мы выходили из телебашни, дед сказал:

– Нас ждет еще одно путешествие.

Я кивнул, и мы пошли вслед за вечерним солнцем. Оставив за спиной широкие проспекты с их автомобилями, витринами и толпами прохожих, свернули через старую арку в какой-то переулок, и, как по волшебству, оказались в другом городе, не похожем на Москву, которую я знал. Я словно потерялся в огромном роскошном доме, поплутал по коридорам и увидел комнаты, которые гостям не показывают.

Дома здесь старые, из красного кирпича, трех и пятиэтажные, и около них маленькие садики, смешно огороженные наполовину вкопанными в землю автомобильными шинами.

Асфальт лишь кое-где, асфальтовыми пятнами, и весь в лужах. Наверное, дожди тут никогда не заканчивались. Зато кругом деревья! Не стриженые тополя, с которых летом огромными пылесосами снимают пух, а другие – березы, липы, клены и удивительно пахнущая сирень.

Про лужи дед сказал коротко:

– Не наступи, в некоторых можно утонуть.

Я посчитал это очередной шуткой, но потом увидел, как мальчик моего возраста закинул в лужу удочку, а у его ног лежат пойманные карасики.

А еще поблизости бродили козы. Они мирно щипали травку и тихонько мекали. Увидев нас, подняли головы и замерли, догадываясь, что мы тут чужие.

– Где они живут? – спросит я.

– На балконах, – ответил дед, – научились лазить по стенам, как горные бараны. Утром спустятся, а как стемнеет – назад переночевать.

После рыбалки в луже я ему почти поверил.

Мимо нас проехал зеленый "москвич", но проехал недалеко – застрял в грязи. Побуксовал минуту, а потом водительская дверь распахнулась и на свет появился флегматичный дядя в спецовке и сапогах. О чем-то размышляя, он открыл багажник.

Оттуда выскочил скелетообразный робот, уперся железными пальцами в машину, вытолкал ее на дорогу, после чего так же быстро и беспрекословно юркнул обратно и даже сам захлопнул за собой крышку.

Все заняло пятнадцать секунд. Дядя неспешно вернулся на свое место за рулем и автомобиль уехал. Похоже, застревают здесь часто, поэтому многие возят с собой роботов. Дядя напоминал заводского рабочего, и дед подтвердил, что скорее всего так и есть. Тут недалеко старый завод, на котором с царских времен выпускают гвозди, шурупы, проволоку, причем на тех же вековых станках. Почти все местные на заводе и трудятся. И старики когда-то работали, как сейчас их дети, и следующие поколения тоже останутся здесь!

…Я понял, почему на улице так тихо и спокойно. Время остановилось, все очень просто. Солнце проходит по небу и скрывается за горизонтом, весна сменяет зиму, осень – лето, люди рождаются и умирают, а не происходит ничего. Как в театре играют десятилетиями один спектакль. Роли те же, только актеры меняются. И еще я подумал – а вдруг так и в нашем районе? Здесь все лишь заметнее, яснее? Не это ли мне дед хотел показать?

– Москва большей частью как раз такая, – он будто услышал мои мысли.

В каком-то дворе я заметил детскую площадку. Фигуры на ней как у нас, те же безумные чебурашкоайболиты, но простенькие, вырезанные из дерева, неподвижные, неходячие, без встроенных моторчиков и себе на уме искусственного интеллекта. Ни за что не подкрадутся за спиной. Вот главное отличие бедных кварталов от тех, что побогаче?

А когда мы прошли еще дальше, тишина наконец-то закончилась. На столике под деревьями мужики играли в домино.

Били наотмашь костями, кричали, ругались и хохотали. Некоторые, судя по одежде, тоже рабочие, другие – вылитые копии алкоголиков с нашей пивной, словно на выпускающем их заводе по несколько экземпляров сделали.

Внезапно окно в соседнем доме открылось, оттуда выглянула одетая в цветастый халат широкофигурная женщина и сердито закричала:

– Вася, а ну домой! Немедленно!

Ну прям как Артема зовет его мама.

Вася, большой краснощекий дядя на десять лет постарше Артемовых родителей, недовольно махнул рукой и с вызовом, но обреченно крикнул "сейчас", после чего он и другие дяди вылезли из-за стола и надели какие-то черные плащи с рюкзаками.

Послышалось негромкое стрекотание, словно от моторчика авиамодели, и Вася взлетел!

В рюкзаке, получается, находился двигатель, а плащ… никакой это не плащ, а крылья! Мягкие, как у бабочки, но машут и держат человека над землей. Вася счастливо захохотал и сделал в воздухе петлю.

Следом полетел второй доминошник, третий, четвертый… да в этом дворе собрались местные любители воздухоплавания! Какой-то слесарь-изобретатель придумал крылья из подручных материалов и научил своих друзей летать.

Удивительное зрелище. Крылатые нетрезвые дяди порхают в закатном небе, смеются, дурачатся и сталкиваются. Крылья сработаны прочно, никто от столкновений не падает, лишь опускается на пару метров и тут же воспаряет обратно в темнеющую небесную синеву.

Однако женщина (наверное, жена Васи), появилась во второй раз и прокричала уже совсем рассерженно:

– Быстро домой! Ишь, опять за свое!

Вася вздохнул (вздоха я не услышал, но догадался о нем), развел крыльями и ответил:

– Дорогая, лечу!

И заскользил черной тенью прямиком в распахнутое окно, в котором только что виднелась тетя. Нырнул в него, как говорят, щучкой. Раздался грохот, звон разбившейся посуды и безжалостная ругань Васиной жены.

…Мы прошли еще и остановились у боковой стены пятиэтажного дома. Окон на ней не было, но взамен кто-то нарисовал картину. Огромную, до самой крыши. Граффити, вспомнилось иностранное слово.

…Черный ночной город. Темные стекла, погасшие фонари, выключенные фары автомобилей. Никого нет. Пусто. Разгуливает ветер, носит мусор и осенние листья. Светится лишь одно окно. Последний человек во вселенной?

Дед виновато улыбнулся.

– Воспоминания.

Я не понял, о чем он, и не ответил.

Дед отвернулся, а затем снова посмотрел на меня, как-то грустно и растерянно. Взглядом, которого я у него раньше никогда не замечал.

– Пойдем домой. Твои папа и мама уже, наверное, волнуются.

Глава 27 Превращение «художников»

1

…На следующее утро мы с Артемом ждали Глеба минут двадцать. Очень странно, потому что Глеб никогда не опаздывал. Не имел такой привычки. Нервничал, покрывался красными пятнами, если задерживался даже по независящим от него причинам. Мы начали переживать, затем увидели спешащего к нам Глеба и перестали, а потом, когда он подошел поближе, опять начали.

Он выглядел так, словно не спал целую ночь, а то и не одну. Глаза – опухшие от слез.

– Что с тобой? – опередил меня с вопросом Артем.

Глеб не ответил.

– Ты что, плакал? – это уже я.

– Н-нет, – ответил Глеб и всхлипнул. Врать он не умел, поэтому добавил:

– Д-да.

– Почему? – воскликнули мы.

– П-потому что вы меня не п-послушаете.

– Ты о чем?! – изумился я.

– О к-камне. М-метеорите, к-который мы п-принесли.

– А что с ним не так? – спросил Артем.

– Он п-плохой. Он п-принесет беду. Его надо в-выбросить.

– Почему? Какую еще беду? С чего ты решил? – накинулись мы на Глеба.

Но он опять замолк.

Глеб так иногда делал, не зная, что сказать или не желая говорить. Мы понимали, что он лишь оттягивает неизбежное, поэтому решили подождать.

– Он с-странный. Он б-бьет током. Он б-будто живой.

– Но ведь ничего не случилось, – возразил Артем.

– Метеориты – не обычные камни! Они из космоса прилетают, поэтому и странные! – воскликнул я.

Чего это Глеб выдумал? Такой вещи нет ни у кого. Пусть он свой цветок выбрасывает, если ему так хочется что-нибудь выбросить.

В глазах Глеба опять появились слезы.

– Я же г-говорил, что в-вы мне не п-поверите.

– У тебя нет доказательств, что камень опасный. Что-то почудилось, и все, выкинуть, – сказал я.

Глеб в очередной замолчал и прикусил губу, чтоб совсем не разреветься.

Артем отошел на несколько шагов, постоял и вернулся назад.

– Давай выкинем.

– Давай, – вздохнул я.

– П-правда? Вы не п-против?

– Не против, – сухо проговорил Артем. – Пошли на чердак, принесем и где-нибудь закопаем.

– Нет, пожалуйста, будьте здесь, а я сам схожу! П-пожалуйста!

И, не дожидаясь ответа, Глеб умчался к подъезду. Ключи с прошлого раза остались у него.

– Опять ему что-то померещилось, – пробурчал я. – А камень красивый.

– Вот именно, – Артем от злости даже заходил взад-вперед.

Когда Глеб возвратился, его было не узнать. Глаза сияли, улыбка, будто выиграл в лотерею.

– Взял!

Он показал бумажный сверток.

– Ну разверни напоследок, – попросил я.

– Н-нет! – всплеснул руками Глеб.

– Ты что, свихнулся? – не выдержал Артем.

А потом посмотрел за спину Глеба.

– Художники…

2

Да, они! И прямо к нам. История повторяется. Две неприятности за утро – не много ли?

Художники выглядели хмуро. У них, видно, тоже что-то не задалось, поэтому они решили доставить себе маленькое удовольствие – забрать у кого-нибудь деньги.

К делу они перешли без обычной клоунады. Мэлс сразу достал баночку с зеленкой.

– Опять вы в царапинах, – неулыбчиво улыбнулся Вилен. – Будем красить.

– У нас нет денег, – отозвался я, – ни копейки. Вчера все потратили.

– Плохо тогда ваше дело, – процедил Владлен.

– Угу, – закивал Мэлс.

– Может, посмотреть в карманах? – сказал Вилен.

– Смотрите, – я пожал плечами, стараясь казаться спокойным.

– А что это такое? – спросил Владлен у Глеба, разглядывая сверток с метеоритом в его руке.

– Камень, – ответил я.

– В бумаге? – скептически хмыкнул Владлен, – ну-ка, покажи.

Глеб сжался, но снял бумагу. Метеорит засверкал на его ладони, как драгоценность.

– Н-не т-трогайте его, – попросил Глеб.

– Это еще почему?

– Он п-плохой. Ст-транный.

– Сами вы странные, – усмехнулся Вилен. – А камень, похоже, золотой самородок и стоит уйму денег.

– Это метеорит, – сказал я. – Нет там никакого золота.

– Будто в метеоритах золота не находят! – хохотнул Вилен, – эх ты, неуч.

– Мы сдадим его государству, – потер руки Владлен. – Вы спрятали, а мы поступим по закону.

– Не б-берите его. Он б-бьет током, – взмолился Глеб.

– А ты у нас что, противоударный? – снова засмеялся Владлен. – Бегом давай сюда.

Он схватил метеорит и принялся рассматривать, но вдруг его глаза остекленели, а ноги на секунду подогнулись.

– Ой… – сказал Владлен изменившимся голосом, – щиплет…

– Больно? – удивился Вилен.

– Нет…

Вилен забрал у него камень, сжал в ладонях, проверяя, что случится, и дождался – с ним произошло то же самое, что и с Владленом. Подкосившиеся ноги и отрешенный взгляд.

– Да… – пробормотал он.

Затем посмотрел по сторонам так, будто впервые здесь оказался.

– Возьми и ты, – он протянул камень Мэлсу.

Тот не обратил ни на что внимания и охотно взял метеорит. Мгновенно с глазами Мэлса случились те же перемены, однако он даже не покачнулся – наверное, был крепче других.

– Ага… – сказал он.

– Пошли, – глухо скомандовал Вилен, и все трое, забыв о нас, удалились каким-то неживым механическим шагом. Камень остался у Мэлса в руке.

3

– Что с ними? – воскликнул Артем, когда художники скрылись из виду.

– Не знаю, – ответил я.

– Я же г-говорил…

– Надо глянуть, куда они идут, – предложил Артем.

Мы догнали их около пивной. На стекле висела маленькая табличка "пива нет", поэтому пиво было и у окошка толпились пьяненькие мужички. Я подумал, что художники остановятся за углом и будут просить кого-нибудь из взрослых купить им запретный напиток, однако они с видом людей, которые хорошо понимают, что делают, прошли мимо и направились в лес к военной базе.

– Зачем они туда? – спросил я.

– Откуда я знаю, – раздраженно ответил Артем и добавил:

– Идем посмотрим.

– А они нас не заметят?

– Мы тихо.

Художники скрылись за деревьями, мы капельку подождали и бросились следом.

…Вот и знакомая полуоткрытая дверь. Там они, нет? Там! Банка с краской, которую только что держал Мэлс, валялась в луже около входа. Даже рябь на воде еще не успокоилась. А почему они выкинули зеленку? Решили, что больше не понадобится? Прекрасно, однако радоваться что-то не получается.

Мы спрятались под кустами неподалеку. Место удобное – нас не видно, зато вход как на ладони. Но что мы хотим увидеть? Как художники через полчаса отправятся обратно?

…Долгие полчаса прошли. Сначала они от страха шли медленно, а затем, когда мы успокоились, побрели еще медленнее и скучнее.

Художники не показывались.

Артем почесал макушку.

– Сидите здесь.

И, не дав нам что-то сказать, осторожно подкрался к окну, за которым мы прятались в прошлый раз, когда памятник батарейками оживляли.

Остановился, послушал. Потом, к нашему ужасу, засунул в окно голову, постоял так, вынул ее и пошел к нам. Уже не таясь, как по улице.

– Их там нет, – сообщил он. – Никого не видно, ничего не слышно. Они не могут сидеть молча и в темноте.

– Если они ушли, то зачем приходили? – засомневался я.

– У них спроси.

– Они т-там – сказал Глеб.

– Откуда знаешь? – хмыкнул Артем.

– З-знаю.

– Неужели?

– Д-да.

Я сел, прислонился спиной у дереву и решил не вмешиваться.

– Что они, заснули, по-твоему?

– Н-нет.

– А почему их не слышно?

– Они где-то д-далеко.

– Там некуда далеко зайти!

– В-выходит, есть куда.

– Голоса по-любому я бы услышал!

– Значит, не п-по-любому.

– Пошли, – вдруг заявил Артем.

– Куда? – опешили мы с Глебом.

– Туда. Проверим, там они или нет.

– А если все-таки там?! – спросил я.

– Убежим!

4

Художников внутри не оказалось. Провалились сквозь землю, не иначе. Мы прошли по коридорам, готовые в любое мгновение дать стрекоча, посмотрели в комнатах, через силу заставляя себя не зажмуриваться, но никого не увидели. Памятника товарищу Сталину тоже не было.

– Ты говорил, что они здесь, – Артем не упустил возможности поддеть Глеба.

– Да, зд-десь, – насупился Глеб, но что толку упираться, когда все очевидно.

Странности все прибывают и прибывают. Художники заглянули сюда на секунду и убежали? Ладно, пора и нам двигать из леса.

5

Не успели мы шагнуть на асфальт, как увидели девочку лет семи.

Она совсем еще ребенок, в отличии от нас, но в данном случае это абсолютно неважно. Ей могло быть и десять, и пятнадцать, и двадцать, она могла оказаться студенткой, школьной учительницей, тетей среднего возраста с вредным лицом наподобие тети "пива нет" и вообще кем угодно, потому что иногда главным в человеке является то, что у него в руке.

В руке она держала пломбир.

Пломбир!

Именно он. В вафельном стаканчике. Завезли сегодня в ларек. А денег у нас нет.

Я и Глеб посмотрели на Артема. Потом сразу отвернулись, но смысл взгляда был очевиден. Где-то в темных глубинах наших душ таилось огромное желание, чтобы Артем сходил к бабушке и попросил денег.

Да, стыдно. Но чистая совесть не приносит большого удовольствия, поэтому Артем отправился продавать ее за шестьдесят пломбирных копеек (не так уж и задешево). Вернулся он скоро – без совести, но с деньгами.

И мы бегом к ларьку.

Вот он, родной. Маленький, беленький, с надписью "мороженое" над стеклянным окошком. И очереди никакой, чудо расчудесное!

Рядом серый шкаф-автомат газированной воды. Кидаешь монетку, и в стакан наливается газировка – с сиропом или без. За одну копейку получишь обычную воду, за три – сиропную. Но без удара по автомату никакая вода не польется. Почему конструкторы так сделали – загадка. Из-за рукоприкладства бок устройства погнулся, поэтому при ремонте вместо тонкого металла вставили бронированную пластину сантиметровой толщины и подписали – "место для удара". Однако и она сейчас вся помятая.

Газообразная жидкость – ничто по сравнению с тем, за чем мы пришли. Висит на стекле заветная бумажка – "морож. пломб. в ваф. ст. 20 коп", все прекрасно, кроме одного – приколота еще записка, уже нехорошая. "Ушла на базу, вернусь через пятнадцать минут". На какую базу эти продавщицы постоянно уходят? И на сколько в действительности? Они умеют делать со временем все, что захотят, превратить минуту в час для них труда не составит.

Стоим под ларечным окошком, ждем. Народу – нет! Мы одни, если не считать внезапно появившихся невдалеке художников… да что это такое… Все, кончился пломбир, не начавшись.

Идут. Шагают. Выглядят такими же, какими ушли от нас – глаза неморгающие, уставленные в одну точку… Протопали мимо, не остановившись.

От такого мы разинули рты сразу в двух смыслах – переносном и буквальном, причем в буквальном особенно сильно.

В ларьке что-то зашуршало, окошко открылось и раздался голос продавщицы:

– Мальчики! Вы мороженое-то брать будете?

– Д-да, б-будем.

Это не Глеб сказал, а я. Начал заикаться от таких чудес. Чтоб художники не отняли у нас деньги? Немыслимо. Я почувствовал себя космонавтом, увидевшим в иллюминатор плоскую землю на слоновьей спине.

Мы все-таки купили пломбир и отошли в соседний двор.

– В-вот как!

А это уже Глеб.

– Вы глаза их видели? – спросил Артем.

– Угу, – отозвался я, – Такие бывают только у роботов или у механических кукол.

– Да они и двигались, как роботы! – воскликнул Артем. – Солдаты на параде шагают более по-человечески.

– Это все к-камень, – пробормотал Глеб.

– Думаешь? – спросил я.

– Т-точно.

– И что нам делать? – снова спросил я.

– Надо з-забрать м-метеорит и уничтожить.

– Надо, – в этот раз согласился Артем. – Помните, как нам рассказывал дядя Гриша на берегу? С ним что-то такое случалось. И пока та штука не расплавилась, он оставался пришибленным.

– Я х-хотел это сказать с с-самого начала…

– А чего не сказал? – разозлился Артем.

– Н-неудобно было…

– Молодец! – хмыкнул Артем. – Неудобно ему. Тут такое, а ему неудобно.

– А почему метеорит нам ничего не сделал? Иммунитет какой-то?

– Откуда мне знать! – ответил Артем.

6

Мы сели на лавку под деревьями.

– И Павел Федорович! К-который птиц в лесу развешивал! И с ним было т-тоже самое.

– Но это творилось без нашего камня – сказал я.

– Камней несколько, – заявил Артем. – Три – точно. Один дяди Гриши, второй Павла Федоровича, а третий мы принесли. Первые два уже все. Дядь-Гришин сгорел, а Павл-Федорича перестал сам собой действовать. Надо уничтожить камень, только и делов. Хотя через какое-то время он и так потеряет власть.

– Но лучше все-таки уничтожить. Правда, это легче сказать, чем сделать, – вздохнул я. – Мы даже не смогли найти, где художники в лесу прячутся.

– А если д-дождаться вечера? Домой-то они придут. Вдруг родители и д-другие люди поймут, что с ними что-то не так.

– Давайте попробуем, – сказал Артем.

– А до этого чем займемся? – спросил я и сам же ответил – Предлагаю пойти на чердак.

7

На лестничной площадке никого не оказалось, и мы быстро залезли наверх. Как тут здорово! В квартире не так. Всегда какое-то напряжение. В любую секунду может зайти мама и что-то сказать. Что-то хорошее, правильное, напомнить, что пора есть или делать домашку, но все равно. Правильное иногда совсем не то, что нужно. Неужели есть люди, которые не понимают, как прекрасно быть свободным и неправильным?

…Чердак на крыше – словно в космосе. Земля с ее проблемами где-то далеко внизу.

В общем, мы отвлеклись и развеялись. Мало что отвлекает и развеивает так, как настольный хоккей.

Потом небо начало темнеть, а мы собираться назад. Возвращаться к прозе жизни. К вторжению инопланетян.

8

…Могли и не возвращаться. Художники в конце дня пришли домой, но на их странности никто не обратил внимания.

Мы прятались за кустами, когда мимо нас прошагал Мэлс и его родители. Они держали путь от служебной двери магазина, и каждый из них нес тяжеленную сумку с мясом. Шли медленно, ничего не говоря и не оглядываясь – то есть, как всегда. Когда они проходили рядом, Мэлс хотел что-то сказать, но отец одернул его – "не болтай", и тот замолчал. Лицо у Мэлса выглядело неживым, не таким, как до метеорита. Без тупой, но человеческой ухмылки.

Вилен сидел за столиком недалеко от дома и играл в домино со своими братьями. Они постарше Вилена на пять-десять лет и с татуировками на разных частях тела. Казалось, что эти тела недавно выпустили из тюрьмы, причем скорее всего не казалось – у него действительно несколько братьев большую половину времени предпочитали жить там. Рядом виднелись его мама и папа, бабушка Владлена и сам Владлен. Они очень дружили семьями. И так же дружно никто не обращал внимания на их неподвижные, холодные как снег, лица.

Нам ничего не осталось, кроме как отправиться по домам, договорившись встретиться завтра утром, потому что утро вечера мудренее и во сне, как пишут в научных статьях, мозг не отдыхает, а думает. А вдруг, пока мы будем спать, наши мозги независимо от нас отыщут какой-нибудь вариант? Хорошо бы так.

Но не успели мы попрощаться, как увидели под деревом робота дяди Бори-изобретателя. Странно, раньше он никогда не отходил от гаража. Боялся, наверное, ведь робот совсем маленький, до колена. Говорить его дядя Боря не научил, но это было и неважно. Как ни заглянешь в гараж, так одна и та же картина – дядя Боря что-то чинит-паяет, а робот у его ног трется. Обожал он дядю Борю, грустил, когда тот сильно напивался. Смотрел на него огромными глазами и вздыхал. Сейчас он тоже очень печальный.

Мы – к нему, но он испугался и убежал. Что за ерунда, ему всегда нравилось, когда к дяде Боре приходили люди. И нас он знал, особенно меня, потому что папин "жигуль" дядя Боря перечинил сверху донизу. С дядей Борей что-то случилось? Но проверить это не вышло, гараж оказался заперт.