Текст книги "Отморозок 10 (СИ)"
Автор книги: Андрей Поповский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)
Иван не торопился. Он лично дождался, пока вагон переставят, пока нужный состав соберут, пока локомотив дернет и потянет сцепку в сторону Энска.
Только когда состав реально ушел со станции, он сел обратно в «Волгу».
Мишка, вытирая разбитые костяшки на правой руке платком, спросил:
– Все?
– Нет, – сказал Иван. – Пока только половина.
Серега посмотрел на него.
– Адрес куда ехать уже есть?
– Сначала поедем на переговорный пункт. Позвоним Фролу, он уже должен был все выяснить, – ответил Иван.
И действительно, через пятнадцать минут он уже коротко говорил с Фролом.
– Есть? – спросил Иван.
– Есть, – ответил Фрол. – И дом, и квартира его матери, и где сам зависает чаще всего. Тебе какой?
– Давай все что есть.
Фрол продиктовал адреса.
– Иван, – сказал он напоследок. – Только не переборщи с воспитанием.
– Не переборщу.
– Уверен?
– Да.
Фрол помолчал.
– Ладно. Тогда работай.
* * *
К вечеру Роман был у себя дома. Не один, конечно. С ним торчали двое своих, таких же злых и униженных, как и он сам. Третий, со сломанным носом, после посещения травмпункта, умелся домой. На столе стояла начатая бутылка водки, миска со льдом и полотенце, уже пропитанное кровью. Роман был мрачен. Пережитое унижение, будило в его голове самые дикие планы мести
– Сука… – тихо сказал он в очередной раз. – Сука…
Один из его людей молчал. Второй осторожно трогал языком шатающийся зуб и поглядывал на Романа, ожидая, куда тот повернет дальше.
А Роман уже распалял себя, пестуя свою злобу. В голове у него скакали обрывки мыслей. В следующий раз, собрать побольше людей, поставить другой вагон в тупик, не лезть в кабинет, а гостей встретить на подходе, прямо около вагона. Сделать засаду, чужими руками и поломать их прямо там. Уязвленная гордость не давала ему смириться с тем, что его так быстро и грязно опрокинули на глазах у его людей.
В дверь позвонили. Один из людей Романа подошел и не посмотрев в глазок открыл замок, но не успел ничего толком понять, как дверь распахнулась от мощного удара, опрокинув его на пол. В прихожую вошел Иван. Не один. С Серегой.
Все произошло так быстро, что на осознание произошедшего у хозяев просто не осталось времени. Серега сразу пнул пытавшегося подняться парня ногой в лицо, снова опрокидывая его на пол. Второй успел только приподняться со стула, когда Серега пнул его ногой в грудь опрокидывая вместе со стулом. Иван уже был рядом с Романом.
Пистолет Макарова ткнулся тому в лоб так буднично, будто это был не ствол, а палец.
– Сиди, – сказал спокойно Иван.
И Роман сел. Не потому, что захотел. Просто ноги подкосились. Тело само поняло угрозу раньше головы.
В комнате наступила такая тишина, что стало слышно, как в кухне капает вода из неплотно закрытого крана. Иван смотрел на Романа спокойно. Не зло. Не возбужденно. Именно это и было страшнее всего.
– Послушай теперь меня внимательно, Рома. – тихо сказал он. – Адрес твой я знаю. Людей твоих знаю. Где мать живет, тоже знаю. Кто с тобой на станции был – и про них все знаю.
Роман пытался выглядеть невозмутимо. Но его глаза затравленно метались. Он уже понял, что эти приезжие, выяснившие за полдня о нем буквально все, ему не по зубам.
– Ты сегодня сделал одну большую ошибку, – продолжил Иван. – Полез не в тот вагон. И не к тем людям… Вторую делать не надо.
– Ты семью не трогай… – выдавил из себя Роман.
– Так не подставляй ее, – спокойно ответил Иван. – Еще раз кто-то из ваших полезет к нашему грузу – искать мы будем не вагон и не начальника станции. Искать будем сразу тебя. И найдем быстро. Понял?
Ствол пистолета чуть сильней вдавился в кожу.
Роман молча кивнул.
– Отчетливо и вслух, – потребовал Иван.
– Понял, – хрипло выдавил из себя Роман.
– Вот и хорошо.
Иван убрал пистолет не сразу. Еще секунду смотрел ему в глаза, будто проверяя, дошло ли. Потом выпрямился.
– Живи тихо, Рома. Это для здоровья полезно. Не то сквозняк в голове может сам собой образоваться…
Он развернулся и пошел к двери. Серега окинул картину взглядом и двинулся следом. Все произошло так быстро, что хозяева квартиры еще не успели до конца поверить, что это уже было и уже кончилось. Дверь закрылась.
Роман сидел, не двигаясь, и только тупо смотрел в пустоту перед собой. В нем еще кипела бешеная злоба. Но теперь в эту злобу впервые вплелось что-то новое, гораздо более неприятное. Понимание.
Он нарвался не на обычных быков. С такими, он еще мог бы попробовать пободаться на равных. Он нарвался на превосходящую его возможности систему, которая как каток, не церемонясь, может его раздавить и покатится дальше по своим делам…
* * *
В Витязево я приехал уже не беглецом, а человеком, который наконец сумел выскользнуть из чужих лап и на время стать просто одним из многих. После США, Мексики, сухогруза, это ощущалось почти физически. Даже Одесса не стала для меня спасением. Чужой город, чужие глаза, Привоз, паспорт, щупальца одесской братвы, вечное внутреннее ожидание, что вот сейчас кто-то снова вцепится в плечо. Там я тоже должен был выживать, постоянно находясь в состоянии нервного напряжения и готовности действовать.
Здесь же все было иначе. Те же юг, пыль, жара, те же крикливые базарные голоса в стороне, те же шумные отдыхающие… Но все это без того нервного возбуждения, которое не отпускало меня в Одессе ни на минуту.
Анапа и Витязево жили по-своему. Это не большой портовый город, который крутится на деньгах, воровстве, грузах и бесконечном человеческом месиве. Анапа – это южное место на отшибе. Всесоюзный детский курорт, где лето растекается по улицам медленно и лениво. Белая пыль на дорогах. Выжженная палящим солнцем трава. Песчаные дюны, Небольшие южные домишки за деревянными заборами. Виноград, плетями тянущийся по дворам. Тяжелый, густой воздух, пахнущий морем, солью, степью и нагретой известкой. По вечерам стрекочут громкие цикады, зудят комары с лимана, лай собак и глухой плеск где-то вдали. После одесского напряжения, все это действовало на меня почти как лекарство.
Теперь, по купленным у Семеныча на Привозе документам, я Станислав Семенович Полуботко. Двадцатитрехлетний уроженец города Днепропетровска, прописанный там же. На первое время вполне нормально. Потом нужно будет озаботится более чистыми бумагами. Думаю, что в это время с моими деньгами – это не станет проблемой.
Комнату я снял в частном доме у одинокой сухой женщины с лицом старой учительницы. Дом стоял чуть в стороне от основных курортных улиц. Небольшой двор, навес из винограда, летняя кухня, колодец, скрипучая калитка. Комната была простая: железная кровать, тумбочка, старый шкаф, выцветший половик на полу, окно во двор. Но мне и не нужно было ничего другого. Главное – свой отдельный угол, вода умыться, крыша над головой и отсутствие лишнего интереса к моей персоне. Пожилые хозяйки на юге вообще понимают больше, чем показывают, но, если платишь вовремя и не лезешь в чужую жизнь, умеют делать вид, что ничего лишнего не замечают.
В первую ночь я долго не мог уснуть. Лежал на спине, смотрел в темный потолок и только теперь, впервые за последние дни, позволил себе прокрутить весь путь сюда от самого начала, не рывками, а целиком.
Из Одессы я ушел вовремя. Еще день-два, и местные обязательно вычислили бы меня. После разговора с Аркадием, это было еще не война, но уже и не нейтралитет. А после того, как я уложил двоих его людей в проулке, оставаться в городе стало просто дуростью. Такие вещи там не забываются и не рассасываются сами собой. Их либо гасят сразу, либо потом получают уже по взрослому.
Я выбрал уйти раньше чем за мной придут. Не потому, что боялся войны. Я за себя всегда отвечу. Но мне просто это не нужно. Не нужно никому ничего доказывать и объяснять. Я сказал, мне не поверили, или слишком заинтересовались. Ну и хрен с ними. Я просто ушел, чтобы не продолжать бессмысленный для себя процесс.
Той ночью я ушел из дома со всеми вещами и снова вернулся к своему тайнику в скале на берегу. Темнота уже была не такой плотной, как в первый раз, когда я только вылез из моря, но берег все равно казался чужим и опасным. Поднимался я медленно, присвечивая себе маленьким фонариком, чтобы не оступиться.
Пояс в тайнике был на месте. Когда я снова обмотал его вокруг живота и спрятал под одеждой, ко мне сразу вернулось знакомое чувство опасности. Пока деньги лежали в тайнике, они были отдельно от меня. А когда они оказались на поясе, то снова стали тяжелым грузом.
Этим же утром я уехал из Одессы на частнике. Нашел мужика на старенькой зеленой «волге» который за пятьдесят рублей согласился довезти меня до Николаева.
Выехали рано, пока воздух еще не раскалился, а трасса не забилась машинами. По дороге водила пытался завести разговор, выспрашивая откуда я и зачем мне нужно в Николаев, но я отвечал односложно и всем своим видом давал понять, что совсем не расположен к задушевным беседам, и вскоре он отстал.
Так даже лучше. Я сидел рядом смотрел на дрожащую в мареве ленту асфальта впереди, на поля и посадки вдоль дороги и с с облегчением чувствовал что Одесса осталась позади. Конечно, меня до конца не отпустило. Я посматривал, не тащится ли сзади какая нибудь настойчивая тачка. И с опаской посматривал на редкие посты дпс. Но все, слава богу, обошлось.
В самом Николаеве было уже легче. Там я двигался уже спокойней, хотя привычка проверяться никуда не делась. На вокзале я особенно не светился. Отстояв небольшую очередь купил билет и свалил на площадь, сев на скамеечке под раскидистым деревом. Вел себя так, как ведут себя обычные пассажиры ожидании поезда. Приехал, купил билет, мороженное, сел на скамейку и сижу никого не трогая.
Потом был поезд. Битком забитый вагон. Нижнее боковое место, на котором я больше сидел чем лежал. Проводница принесла чай в стакане с ажурным металлическим подстаканником. Я пил чай, слушал чужие разговоры, об обычной жизни и вживался в эту новую для меня действительность. На остановках выходил размять ноги на перрон. Ни с кем не знакомился и не заговаривал. Чем более я незаметен, тем лучше.
В Днепропетровске сделал пересадку на поезд до Анапы. И вновь боковое нижнее место, на этот раз около туалета. Духота, храп соседей и постоянная очередь в туалет. Эти неудобства меня ничуть не смущали. По любому, плохо ехать, лучше чем хорошо идти.
Все это время, я почти не спал и был в постоянном напряжении, ожидая подвоха. Только когда в окне замелькали южные пейзажи, я почувствовал что наконец вышел из опасного коридора.
Почему именно Анапа, я, если честно, и сам поначалу объяснял себе не до конца. Разумом – да, все было понятно. Курортный юг. Летом людей полно. Раствориться проще. Место знакомое. Не слишком близко к дому, и не слишком далеко – восемь часов на поезде, или пять на машине. Есть море. Есть где жить тихо. Но это была только верхняя, рациональная часть. На самом деле, то что тянуло меня сюда, было гораздо глубже.
Именно здесь, в Анапе, я однажды уже собирал себя заново. Тогда, после удара фомкой по голове от Тимы, после той проклятой черепно-мозговой, я был совсем другим. Не таким уставшим, не таким битым жизнью, не с таким количеством крови на руках и за спиной, как сейчас.
Но разваливался я тогда тоже по-настоящему. И именно здесь, у этого моря, в этой сухой южной тишине, меня когда-то вытянули назад. Здесь я встретил Сергея. Здесь впервые понял, что тело можно не только качать и ломать, но и слушать. Что сознание – не просто поток мыслей, а еще и сила, которая может собрать тебя из осколков, если знать, как к ней подступиться.
Пожалуй, тело вспомнило это место раньше головы. Разум еще пытался строить версии, объяснять, почему именно Анапа, почему Витязево, почему не домой к матери, почему не к Ивану, не к Вике, а внутри уже все было решено. Я шел сюда как зверь идет в старое логово зализывать раны. Не потому, что там красиво. Не потому, что там лучше. А потому, что, однажды, именно там получилось отлежаться и прийти в себя.
А домой я пока не хотел. Таким, как сейчас, – не хотел. Выжженным, злым, внутренне пустым. И к Ивану не хотел. И к Вике – тем более. Слишком много всего стояло между мной теперешним и теми людьми, к которым когда-то можно было просто прийти. Чтобы войти в чужую жизнь, особенно в жизнь близких, надо самому хоть как-то стоять на ногах. А я пока стоял только внешне – телом. Внутри у меня еще слишком многое не улеглось. Слишком много было пустоты после Паулины, слишком много грязи после Мексики, слишком много усталости после всей этой длинной, кровавой дороги обратно. Идти в таком состоянии к Ивану – значило тащить к нему не себя, а собственный хаос. Идти к Вике – еще хуже. Для нее я сейчас был бы не человеком, который вернулся, а черной дырой, в которую опять может провалиться все вокруг.
Нет. Сначала мне нужна была точка опоры. Не внешняя. Внутренняя. А ее пока не было. На третий день после приезда я занялся деньгами. Держать основной запас при себе было глупо. Я уже один раз обжегся на этой постоянной необходимости носить на теле слишком много. Это не только опасность, но и постоянное внутреннее напряжение. А мне сейчас нужно было не таскать на себе весь капитал, а впервые за долгое время дать голове хоть немного покоя.
Место под новый тайник я знал заранее. Гористая местность около поселка Сукко подходила моим целям лучше всего. Поехал туда с рюкзаком и лопаткой под видом праздношатающегося по горам туриста. Обошел несколько участков, присматривался, сравнивал. Там все еще было не курортное, а дикое. Сухие камни, козьи тропы, колючий кустарник, запах разогретой хвои и можжевельника, цикады, море где-то далеко внизу. Земля там складчатая, изломанная, с такими местами, куда случайный человек не полезет просто потому, что ему не зачем. Именно это мне и было нужно.
Я приехал туда на частнике рано утром, еще до наступления настоящей жары. Взял с собой только необходимое. Долго присматривался, несколько раз возвращался, проверял с разных сторон, насколько место видно снизу, сверху, с тропы, нет ли чужих следов, не слишком ли оно приметно.
В конце концов нашел подходящую каменную складку под нависающим уступом, куда без нужды никто бы не полез. Там и устроил схрон. Я закопал в двух точках, метрах в пятидесяти друг от друга, заранее приготовленные банки из-под краски. Внутри – запаянные в пакеты пачки долларов. Не идеально, конечно, не на годы, но на ближайшие несколько месяцев вполне нормально.
При себе оставил только рубли, которые наменял еще в Одессе и четыреста шестьдесят долларов в мешочке на шее. Этого мне должно хватить надолго, а там, видно будет. В Москве у меня еще оставался схрон с деньгами и золотыми десятками. Еще часть денег лежала у Вахо. Но о них лучше было забыть. Тогда это уже было ловушкой. Сейчас – тем более.
Когда закончил и отошел на несколько метров, проверяя, не бросается ли тайник в глаза, вдруг поймал себя на странном ощущении. Будто впервые за долгое время сделал не шаг к бегству, а шаг к устройству мирной жизни. Мелочь, если смотреть со стороны – просто спрятал деньги. Но по сути это было другое. Пока у человека есть тайник, запас, база, у него уже есть маленький кусок собственного мира закрытый от посторонних. А значит, не все еще утеряно.
Дальше я вошел в режим. Он сложился сам собой, почти без усилия. Утром обязательно море. Рано, пока пляжи еще пустые, или почти пустые, пока на песке только несколько стариков, пара заспанных курортников и редкие местные, привыкшие вставать с солнцем. Я уходил подальше от основной массы, в такие места, где людей меньше, и долго плавал. Не для удовольствия, хотя удовольствие тоже было, а чтобы снова собрать дыхание, вернуть телу ритм, вымыть из мышц и головы остатки того нервного яда, который накопился за последние месяцы. Вода в море здесь была другой. Не такой как в Америке. Менее соленой. Спокойнее. Мягче. Роднее. Она не давила, а как будто принимала.
Потом обязательная тренировка. Не на публику. Где-нибудь в стороне, в песчаных дюнах. Растяжка. Статика. Работа с дыханием. Удары в воздух. Медленные связки. Возвращение телу послушания и плотности. После длинной, затянувшейся на годы дороги к дому мышцы быстро оживали. Тело вообще, если его не жалеть и не насиловать глупостью, помнит многое. Уже через несколько дней я чувствовал, как оно снова становится моим. Не просто живым куском мяса, который надо кормить и носить, а послушным инструментом с которым можно работать.
Потом медитация. Тут уже было сложнее. Тело подчинить легче, чем голову. Сядешь, выровняешь дыхание, соберешь внимание, прогоняешь небесный цикл, вычищаешь муть, а внутри все равно вылезает прошлое. То Мексика. То Паулина. То поместье дона Альберто. То огни Одессы с рейда. То Марина…
Вот Марина почему-то стала возвращаться чаще, чем раньше. Может, после Паулины во мне что-то сдвинулось. А может, потому, что в прошлый раз я уехал отсюда искать именно ее. Не нашел. Уехал – и потерял навсегда. Потом искал, мстил не тем, ошибался. И только позже узнал, кто был настоящим виновником.
Раньше месть Потапову за Марину казалась чем-то почти обязательным и само собой разумеющимся. Не потому, что я жил одной этой мыслью, нет. Но этот долг сидел внутри, как заноза, которую не вытащили до конца. Потапов убил ее. Случайно, не случайно – уже не важно. Убил. Потом замел следы. Потом пошел вверх, опираясь на Вахо, на грязь, на кровь, на чужие судьбы. И во мне долго жило очень простое понимание: однажды этот долг надо будет закрыть.
Но после дона Альберто все стало не так просто. Я ведь сделал то, что должен был сделать. Догнал. Убил. Отомстил за Паулину. Все честно, если мерить теми понятиями, по которым жил всю жизнь. Только вот покоя это мне не принесло. Ни облегчения. Ни чистоты. Ни даже удовлетворения, на которое я где-то в глубине, может, и надеялся. Было только короткое, сухое понимание. Да, сделано. Да, надо было. Да, иначе я бы не смог. А дальше – пустота.
И вот теперь, сидя вечерами в Витязево и слушая как стрекочут цикады, я все чаще ловил себя на мысли: а если и с Потаповым будет то же самое? Если добраться до него, подловить, закрыть старый долг за Марину – и получить в итоге то же самое? Еще один мертвец в длинной цепочке. Еще один закрытый счет. И снова никакого покоя.
Может быть, дело в том, что я просто устал. Может быть, во мне не стало меньше злости, но стало меньше веры в то, что прошлое можно по-настоящему добить ножом или пулей. А может быть, я просто впервые за долгое время начал думать не только о том, кого еще нужно догнать, а о том, что будет, если однажды перестать жить только долгами.
Эта мысль не была для меня удобной. Скорее наоборот. Почти неприятной. Потому, что она лишала простоты. Пока у тебя впереди есть враг, жизнь хоть как-то понятна: идти, искать, достать, закрыть счет. А если отпустить? Если не тащить все старое дальше, как мешок с камнями? Если не жить вечно в режиме «кому я еще должен за кровь»? Тогда что?
Ответа у меня пока не было. И, наверное, именно поэтому я и оказался здесь. Не у Ивана. Не у Вики. Не дома. А тут, у моря, в этой сухой южной тишине, среди пыли, цикад, виноградной тени и белых дорог. Потому, что здесь можно было хотя бы не врать себе. Не делать вид, что уже все понял. Не строить из себя человека, который знает, куда ему дальше. Не знает. Пока не знает…
Несколько раз я ловил себя на том, что думаю о Сергее. Не вспоминаю даже, а именно думаю – как о человеке, который где-то есть. Не как о старом знакомом, а как о точке, к которой меня внутренне опять начинает тянуть. Но за этой мыслью я пока не гнался. Не время. Если она настоящая – сама дойдет до нужного момента.
Так и жил эти дни. Утро обязательная пробежка к морю, заплыв, тренировка медитация. Днем отдых, тишина и короткие вылазки в Анапу. Вечер снова тренировка и медитация – закатное солнце над водой и полное безмыслие внутри.
Постепенно сон стал глубже. Плечи отпустило. Исчезла привычка просыпаться от каждого шороха. Тело перестало жить в постоянной готовности рвануть, ударить, нырнуть, уйти. Но вместе с этим пришло и другое понимание: покой – это еще не ответ. Это только пространство, в котором ответ может однажды родиться.
Я сидел вечером на пустом краю пляжа, смотрел, как солнце медленно садится в мутноватую южную дымку над морем, и думал, что впервые за долгое время оказался в месте, где не надо немедленно что-то решать. Не надо бежать. Не надо убивать. Не надо играть роль. Можно просто молчать и слушать, что поднимается глубоко изнутри, когда вокруг становится достаточно тихо. Куда идти дальше, я пока не знал. Но если где и можно было услышать этот ответ, то, похоже, именно здесь.
