Текст книги "Отморозок 10 (СИ)"
Автор книги: Андрей Поповский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
Леня посмотрел на него внимательнее.
– Думаешь, нужно сказать.
Семеныч посмотрел на него как на идиота.
– А ты сам как думаешь? Валюта это одно. А когда залетный штымп при валюте еще и паспорт левый просит, тут лучше сообщить. А то потом крайним кто, думаешь, будет? Пушкин?
Леня промолчал, прекрасно понимая, что не Пушкин.
– Давай, прямо сейчас сходи к Аркаше. Скажи есть залетный с валютой, по виду и по разговору не лох. Просит сделать ему бумагу. Появится снова после обеда уже с фотками. Просто пусть знают. А дальше уже их дело.
– Понял.
Леня кивнул и ушел.
Семеныч остался один. Закурил сигарету и какое то время напряженно думал.
– Что же ты за птица такая, курортник? – Тихо пробормотал он себе под нос.
Потом кинул окурок под ноги. Затоптал ногой. В конце концов – это не его дело. Главное, он сообщил кому надо, а там, пускай уже у старших голова болит об этом.
* * *
Я снова пришел на рынок после обеда. Фотографии лежали во внутреннем кармане ветровки в плотном конверте. Сделал я их в обычной фотомастерской, приплатив сверху за срочность. На фотках вышел чуть серьезнее, чем хотелось бы, но для паспорта самое то.
Семеныч был на месте. Увидев меня, он даже не подал вида. Я подошел.
– Принес, – говорю негромко.
Он протянул руку, не глядя. Я вложил в нее конверт. Семеныч даже не стал вскрывать его при мне. Просто спрятал в карман.
– Через три дня, – сказал он. – Не раньше.
– Понял.
На этом разговор закончился. Коротко, без лишнего базара. Я развернулся и пошел через рынок к выходу.
Первого наблюдателя я заметил почти сразу. Худой, длиннорукий, в линялой синей футболке и серых брюках. Он шел не за мной впритык, а как бы по своим делам, но слишком уж одинаково со мной менял направление. У рыбного ряда был слева, у лотка с семечками оказался уже сзади, потом мелькнул в отражении витрины киоска. Это быстро перестало казаться случайностью.
Второй проявился через несколько минут. Этот был помоложе, в дешевой кепке, надвинутой на самый лоб. Он шел за мной еще хуже первого. Когда я притормозил у прилавка с персиками, он тоже чуть сбавил ход, а потом слишком старательно сделал вид, что его страшно заинтересовали помидоры.
Ну вот и все. Точно хвост. Не профессиональный, конечно. Это так, местная пацанва на побегушках. Таких посылают помотреть: куда пошел, где живет, с кем сел, с кем выпил, не вывел ли к кому интересному. Я не стал дергаться. Сначала надо было убедиться до конца.
Прошел мимо пивной точки, свернул в проход к бакалее, остановился у прилавка с консервами, будто выбираю. Первый ушел дальше, но не слишком. Второй завис в стороне, старательно ковыряя ногтем этикетку на бутылке лимонада на прилавке. Потом я резко двинулся обратно, как человек, который вдруг вспомнил, что забыл что-то купить. Первый успел развернуться не сразу. Второй и вовсе замешкался, пропуская меня слишком нервно.
Да, точно за мной. Я шел дальше уже с полной ясностью в голове. Местные решили посмотреть, что за птица такая крутится на их земле. И это было вполне естественно. Семеныч, сука, не мог не сообщить наверх. Хотя, чего я его так строго. По своему он правильно сделал, и будь на его месте я то тоже сообщил бы, что появился молодой тип с валютой. Не лох, не пьянь, просит серьезную бумагу, ведет разговор как взрослый. Такое без внимания не оставляют.
Ладно. Значит, игра пошла чуть серьезней. Я вышел с Привоза, не меняя темпа, пересек улицу, прошел мимо остановки, где люди уже толпились в тени столба, и сел не в первый трамвай, а в тот, что шел в другую сторону, будто перепутал маршрут или передумал. Вскочил быстро и неожиданно для пацанов. Те тоже дернулись. Первый вскочил на подножку в последний момент. Второй не успел и остался на улице, зло мотнув головой. Уже неплохо. Минус один.
В вагоне я встал так, чтобы видеть отражение в стекле. Парень стоял сзади, держался за поручень и делал вид, что смотрит в пол. Получалось у него не очень. Слишком напряженные плечи, слишком собранная рожа. Пацан не гулял – работал. Но работал недавно и поэтому плохо.
На следующей остановке я вышел. Он тоже. Дальше было уже просто. Прошел полквартала вниз по улице, потом быстро свернул в проходной двор, миновал арку, где на веревках сушились чьи-то пододеяльники, вышел на параллельную улицу. Купил у бабки стакан семечек, постоял у автомата с газировкой, потом внезапно вернулся назад через вторую арку, пересек двор с детской песочницей и старым «Москвичом» без колес стоящим на кирпичах и вышел совсем в другой переулок.
Пацан потерялся на втором развороте. Я это понял по тишине за спиной. Исчезло то едва уловимое чувство чужих глаз между лопаток, которое опытный человек улавливает быстрее, чем успевает себе объяснить что это.
На всякий случай я еще минут пятнадцать погулял кругами, дважды сменил направление, посидел на лавке в скверике, будто просто отдыхаю, потом снова пересел на трамвай и только после этого пошел в сторону дома Татьяны Владимировны. Уже по дороге спокойно собрал всю картину.
Первое: хвост точно не милицейский. Это рыночные пацаны, на побегушках у местных блатных.
Второе: повод понятен. Семеныч… сдал наверх нового клиента. И тут его нельзя даже винить. На его месте любой бы так сделал.
Третье: значит, я уже у них на заметке. Пока не как добыча. И не как свой. Как неизвестная величина. И это, пожалуй, было даже неплохо.
Плохо было бы, если бы меня решили брать сразу. Или если бы никто не заметил вовсе. Тогда это значило бы, что здесь либо бардак, либо кто-то играет глубже. А так все по-честному: чужой вошел на территорию, местных это заинтересовало.
Я шел по вечерней улице, мимо пыльных акаций, мимо киоска с газировкой, мимо женщин на лавочке у подъезда, и думал о том, что в следующий раз бегать от них не стану. Незачем.
Если местные захотят посмотреть на меня ближе – пусть смотрят. Только уже лицо в лицо. Мне конфронтация с ними не нужна. Совсем. Я пришел сюда не воевать с одесской братвой за рынок, не ломать чужие делянки и не качать права. Мне нужно врастать в жизнь, а не пускать вокруг себя круги по воде.
Значит, надо будет расставить точки над и спокойно. Понять, кто здесь главный по этому куску. Дать понять, что я не от ментов, и не залетный дурак. Что на их хлеб претензий не имею. И что договориться со мной проще, чем создавать себе лишнюю мороку.
Такие вещи лучше решать на словах, пока есть такая возможность. Ну а если словами не выйдет – тогда уже будем смотреть по обстановке.
У калитки Татьяны Владимировны я задержался на секунду, машинально оглядел улицу. Чисто. Это хорошо.
Я толкнул калитку и вошел во двор, где хозяйка как раз снимала с веревки подсохшее белье.
– Что это вы, Юра, сегодня такой серьезный? – спросила она, не оборачиваясь. – На Привозе уже и улыбаться разучились?
– На Привозе, Татьяна Владимировна, если часто улыбаться, можно остаться без зубов, – ответил я.
Она фыркнула.
– Это да. Это вы верно заметили.
Я прошел к себе в комнату, запер дверь на щеколду и сел на кровать. Мир стал чуть теснее и снова начал понемногу давить на меня. Ничего. Справлюсь.
Глава 8
Два дня после истории со слежкой я на Привоз больше не совался. И не потому, что чего-то испугался. Просто после любой серьезной встряски надо уметь замирать и слушать. Если вокруг тебя начинаются непонятные движения, лучший способ не нарваться – не мельтешить, а притихнуть и присмотреться к обстановке. Поэтому я жил тихо, по курортному. Пляж, город, газеты, телевизор у Татьяны Владимировны, столовые, трамваи, дворы, очереди, разговоры. И параллельно, как губка, впитывал в себя информацию об окружающем мире.
За два с лишним года, что меня здесь не было, страна изменилась очень сильно. Она уже не была прежней, хотя внешне все еще старательно делала вид, что в ней все по-старому. Вроде бы те же самые лозунги на зданиях, те же портреты на досках, те же газетные шапки, где все правильно, идейно и от имени народа. Но за этим уже чувствовалось что-то совсем другое. Будто в старом крепком доме, по стенам начали понемногу ползти трещины. Это еще не обвал, не катастрофа, но если знаешь, как это выглядит, то уже не ошибешься.
Тем интересней было замечать произошедшие изменения, потому что я точно знал, к чему все это приведет в итоге. Многое, конечно, уже забылось по прошествии времени, но общий вектор на развал страны, не забудешь никак. Было очень интересно отмечать, как обычные люди воспринимают идущие в стране перемены. Поэтому я везде смотрел во все глаза и слушал в оба уха, делая для себя некоторые далеко идущие выводы и вспоминая себя прошлого в это же время.
Утром я обычно выходил из дома пораньше. Татьяна Владимировна уже хозяйничала во дворе, ставила кастрюлю на плитку под навесом, перекидывалась через забор колкостями с соседкой Софой, а я шел к морю или просто бродил по району, присматриваясь к уличным сценкам.
Одесса летом жила шумно, открыто, с ленцой и одновременной деловитостью южного города, который и отдыхает, и зарабатывает на отдыхающих сразу. На лавках у дворов уже с утра сидели бабы в халатах, обсуждали кого-то из родственников, цены на рынке, дефицит, кто и что «достал», где выбросили колбасу, а где «опять ничего нет».
У пивных точек мужики толклись еще задолго до обеда, хотя антиалкогольная кампания уже шла полным ходом. Кстати, как показатель произошедших перемен, было повсеместное исчезновение громоздких, но солидных пивных кружек, из которых раньше пили пиво во всех пивнушках страны. Теперь их заменяли обычные поллитровые, или литровые банки. Пивные кружки исчезли как по мановению волшебной палочки – раз и нет.
Вот это, пожалуй, лезло в глаза особенно. Горбачевская борьба за трезвость вроде бы шла полным ходом, а по факту жизнь вокруг стала еще кривее. Нормально выпить людям стало труднее, зато самогон гнали едва ли не в каждом дворе, одеколон и прочую гадость жрали уже совсем отчаявшиеся, а разговоров о том, где «достать выпить по-человечески», стало в разы больше.
На пляже мужики в тени навеса говорили о том, что виноградники по стране вырубили как дураки, а толку – ноль. Вместо качественного продукта пошел сплошной «шмурдяк». Один, с белыми от соли плечами, зло говорил, что раньше, мол, человек после работы мог свободно взять бутылку нормального вина и, никому не мешая, культурно отдохнуть в хорошей компании, а теперь, приходится искать какую-то бормотуху и от всех прятаться словно ты украл, а не купил. Ему охотно поддакивали. Причем, делали это не шепотом, как раньше, а уже почти в полный голос.
Вот это тоже было новым. Люди стали говорить свободнее. Злее. Уверенней. Словно почувствовали, что прежняя грань дозволенного куда-то отъехала, и пока никто не знает, где теперь новая. Раньше в публичном месте так легко не обсуждали решения сверху, как выходку какого-нибудь соседа-идиота. А теперь – пожалуйста. Не все, конечно. Многие по старой памяти еще оглядывались. Но сама интонация изменилась. Страна начала уже разговаривать по-другому.
И к власти люди начали относиться иначе. Ругали ее и раньше, но в основном на кухнях, вполголоса, боязливо оглядываясь на стены. Теперь о ней все чаще говорили открыто – не только о местной, но и о центральной.
Первый день я почти целиком просидел у Татьяны Владимировны дома. С утра припекло так, что даже до моря тащиться не хотелось. Хозяйка включила телевизор, который стоял во дворе и делала закатки на зиму в летней кухне. Я, делая вид, что просто валяюсь на гамаке в тени деревьев, внимательно слушал все подряд: новости, какие-то интервью, разговоры про ускорение, хозрасчет, кооперацию, обновление, новые подходы.
Слова были еще советские, правильные, но за ними уже чувствовалась растерянность. Будто наверху сами не до конца понимали, во что влезли, и теперь пытались словами удержать то, что уже начинало расползаться по швам.
Вечером Татьяна Владимировна прямо во дворе чистила баклажаны в большой эмалированный таз и краем уха слушала программу «Время».
– Опять языками мелют, – недовольно буркнула она мне, когда я подошел и сел на стул стоящий рядом. – Все у них то ускорение, то перестройка, то новое мышление. А нормальной колбасы как не было в магазинах, так и нет.
– Может, потом будет, – сказал я нейтрально, точно зная, что колбаса то, как раз появится. Правда многим, ее не на что будет купить.
– Ой, молодой человек, – фыркнула она. – Вы мне это «потом» не продавайте. Я в этой стране столько этих «потом» видела, что на три жизни хватит. Сейчас одно вижу: люди стали нервные, наглые и жадные. Это мне больше всего не нравится.
Она сказала это без политики, без умных слов, но очень точно. Именно так все и ощущалось. Нервные, наглые и жадные. У кого-то появлялись деньги, у кого-то только разговоры о деньгах, а у большинства – только ощущение, что вокруг кто-то уже начал жить иначе, быстрее и богаче.
Это особенно хорошо ощущалось в городе. Кооперативы лезли в глаза как тараканы из щелей. На вывесках, в объявлениях, в разговорах людей. Где-то открыли кооперативное кафе, где цены такие, что обычному советскому человеку проще в обморок упасть, чем поужинать. Где-то начали шить «настоящую фирму». Где-то кто-то уже «крутился» при рынке, при овощебазе, при гаражах, на шабашках, в частном извозе. И рядом с этими поднявшимися кооператорскими делягами уже начали появляться другие фигуры – крепкие коротко стриженные ребята, чаще из спортсменов или из тех, кто недавно вернулся из армии, особенно из Афгана.
Они пока еще не стали хозяевами улицы, как это случится в будущем, но уже весьма заметны. Крутятся возле кооперативных точек, стоят возле рынков, где-то что-то решают, кого-то сопровождают, у кого-то «охраняют порядок». Зная будущее, я хорошо понимал, куда это приведет. Старые блатные еще держали землю, но новая силовая порода, не связанная условностями блатной этики, желающая взять все под себя здесь и сейчас, уже проклевывалась. И уже скоро эти две силы схлестнутся между собой за контроль над ресурсами и территорией. И блатным придется сильно потеснится.
На пляже изменения тоже были видны. Под навесами лежали семьи с детьми, тетки натирали друг друга кремом, мужики играли в карты, кто-то тащил арбуз, кто-то копченую рыбу, кто-то вяло флиртовал с девушками. И среди этого курортного многообразия уже мелькали совсем другие типажи. Молодые крепкие парни с слишком уверенной походкой, дорогими по местным меркам часами, новыми очками, спортивными сумками, хорошими кроссовками. Еще не полноценные новые хозяева жизни, до тех было еще далеко. Но первые ростки скорых перемен. Те, кто почувствовал – время старых правил и идеологических догм уже заканчивается, и если успеть первым, то можно сесть на денежный поток.
Я лежал на горячем песке, смотрел в голубое небо и думал о том, что страна очень быстро катится к пропасти. Пока это можно не замечать, если закрывать на все глаза и жить одним днем. Но если у тебя за спиной есть опыт уже прожитой жизни, то приметы надвигающегося хаоса нельзя пропустить мимо.
Инфляция еще не рвет все в клочья, как это будет позже, но деньги уже начали терять свою ценность. Формально рубль еще остается рублем. Купюры те же. Цифры вроде понятные. А внутреннее чувство стоимости уже поплыло. На рынке цены живут своей жизнью. В кооперативных магазинах и кафе вообще своей. Люди все чаще говорили, что «на эти деньги уже ничего не купишь». Это был очень дурной симптом. Сам по себе рубль еще не умер, но уважение к нему уже начинало шататься.
На второй день я купил несколько газет и просидел с ними чуть ли не полдня в скверике, то перелистывая страницы, то просто слушая разговоры вокруг. Печатали теперь заметно больше такого, о чем раньше писали осторожно, или не писали вовсе. Обсуждали перегибы на местах, недостатки, какие-то новые инициативы, неэффективность, борьбу с привилегиями, кооперацию, хозрасчет. Даже язык газет стал каким-то нервным. Не свободным до конца, нет. Но уже с зазорами. Уже с попыткой сказать чуть больше, чем можно было еще вчера.
К вечеру второго дня у меня в голове сложился довольно ясный вывод. Страна еще жива, еще держится на старом железном каркасе, но внутри этот каркас уже скрипит. Позднебрежневский застой сменился не оздоровлением, как многие надеялись, а какой-то опасной раскачкой. Вверх полезли люди с деньгами, инициативные кооператоры, демагоги разных мастей использующие вновь обретенную свободу излагать свои мысли. А вниз, под все это, уже начинала просачиваться будущая грязь – первые крыши, первые рэкетирские группировки, первые быстрые люди, которые поняли, что можно жить не по закону и даже не по понятиям, а по своей личной выгоде.
Я сидел вечером у моря, смотрел, как солнце садится в розово-грязноватую дымку над водой, и с грустью думал о том, что вернулся не в Союз своего ухода, а в уже начавший мутировать больной организм. Он и в восемьдесят пятом был явно нездоров, но вместо лечения, шарлатаны, пришедшие к власти, начали дикий эксперимент с большой страной. И чем дальше, тем быстрее будут происходить негативные изменения.
Это нужно было просто принять. Без ностальгического нытья о якобы уходящих хороших временах. Без иллюзий, что я смогу развернуть такую махину в одиночку. Сознание огромных масс уже сдвинулось. Даже убери сейчас Горбачева – назад это уже не откатишь без большой крови, и еще не факт, что даже большая кровь что-то исправила бы.
Просчитать последствия реального вмешательства в историю невозможно. Ни мне, ни целому институту умников. Любое серьезное изменение сразу начнет ломать ту версию будущего, которую я еще помню. А значит, нечего мечтать о несбыточном. Нужно заниматься насущными делами и постепенно врастать в новую жизнь.
* * *
Через два дня, после того как отнес фото, я снова пришел на Привоз. Не с самого утра, а ближе к полудню, когда рынок уже успевает войти в свой рабочий ритм, но еще не захлебывается в послеобеденной жаре и усталости. Я специально выбрал именно это время. Утренний рынок слишком бодрый и глазастый, там все еще только заводятся, и замечают лишнее лучше. А под вечер у людей уже другие головы – кто устал, кто выпил, кто торопится закрыть день. Полдень же хорош тем, что в этой большой толпе ты легче растворяешься и становишься одним из многих.
Одет я был просто и соответственно погоде. Светлая рубашка с коротким рукавом, уже чуть выгоревшая кепка, большие солнцезащитные очки, серые брюки, кроссовки, легкая спортивная сумка на плече. Не шик, не нищета, не курортный дурачок и не местный щеголь, а обычный, ничем непримечательный молодой парень. Именно то, что нужно – человек, на котором глаз не задерживается дольше пары секунд.
Я шел к рынку спокойно, без суеты. Посматривал на товар, но проходил мимо не прицениваясь. Теперь рынок уже не ощущался для меня чужим. Он еще не стал своим – до этого было еще далеко. Но я уже понимал его ритм, его дыхание, его опасные и полезные места. Одесса вообще быстро учит, если смотреть внимательно и мотать важное на ус. Она сразу чувствует, кто перед ней – дурак, жулик, работяга, хищник или просто человек, которому очень нужно не утонуть. А я тонуть не собирался.
На подступах к Привозу было как всегда густо. Народ выходил навстречу плотным человеческим потоком. В руках авоськи, сумки, ящики, какие-то банки, цветы, рыба в бумаге, арбузы под мышкой. Воздух был густой и плотный, как хороший бульон. Над всем этим висел неразборчивый, липкий рыночный гул – крики, смех, торг, ругань, непередаваемый одесский колорит, когда человек может тебя и послать, и обласкать одной и той же фразой, в зависимости от вкладываемой в слова интонации.
Я не пошел к Семенычу напрямик. Сделал небольшой круг по рынку. Прошел вдоль рыбного ряда, задержался у фруктов, будто присматриваюсь к винограду, потом уже свернул к мясным павильонам. Поступил так не потому, что чего-то опасался. Просто привычка. В таких местах нельзя идти к нужному человеку прямо, как лошадь к водопою. Надо сначала посмотреть и, что называется понюхать, не изменилось ли что вокруг.
Изменилось. Семеныч был на месте. Только стоял уже не там, где в прошлый раз, а чуть в стороне, ближе к проходу между мясом и бакалеей. И главное – один он не был. Метрах в трех от него, вроде бы ничем не связанный с ним, торчал плечистый парень лет под тридцать, в темной рубашке навыпуск и с лицом, которое я бы назвал скучным, если бы не глаза. Такие глаза бывают у людей, привыкших не смотреть прямо, но видеть все. Еще один сидел на перевернутом ящике у стены и ковырял спичкой зубы, делая вид, что ему вообще весь мир до лампочки. Но сидел он слишком удобно для бездельника – так, чтобы видеть и Семеныча, и подход к нему, и выход из прохода.
Я отметил обоих и пошел дальше, будто вообще никого не знаю. Купил у знакомой бабки стакан теплого кваса, выпил медленно. Потом постоял у лотка с персиками, где две тетки с остервенением спорили, кто кому подсунул мятую гниль, и кто кого будет учить, как торговать. Потом сделал еще один круг и, наконец, пошел к цели.
Семеныч увидел меня издалека. Не вздрогнул, не подал вида, только коротко повел глазами. Узнал несмотря на очки. И еще я заметил, как тот, со скучным лицом, тоже на меня мельком глянул. Без интереса, но с фиксацией. Сдается мне, что разговор будет не только с Семенычем. Я подошел.
– Здорово, – говорю негромко.
Семеныч не ответил сразу. Сплюнул в сторону, посмотрел на меня снизу вверх и только потом бросил:
– И тебе не хворать.
– Бумагу забрать пришел, – говорю буднично, как о сама собой разумеющимся.
Семеныч чуть качнул головой.
– Не здесь.
Я ничего не переспросил. Только стоял и ждал. Он это заметил и, кажется, отметил про себя как плюс.
– Пойдешь сейчас туда, – сказал он после паузы, не глядя на меня, а будто бы разглядывая проход мимо. – Где в прошлый раз считались. Только не торопясь. Сделай кружок.
– Понял.
Он говорил лениво, почти сквозь зубы, но за этим ленивым тоном слишком отчетливо чувствовалась новая интонация. Не его личная. Чужая. Точнее, надстроенная над ним. Будто он сейчас передает уже принятое где-то выше решение.
– Тебя там будут ждать, – добавил Семеныч
Вот теперь уже все стало окончательно ясно.
– Кто? – тихо интересуюсь у него.
Семеныч впервые прямо посмотрел мне в глаза и усмехнулся одним уголком рта.
– Увидишь. Там все пучком. Не дергайся только раньше времени. А то Привоз этого не любит.
– Я тоже не люблю непоняток.
– Ну вот и договорились. – «не заметил» последней фразы Семеныч
Он чуть повел подбородком, будто отмахиваясь от меня как от мухи. Разговор был закончен.
Я не пошел сразу. Еще секунду постоял, как человек, который просто уточнил что-то по делу и теперь решает, покупать ли ему предложенное, или идти дальше. Потом развернулся и двинулся в сторону рыбного прохода.
Внутри уже все собралось и встало на место. Значит, местные решили не просто посмотреть издали, а лично понюхать, что я за зверь. Логично. Парень с валютой, с характером, не суетится, не болтает, бумагу просит серьезную. Раз хотят поговорить – уже хорошо. Это значит, что списывать меня в мелкую шпану пока не стали.
Я шел к месту встречи не торопясь. Сначала прошелся немного по рядам, а потом свернул в нужный проход между рядами. Тот, чем дальше, становился более узким и вонючим. Запах рыбы здесь смешивался с кошачьей мочой и старым деревом. Под ногами густо валялась шелуха от семечек. Где-то рядом толкались двое грузчиков, ругаясь из-за ящиков с помидорами. Из глубины прохода тянуло холодком от каменных стен, хотя сверху все равно придавливало жарой.
Тот закуток, где мы в прошлый раз считались, был уже занят. Возле стены стоял тот самый широкоплечий скучающий парень, которого я видел рядом с Семенычем издали, а у входа, чуть в тени, торчал еще один – низкий, жилистый, с перебитым носом и тяжелой нижней челюстью. Он меня не остановил, только смерил взглядом с головы до ног и чуть отодвинулся, давая пройти. Так уступают не из вежливости, а по команде.
Я сделал шаг внутрь.
В закутке было немного прохладнее, чем снаружи. Узкое пространство, кирпичная стена с облупленной известкой, ящики, старый стол. И там, опершись плечом о стену, стоял человек, которого я до этого не видел, но сразу понял, кто он.
Невысокий, плотный, лет под сорок пять или чуть больше. Светлая рубашка с коротким рукавом, темные брюки, ремень хороший, часы неброские, но недешевые. Лицо спокойное, умное. Глаза тяжелые и цепкие. Не суетливые глаза торгаша и не пустые глаза торпеды, которая ждет команды. Глаза человека, который привык отдавать распоряжения и решать вопросы
Рядом с ним стоял еще один из его людей, молодой, крепкий, с короткой стрижкой и тем самым нагловатым напряжением в плечах, которое бывает у тех, кто еще не научился быть опасным молча и поэтому всегда немного играет в силу, чтобы окружающие это почувствовали и зауважали.
Человек у стены посмотрел на меня так, будто сравнивал вживую с тем словесным портретом, который ему уже успели нарисовать. Я остановился в двух шагах, не ближе и не дальше, поставил сумку к ноге и спокойно выдержал его взгляд.
Он чуть заметно кивнул сам себе.
– Ну, здравствуй, курортник, – сказал он негромко.
По тому, как это было сказано, я сразу понял: вот и пришло время разговаривать по-настоящему. Голос у него был спокойный. Такой, каким люди обычно говорят, когда давно привыкли, что их слушают без лишних повторов.
Киваю ему.
– И вам наше здрасте.
Он смотрел на меня еще несколько секунд, не торопясь начинать. Не выдерживал взглядом, не ломал, а именно примерял к тому, что уже успел услышать. Сравнивал живого человека с чужими словами. Я это знал хорошо. Сам когда-то так же смотрел на людей, которых мне сначала описывали, а потом подводили вживую.
– Звать меня Аркадий, – сказал он наконец. – Я здесь за порядком присматриваю. Чтобы люди торговали, покупали, не терялись, не резались и не путали свое с чужим.
– Понимаю, – сказал я и тоже представился – Меня Юра зовут.
– Это хорошо, что понимаешь. – чуть повел он бровью. – Значит, разговор у нас пойдет проще.
Он отлепился от стены, подошел к старому столу, оперся ладонью о доску и снова посмотрел на меня.
– Ты вот что мне скажи, Юра… Или как тебя там на самом деле… Кто ты такой и с какой целью здесь оказался?
Вопрос был задан вроде бы спокойно, но с нажимом. Не как любопытство. Как первая проверка: начну юлить, хамить, строить тайну или отвечу по-взрослому.
– Здесь я по своим делам, – отвечаю так же спокойно. – Ни в чей огород не лезу, ни у кого хлеб не отнимаю. Нахожусь на отдыхе и занимаюсь личными делами.
Один из молодых, тот самый, с короткой стрижкой и натянутыми плечами, чуть скривил рот. Видимо, такой ответ ему уже показался лишне смелым. Аркадий это заметил, но никак не отреагировал.
– Личные дела, – повторил он. – Красиво звучит. Только у нас, понимаешь, какие вещи… На рынке, особенно на таком, как этот, личные дела быстро перестают быть совсем уж личными. Потому, что, если человек появляется с валютой, не выглядит фраером, просит сделать серьезную бумагу и ведет разговор так, будто давно знает цену словам, – он автоматически становится интересен, и не только мне.
Пожимаю плечами.
– Понимаю.
– Вот и хорошо, что понимаешь. – Он слегка качнул головой. – Тогда пойдем дальше. С кем работаешь?
– Сейчас – ни с кем.
– А раньше?
– Людей знал и знаю разных.
– Каких именно?
– Разных, – повторил я. – Но знакомствами не торгую и громкими именами не прикрываюсь. Предпочитаю отвечать лично за себя.
У коротко стриженного дернулась щека. Второй, тот, что со скучным лицом, стоял молча, как тень. Семеныч который подошел вслед за мной вообще держался в стороне. Видно было, что эта часть разговора уже не его уровень. Его дело – только свести. Дальше решают старшие.
Аркадий выслушал меня без раздражения. Даже будто с легким интересом.
– То есть ты, получается, сам по себе?
– Получается так.
– В таком возрасте? – спросил он. – Те кто сам по себе, обычно или дураки, или очень серьезные люди. Ты, вроде, на дурака не похож.
– Это приятно слышать.
Он усмехнулся.
– Ты не торопись радоваться. Я пока только вслух рассуждаю.
Он достал сигареты, вытянул одну, но прикуривать не стал. Поиграл ей в пальцах.
– Ладно. Другой вопрос. Валюта у тебя откуда?
– Оттуда – неопределенно киваю в сторону.
– Это как? – он чуть наклонил голову.
– Так, что это мое личное дело, – спокойно отвечаю ему. – Я ведь не спрашиваю, как устроены ваши дела на Привозе, и что лично вы с этого имеете.
Вот здесь один из его молодых не выдержал. Не тот скучный, а второй, с короткой стрижкой.
– Ты, пацан, язык-то придержи, – процедил он. – Тебя люди по-хорошему спрашивают, а ты кобенишся.
Я даже не повернул к нему голову. Продолжал смотреть на Аркадия.
– Я и отвечаю по-хорошему.
– Да ты охренел, что ли? – уже громче сказал молодой и шагнул ко мне.
Аркадий бросил на него короткий взгляд.
– Сядь на место, Витя.
Но Витя уже завелся. Молодой, горячий, ему казалось, что он сейчас одним нажимом покажет залетному фраеру, его место. Он подошел почти вплотную.
– Ты что, не понял, куда попал, деревня? – сказал он. – Тут не твоя Жмеринка. Тут тебе, если надо, быстро объяснят, как с людьми нужно разговаривать.
– Витя, – уже жестче сказал Аркадий.
Но было поздно. Тот, не слушая, протянул руку и схватил меня за руку чуть ниже плеча – не очень сильно, скорее для демонстрации. Мол, вот сейчас я тебя прижму, и ты сразу заговоришь иначе. Ошибка.
Я не помешал ему это сделать, чтобы зафиксировать, что все начала противная сторона. Просто сразу сбил его захват левой рукой вниз и в сторону, быстро шагнул правой ногой ближе, развернулся, прихватил правой рукой за пояс, подбил тазом вверх и бросил его через бедро на грязную землю.
Бросок вышел чистым, как на демонстрации. Не эффектно, не красиво, чистенько – так, что из Витька сразу выбило весь воздух и понт. Он грохнулся боком и спиной о доски и ящики, что-то глухо звякнуло. Витя захрипел, пытаясь вдохнуть. Я даже не стал на него смотреть. Только сразу шагнул назад, освобождая пространство разводя руки в стороны и показывая всем сразу: продолжать я не рвусь.
В закутке на секунду стало очень тихо. Семеныч замер, не меняя позы, но глаза у него чуть расширились. Скучный с виду парень у стены мгновенно подобрался и сжал кулаки, но пока не двигался – ждал, что скажет Аркадий. Тот тоже не дернулся. Только перевел взгляд с Вити на меня и медленно убрал сигарету обратно в пачку.
– Я же сказал – сядь, – произнес он спокойно, глядя не на меня, а на валяющегося на досках пристяжного.
