Текст книги "Отморозок 10 (СИ)"
Автор книги: Андрей Поповский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)
Я сел, свесив ноги, потом соскочил вниз, надев сланцы, подошел к своему шкафчику. Открыл дверцу и посмотрел на сумку.
Замок снова был застегнут не так. Чино улыбался своей мелкой крысиной улыбкой, как человек, который очень хочет, чтобы его схватили за руку, но еще больше хочет доказать, что он всегда успеет вывернуться.
Тигре лежал наверху, и как оказалось, не спал тоже. Он смотрел на меня из полумрака, спокойно и тяжело. Матео в каюте не было. Значит, уже на палубе.
– Нашел что-нибудь интересное? – как ни в чем не бывало спрашиваю у Чино.
– В твоем барахле? – он развел руками. – Ничего, кроме вонючих рубах и грязного белья. Сплошное разочарование.
– Значит, в следующий раз лезть смысла нет.
– А кто сказал, что я лез?
– Я.
Чино хотел еще что-то ответить, но сверху раздался голос Тигре:
– Успокойтесь вы оба. Утро только началось. Не хочу слушать ваш вой.
Он сказал это без злости. Как человек, которому не хочется слушать лишнюю ругань до утреннего кофе. Я ничего не добавил. Просто взял с полки мыло и полотенце и вышел умываться. Главное было не показывать, что меня это задело. На таком корыте чужие руки в твоих вещах – не событие, просто обыденность. Возмущаться бессмысленно. Надо было думать, как жить дальше.
В гальюне я быстро умылся холодной водой из ржавого крана и посмотрел на себя в мутное зеркало. Лицо осунулось, под глазами темные круги, рубаха прилипла к телу. В сумке, которая осталась в каюте ничего особо ценного не было И хорошо. Значит, даже если Чино с Тигре сейчас перевернут ее всю, им достанется только запасное мыло, рубашки, трусы да носки.
На палубу я вышел, когда небо на востоке уже посветлело. Берега почти не было видно. Только где-то далеко за кормой оставалась мутная темная полоска, больше похожая на низкое облако, чем на сушу. Порт мы оставили ночью. Лоцмана сдали у внешней бочки, потом старпом дал курс, и «Мар Карибе», тяжело вздыхая машиной, пошел на север, в Карибское море, к Кубе.
Вода стала другой. Не портовой, коричнево-масляной с плавающим всюду мусором, а темно-зеленой, с длинной утренней зыбью. Нос судна тяжело вспарывал волну, на форштевне белела пена, ветер уже нес соль, а не тухлую береговую гниль. В первый раз с момента подъема на борт я почувствовал не корабль, а именно море.
И в этот момент особенно ясно понял: назад дороги нет.
– Санчо!
Я обернулся. Рамон стоял у боцманской кладовой с кружкой черного кофе в руке и смотрел на меня как на инструмент, который нужно к чему-нибудь приспособить.
– Здесь.
Я подошел.
Сегодня он был в выцветшей на солнце когда-то синей футболке, старых шортах и тяжелых башмаках. На поясе у него висел нож в потертых ножнах, в зубах торчала не прикуренная сигарета.
– Сегодня работаем на море, не на берег, – внушительно сказал он. – Это в порту все можно бросить и потом вернуться. В море, если что-то не закрепил, то оно тебя само потом найдет и убьет. Мою мысль понял?
– Понял.
– Хорошо. Пойдешь с Матео. Обойдете палубу, проверите все, что осталось не прибрано после отхода. Шкентели, запасные концы, кандейки (бочки) с грунтом, парусину, трап. Все, что может поехать, перевернуться или сломать кому-нибудь ноги. Потом в боцманке сколаете выброски и старые стропы. Посмотрим, умеешь ли ты не только ржавчину киркой долбить.
Он сделал глоток из кружки и ткнул подбородком в сторону кормы.
– И еще. На ходу не бегают. На трапах держатся рукой. На мокром железе не геройствуют. Я не хочу в первый рейс собирать тебя с палубы по кускам.
– Ясно.
Рамон хмыкнул.
– Уже лучше. Иди.
Матео ждал меня у кормового роульса с бухтой старого линя на плече.
– Бери конец, – сказал он. – И глаза открой. На море главное не сила. Главное – не быть дураком.
Мы начали обход. Сначала прошли корму. Проверили, как скойланы (уложены) швартовы, не ползут ли витки, не осталась ли где открытая коушина, не гуляет ли палубный ящик. Потом двинулись вдоль борта. Подобрали две забытых стальных такелажных скобы, прибрали багор, перетянули брезент на запасной бухте троса, который кто-то бросил типа – «и так сойдет».
Матео почти не разговаривал, но работал быстро и правильно. Я молча делал свое, и это его, похоже, устраивало. У шлюпочной палубы он велел мне проверить крепление складного трапа и цепь страховки. Я проверил, потом сам заметил, что штырь на такелажной скобе не зашплинтован и при хорошей качке трап могло повести. Исправил.
Матео посмотрел.
– Моряк?
– Так, рядом ходил. – пожимаю плечами.
– Врешь.
– Бывает. – соглашаюсь с ним.
Он усмехнулся в усы.
– Ладно. Не мое дело.
Это уже был шаг вперед. Вчера он просто терпел мое присутствие. Сегодня уже начал разговаривать. Потом мы зашли в боцманскую кладовую. Вот там и было настоящее нутро старого корыта. Запах каната, дегтя, мокрой парусины, старой краски, машинного масла и соленого дерева. На крюках висели бухты линей и бросательных концов (выбросок), на полках лежали скобы, коуши, вертлюги, шеклы, банки с тавотом, кисти, пакля, ведра, запасные блоки. В углу – старые сизалевые концы, уже почти не годные, но еще не списанные окончательно. Над головой шел ржавый вентиляционный короб, который когда-то, видимо, работал, а теперь был заглушен мертвой жестяной крышкой.
Я отметил его сразу. Короб уходил в переборку над стеллажом со старой парусиной. К крышке вели четыре винта: два живых, один ржавый, один сорванный. Место сухое, темное и никому не нужное. В такую дыру не полезут ни крыса из каюты, ни случайный матрос. Только боцман, если ему взбредет в голову перебирать весь старый хлам. А боцман был не из тех, кто полезет в старые железки без причины.
Вот это уже было похоже на настоящий тайник. Пока я думал, Матео кинул мне охапку старых выбросок.
– Перебери. Гнилое отдельно. Живое перемотай и положи к новым. Не на выставку. Чтоб можно было сразу бросить в руку.
– Понял.
Я сел на палубу кладовой и занялся линями. Руки работали, голова считала. Как подлезть к коробу, не светясь? Не сейчас. Позже. Когда Рамон пошлет меня одного за кистью или за банкой грунта. Торопиться в таких вещах только все испортить.
К полудню море разгулялось сильнее. Не шторм, конечно, но уже ощутимо. По палубе пошла длинная боковая качка, старое железо застонало низко и почти жалобно, а в каюте за столом наверняка уже начали ездить кружки, если кто их не убрал.
Мы закончили в кладовой и пошли обедать. В столовой было тесно, душно и шумно. Кок – толстый перуанец с красными глазами – налил всем какой-то густой бобовый суп, бросил по куску жесткого мяса и черного хлеба. Команда жрала молча или переговаривалась коротко, без береговой болтовни.
Чино уже сидел там. Увидев меня, он сразу оскалился:
– Ну что, Санчо, боцман тебе уже выдал юбку и фартук?
– Нет. Только тебе, – ответил я и сел с краю.
Несколько человек хмыкнули.
Чино щелкнул языком.
– Осторожнее. На корабле люди за плохие слова иногда падают за борт.
– А за крысятничество – им ломают руки, – сказал я, не поднимая глаз от тарелки.
Столовая на секунду затихла.
Все все поняли.
Чино понял тоже. Улыбка у него осталась, но глаза сузились.
Тигре, сидевший напротив, медленно вытер рот хлебом и сказал:
– Если обвиняешь – говори прямо.
– Я уже сказал.
– Мне?
– Кому надо – тому и сказал.
Он поднялся.
Не быстро. Не с картинной угрозой. Просто встал из-за стола и навис надо мной. Люди вокруг сразу перестали есть. Я тоже поднялся. Тигре был тяжелее меня килограммов на двадцать и шире в кости, но смотрел я на него спокойно. Не потому что хотел драки. Она то, как раз, мне без надобности. А потому, что в таких местах отвести глаза – значит потом жить хуже.
– Еще раз, – сказал он тихо. – Ты что-то потерял, Санчо?
– Нет.
– Тогда почему ты свою вонючую пасть открываешь?
– Потому, что не люблю чужие лапы в своих вещах.
Чино уже тоже встал, ухмыляясь из-за его плеча.
Вот тут и вошел Рамон.
Он вошел без шума, с кружкой кофе в руке, и сразу все понял. Даже спрашивать не стал.
Поставил кружку на стол и подошел вплотную к Тигре.
– Сядь.
Тигре не шелохнулся.
Тогда Рамон сказал уже тише:
– Я второй раз не повторяю.
Тигре сел.
Рамон перевел взгляд на Чино.
– И ты тоже.
Чино сел мгновенно.
Боцман посмотрел на меня.
– Что случилось?
– Ничего, – сказал я.
Он кивнул.
– Вот и хорошо. Значит, и не случится.
Потом медленно обвел взглядом столовую.
– Слушайте внимательно. Пока новый работает у меня без халтуры – никто его не трогает. Ни в каюте, ни здесь, ни на палубе. Чужой шкафчик это вам не общий кошелек. Кто этого не понял, будет работать со мной лично. И долго.
Это было сказано спокойно. Без крика. Но все поняли.
Рамон взял кружку и ушел. Чино смотрел в тарелку. Тигре – на меня. Но уже иначе. Без дешевой бравады. Как на человека, за которого на палубе при всех только что вписался боцман.
После обеда меня одного послали в кладовую за банкой солидола и запасной марлинью для крепления брезента на шлюпочном тенте. Вот этого момента я и ждал.
Я зашел в боцманку, прикрыл дверь, быстро подвинул ногой ящик с обрезками линя, вскарабкался на стеллаж, достал нож и отвернул два живых винта на крышке вентиляционного короба. Ржавый третий уже и так держался на честном слове. Щель открылась. Внутри – сухо, темно, пыльно, пахнет железом.
Нормально. Быстро смотался к месту своего временного тайника, достал пояс с деньгами и обернул его на тело, под рубаху. Потом неспешно вернулся обратно в боцманку. Прикрыл за собой дверь и снова заблокировал ее ящиком.
Влез на стеллаж, вытащил из-под рубахи пояс, на секунду задержал его в руках, потом засунул в глубину короба и вернул крышку назад. Не идеально. Но теперь это был уже не временный схрон под шлюпбалкой, а место, куда никто случайно не сунется.
Потом я взял солидол, марлинь, спрыгнул вниз и вышел так спокойно, будто просто копался в хламе по приказу боцмана.
Во второй половине дня судно окончательно взяло свой морской ритм. Берег исчез совсем. Кругом была только тяжелая зеленая вода, белые гребни и выгоревшее небо. Старпом провел нас вдоль палубы, проверяя крепление грузовых стрел и тентов на люках. Рамон гонял людей без лишних слов. Я таскал с Матео банку с густой смазкой и проходил талрепы, скобы и резьбы, которые на соленом ветру быстро брало рыжим налетом.
Под вечер Матео дал мне мятную конфету.
– За работу, – сказал он.
– Спасибо.
– Не благодари. Просто не будь идиотом дальше.
– Постараюсь.
Он покосился на меня и хмыкнул.
– Не «постараюсь». Делай.
Для Матео это уже была почти дружба.
В каюту я вернулся затемно. Чино лежал на койке и делал вид, что читает. Тигре сидел у иллюминатора. Матео еще где-то ходил по судну.
Когда я вошел, Чино поднял глаза.
– Ну что, Санчо. Теперь ты у нас любимчик боцмана?
Я снял ботинки и сел на койку.
– Нет. Просто я работаю.
– Все работают.
– Ты – нет.
Он дернулся, но промолчал.
Тигре, не оборачиваясь, сказал:
– Сегодня ты правильно стоял в столовой.
– А вчера?
– Вчера я тебя не знал.
– А сегодня?
Он наконец повернулся.
– Сегодня тоже не знаю. Но мне уже стало интересно.
– Это должно меня порадовать?
– А мне на это насрать.
– Учту.
Он кивнул, будто на этом разговор был окончен.
Ночью я лежал на койке и слушал, как судно идет через темную воду. За переборкой гудела машина, в иллюминатор изредка плескало фосфорной пеной, где-то на палубе стукнул незакрепленный крюк, и почти сразу чья-то тяжелая ругань оборвала этот звук – значит, Рамон еще не спал.
Второй день я тоже пережил. Чино понял, что в открытую со мной играть не стоит. Тигре перестал считать меня пустым местом. Матео начал разговаривать. Боцман ясно дал понять всей палубе, что, пока я работаю под ним, меня лучше не трогать. А деньги лежали уже не в сумке и не на теле, а в железной мертвой кишке старого вентиляционного короба, где их не должны были найти ни по глупости, ни по случайности.
Судно шло к Кубе. А я впервые за долгое время почувствовал, что не просто двигаюсь в пространстве, а что возвращаюсь домой.
Глава 3
Вечер в ресторане уже почти выдохся. Основной зал шумел где-то далеко, за несколькими дверьми, приглушенно, будто это происходило в другом здании, а не на первом этаже. В кабинете Вахтанга Отаевича было тихо. На длинном столе под зеленоватым абажуром стояла бутылка «Боржоми», большое блюдо с виноградом, персиками и крупными грушами, пепельница из темного стекла и раскрытая папка с какими-то бумагами. Сам Вахо, развалившись в мягком кресле, сидел во главе стола и лениво чистил маленьким ножичком персик, аккуратно снимая мохнатую кожицу длинной спиралью.
В дверь коротко постучали.
– Заходи, Саша, – не поднимая головы, сказал он. – Чего ты мне там воздух портишь под дверью.
Фрол вошел в кабинет, прикрыл за собой дверь и остановился у стола.
– Добрый вечер, Вахтанг Отаевич.
– Добрый, если ты пришел не с плохими новостями. – Вахо, наконец, поднял глаза на вошедшего. – Садись. Минералки будешь? Или, чего покрепче?
– Нет, спасибо. Я ненадолго.
– Ну, раз не надолго, значит, точно не просто так пришел, – вздохнул Вахо и кивнул на стул сбоку. – Рассказывай.
Фрол сел не сразу. Несколько секунд постоял, будто еще раз прокручивая разговор у себя в голове, потом все же опустился на стул.
– Есть одна вещь по Ивану. Думаю, вам лучше знать ее сейчас.
Вахо перестал чистить персик. Не насторожился открыто, но взгляд у него сразу собрался.
– А что с Ваней?
– Ничего плохого. Но есть непонятные для меня вещи. Ваня – мой старый боевой товарищ, и моя кандидатура, я отвечаю за него…
– Ну так не крути хвостом, Саша. Не девка на выданье. Говори прямо.
Фрол кивнул.
– Наш человек, который живет рядом с матерью Юры Костылева, несколько раз видел Ивана у ее дома. И он не мимо проходил. Подъезжал, заносил продукты, сидел у нее по часу, иногда больше. Делал это тихо. Без шофера, без ребят, сам.
Вахо молча посмотрел на него, потом положил ножичек рядом с тарелкой.
– И давно?
– Уже какое-то время. Я не говорил, сначала хотел сам понять в чем дело.
– Хм.
Вахо откинулся на спинку кресла, потер большим пальцем нижнюю губу и задумчиво уставился в стол.
– Интересно, – наконец сказал он. – Наш Ваня, выходит, не только Москвой дышит.
– Именно.
– А просто так он бы чужой матери сумки таскать не стал, – медленно произнес Вахо. – Не из той он породы. Жалостливости в нем ровно столько, сколько надо. Не больше.
Фрол промолчал. Вахо кинул взгляд на бутылку, налил себе минералки, сделал глоток и поставил стакан обратно.
– И это мне сейчас совсем не нравится, – сказал он уже жестче. – На Ване сейчас слишком много висит. Москва через него идет. Охрана на нем. Половина моих тамошних дел идет через него и его парней. И связь с Потаповым тоже сейчас на нем держится.
Он прищурился и зло усмехнулся.
– А Потапов, между прочим, в последнее время что-то быстро звездой себя почувствовал. Раньше понимал, где его доля, а где чужая земля. А сейчас уже начал многое себе позволять. Разговаривает так, будто это он мне в Энске воздух дает, а не я ему жить спокойно позволяю, и от своих щедрот отстегиваю долю немалую.
Фрол едва заметно кивнул.
– Я потому и пришел. Сейчас вокруг Ивана сюрпризы совсем ни к чему.
– Хорошо, – тихо сказал Вахо. – Дальше.
Фрол положил мощные ладони на стол.
– Это еще не все. Я сначала сам не придал этому нужного значения. А потом, когда всплыл Юра и его мать, один старый хвост встал на место.
– Какой еще хвост?
– Три с половиной года назад. После той истории на даче, где легли Земеля и его люди, перед тем как прийти к нам, Ваня искал одного молодого парня.
Вахо посмотрел на него уже внимательнее.
– Так.
– Искал в Москве. В районе Новогиреево. По его словам – парень работал дворником на Сталеваров. Я это тогда запомнил потому, что сам не понимал, зачем Ване понадобился какой-то дворник.
– Он тебе так и сказал?
– Не все сказал. В общих чертах обрисовал, что случилось там на даче. О парне том странном упомянул, которого хотел найти… Искал он дворника в районе Новогиреево. Мне тогда это особо не интересно было… Другие важные дела были.
Вахо чуть склонил голову набок.
– А сейчас ты полез проверять?
– Полез. Уже потом, когда узнал, что Иван заглядывал к матери Костылева. Проверил несколько ЖЭКов в тех краях, там подняли бумаги. На Сталеваров действительно числился дворник – Юрий Костылев.
В кабинете повисла тишина.
Вахо не шевелился несколько секунд. Потом очень медленно взял кусочек персика, но есть не стал, а просто покрутил его на вилочке.
– То есть, – спокойно сказал он, – ты сейчас мне говоришь, что тот самый парень с дачи, который положил троих на даче и Юра Костылев – один человек?
– Возможно.
– Насколько возможно?
– Настолько, насколько можно быть уверенным без прямого признания Ивана. – Фрол выдержал его взгляд. – Слишком много совпадений. Район. Улица. Работа. Возраст. То, как Ваня потом искал парня. И то, что он приходил к его матери…
Вахо отложил вилку.
– Продолжай.
– После того вашего разговора с Юрой в кабинете, Ваня сам подошел ко мне и спросил, кто такой этот парень. Не по вашему делу спросил, а именно так, будто его самого это крепко задело. Тогда я решил, что он просто заинтересовался. Теперь понимаю – он тогда узнал его, или подумал, что узнал.
Вахо медленно кивнул, а потом вдруг коротко усмехнулся себе под нос.
– Вот даже как.
Фрол ничего не сказал.
Вахо встал, подошел к окну, оттянул край шторы и посмотрел в темноту двора. За стеклом желтели фонари, у черного входа стояла чья-то машина, ветер раскачивал ветви деревьев.
– А ведь именно Ваня тогда сидел за стеной со стволом на страховке, – сказал он, не оборачиваясь.
Фрол приподнял глаза.
– Да.
– И Юра сидел у меня в кабинете. Передо мной. – Вахо отпустил штору. – Если бы они вдвоем хотели сделать что-то плохое, момент был почти идеальный. Один передо мной. Второй за стеной со стволом. Лучше случая не придумать.
Он обернулся.
– Но они ничего не сделали.
– Да.
– Значит, если между ними и есть связь, то она не против меня.
Фрол чуть помедлил.
– Скорее всего.
– Скорее всего, – передразнил его Вахо без злости. – Ты сегодня скупой на слова, Саша.
– Потому что здесь лучше недосказать, чем добавить враньем.
– Это верно.
Вахо вернулся к столу, сел и какое-то время молчал. Потом посмотрел на Фрола уже без насмешки.
– Что ты сам думаешь?
Фрол пожал плечами.
– Думаю, между ними старый долг, или старая тайна. Что-то очень личное. Такое, о чем Ваня не захотел говорить ни мне, ни вам. И не потому, что крыса. Если бы он решил играть против нас, мы бы это уже почувствовали. Но и просто так, он это держать не стал бы. Значит, там что-то серьезное.
– Да, – тихо сказал Вахо. – Ваня не крыса. Я бы уже понял, будь это иначе…
Он снова взял ножичек и стал чистить уже грушу, так, будто мысли у него шли отдельно, а руки работали сами.
– Знаешь, что мне в этом всем не нравится? – сказал он. – Не то, что Ваня как-то с этим Юрой связан. Это как раз бывает. Жизнь длинная, узлы и пересечения в ней могут случиться всякие. Мне не нравится, что рядом со мной есть история, в которую меня пока не пригласили. А я не люблю, когда у меня под боком есть темный угол, в котором непонятно, что творится.
Фрол ничего не ответил.
– Но и лезть в этот угол с фонарем сейчас глупо, – продолжил Вахо. – На Ване сейчас слишком много держится. Если его дернуть в лоб, он закроется. А мне этого не надо. Особенно сейчас, когда Потапов и так начал уже берега путать. В Москве мне нужен не дерганый Ваня, а спокойный и надежный Ваня. С ясной головой.
– Я тоже так думаю.
– Что по самому Костылеву?
– После нашей попытки узнать о нем в части, где он служил, закрутились очень неприятные колесики. Мой человек тогда еле ушел. Мы тогда с вами решили, что он попал в зону интересов либо КГБ, либо военной разведки. Вы распорядились, чтобы я оставил попытки разузнать о нем в лоб, но за его домом приглядывал и держал руку на пульсе.
– Ну и как, ты держал? – Остро посмотрел на Фрола Вахо.
– Немного подзабыл за остальными, более важными делами, – покаялся Фрол. – Но, когда всплыло знакомство Вани и Юры, снова пробил информацию.
– Юра, по идее, должен был уже вернуться из армии. Я тоже за делами о нем совсем позабыл. – Задумчиво сказал Вахо, а потом оживился – Кстати, если ты помнишь, у меня его деньги на хранении. Большие деньги – тридцать тысяч рублей, которые я по его просьбе, перевел в доллары. Получилось чуть меньше десяти тысяч. И что интересно, Юра тогда был прав. Пошел разгон инфляции. И доллар уже неплохо вырос в цене и еще будет расти. Все, как он и сказал пару лет. Вот только откуда он это знал?
– Не представляю – пожал плечами Фрол.
– Ладно, это потом… Так, что там с самим Юрой? Он уже вернулся из армии?
– Нет. По моим сведениям, он пропал без вести в Афганистане при выполнении какой-то секретной операции.
– Вот как значит – погрустнел Вахо. – Жаль. Интересный был парень… Думаешь погиб?
– Может да, а может и нет. – развел руками Фрол – Там всякое могло случиться. Но то, что там торчат уши военной разведки – это точно.
– Так. Мать Костылева не трогать, – сразу сказал Вахо. – Там не копать. Только осторожно смотреть со стороны.
– Понял.
– За Ваней постоянный хвост, когда он находится здесь в городе. И нужно его послушать. Осторожно. Если сам что-то скажет – хорошо. Нет – не давить.
– Сделаю.
– Если Юра все же снова всплывет – сразу сообщи мне. Это важно, не откладывай. Сразу же.
– Да.
Вахо прищурился.
– И еще… Потапова держи отдельно в уме. Если он решит лезть глубже, чем ему позволено, я хочу знать об этом заранее. Этот московский орел что-то слишком рано начал расправлять крылья.
– Я понял.
– Нет, Саша, ты не все понял, – мягко сказал Вахо. – Тут ведь узел закручивается очень неприятный. Потапов, Ваня, И Костылев…
Фрол коротко кивнул.
– Ваня, он наш и не предаст. Просто нужно понять, что у него с этим Костылевым.
– Да, нужно понять, – согласился Вахо. – Москва – место грязное. Там все линии рано или поздно пересекаются.
Он отрезал кусочек груши, наконец отправил его в рот и, пожевывая, задумчиво посмотрел на Фрола.
– А Юра этот… – сказал Вахо после паузы. – Он и тогда, до армии, был не простой пацан. Я это еще когда увидел его бой у Абрамыча, нутром почуял. Но, если честно, недооценил. Думал – редкий по молодости звереныш, с характером, и с головой, но все-таки пацан. А он, похоже, уже тогда был гораздо глубже.
Фрол молча ждал.
– Теперь, в свете того, что ты мне рассказал, – продолжил Вахо, – многое начинает неприятно стыковаться. Не складываться до конца, а именно стыковаться. Понимаешь разницу?
– Понимаю.
– Если это действительно он троих на даче положил, значит, и тогда он был опаснее, чем казался. Не только кулаки. Не только гонор. Холодная голова и специальные умения тоже были. А это уже совсем другой разговор.
Вахо покрутил в пальцах ножичек, потом отложил его.
– Тогда становится понятно, что и Нукзара он, теоретически, мог убрать. И с Виктором мог разобраться, при всей несопоставимости их подготовки. И цех мой спалить, тоже мог, если считал, что бьет по мне. Не говорю, что так и было. Но раньше мне это казалось сильной натяжкой, а теперь уже нет.
Фрол чуть наклонил голову.
– Мотив у него тогда мог быть только один – Марина.
– Вот именно, – кивнул Вахо. – Если он думал, что это я ее убрал, тогда все сходится. Для влюбленного пацана – более чем. Такие в этом возрасте за бабу и не на такое идут.
Он пожевал губами и посмотрел в стол.
– Но тут есть одна вещь, которая мне не дает эту картину принять целиком.
– Какая?
– Он меня не добил. – Спокойно сказал Вахо. – Если допустить, что это он бил по мне через Виктора, через цех, через все остальное – у него ведь потом был шанс и на меня выйти. Хотя бы попробовать. Но он этого не сделал, а просто ушел в Москву.
Фрол не перебивал.
– И это не потому, что испугался… Значит, либо это вообще не он, либо в какой-то момент он понял, что бьет не в того, – тихо продолжил Вахо. – А если понял, значит, где-то по дороге вышел на Потапова, потому он за ним в Москву и пошел.
– Это уже похоже на рабочую версию, – осторожно заметил Фрол.
– Да, похоже, – согласился Вахо. – Но Потапова он тоже не тронул. Почему? Не нашел, не успел, или оставил на потом?
Он усмехнулся одними губами.
– И знаешь, что мне особенно не нравится в этом раскладе? Что теперь у нас в одной связке начали всплывать Юра, Ваня и Потапов. А это уже не красивая история про старый долг. Это уже узел.
Фрол коротко кивнул.
– Согласен.
– Поэтому, повторяю, пока никого не трогаем, – твердо сказал Вахо. – Ни Ваню, ни мать Костылева, ни самого Потапова по этой линии. Только смотрим. Слушаем. И ждем, когда история сама даст нам какую-то зацепку.
– Понял, Вахтанг Отаевич.
– Вот и хорошо.
* * *
В Сьенфуэгос мы вошли под утро. Лоцман поднялся на борт уже на рейде. Худой кубинец в белой рубашке с закатанными рукавами, в выцветшей фуражке. Он коротко переговорил с мостиком, потом «Мар Карибе» медленно потащили к причалу, где уже ждали портовые буксиры.
Порт встретил нас не музыкой и пальмами, а пылью, железом и сахаром. Не сладким сахаром из детства, а промышленным – сырым, теплым, чуть прелым, с тяжелой липкой пылью, которая лезет в ноздри, прилипает к шее, к ресницам, к мокрым от пота рукам и смешивается с угольной копотью, соляркой и вонючей стоячей водой у стенки причала. На терминале грохотало железо, над причалом тянулась закрытая галерея транспортера, а над нашими раскрытыми люками уже висели толстые погрузочные рукава.
С самого утра началась работа. Сначала экипаж готовил трюмы под груз. Сняли брезенты, проверили люковые закрытия, осмотрели комингсы, прогнали всех, кто лез под ноги, потом спустились вниз. В трюмах стояла сладкая духота. Там пришлось таскать бумагу, расстилать ее, подметать, подчищать, убирать все, что могло потом попасть в груз или испортить его. Иначе, груз могли забраковать в месте прибытия. Старпом носился злой, как пес и орал на всех не переставая. Рамон, в отличии от него, ругался коротко и точно, не тратя силы на длинные речи. Матео, как всегда, почти не говорил, только показывал глазами, за что хвататься и куда не соваться.
Когда пошла сама погрузка, сверху в трюм через рукав повалил сахар – не мешками, а насыпью. Сначала редкой струей, потом плотнее. Бело-желтая масса сыпалась вниз, глухо шуршала, ложилась конусом и сразу поднимала в воздух такую сладкую пыль, что во рту становилось вязко и сладко. Кубинские докеры и мы активно работали лопатами и длинными скребками, разгоняя сахар, чтобы он ложился ровнее. Пот катился по спине ручьями. У всех ребят рубахи к обеду стали жесткими – сахарная пыль въедалась в ткань, смешивалась с потом и солью и превращала одежду в стоящую колом корку.
Чино быстро начал ныть, что от этой дряни в горле скребет. Рамон послал его коротко и без фантазии. Тигре молчал и работал без лишних слов и движений. Я тоже молчал. Сахар был не самым тяжелым грузом из того, что мне приходилось таскать в обеих жизнях, но в такой жаре и пыли он тоже брал свое. Скоро казалось, что вся кожа липкая, даже там, где до нее руками не дотрагивался.
Погрузка шла весь день с небольшими перерывами. Пока один трюм добивали и ровняли, в другом уже гнали новый поток. Под ногами все время хрустело сладкой пылью. Железо было горячим, воздух густым. Над терминалом висел гул, как над огромным пчелиным ульем.
К вечеру меня уже шатало не от усталости даже, а от жары, пыли и постоянного напряжения в руках. Но работа была сделана. Когда люки закрыли, а палубу начали поливать водой, смывая сахарную белизну в шпигаты, Рамон прошел вдоль борта, посмотрел, как люди отмывают железо, и коротко кивнул сам себе. Потом подошел ко мне.
– Ну что, не развалился, Санчо?
– Да вроде нет. – Пожимаю плечами.
Он хмыкнул и полез в карман шорт. Достал сложенные купюры, отсчитал две бумажки и сунул мне.
– Аванс. Двести. Не пропей все сразу, cabrón.
Я взял деньги, посмотрел. Две сотки. Чистые, почти новые.
– Спасибо.
– Не мне, – сказал Рамон. – Себе. Честно заработал.
Потом ткнул пальцем в сторону сходни, где уже шла вниз часть команды.
– До полуночи назад. Кто опоздает – будет спать на причале, если повезет. Кто влезет в драку с портовой полицией – полетит домой за свой счет быстрее, чем протрезвеет. Кто притащит на борт девку – я сам тому яйца отрежу. Все понял?
– Понял.
– Ну тогда иди. И смотри за этими идиотами.
Он не уточнил, кого имеет в виду. Но и так было ясно. На берег со мной сошли Чино, Тигре, Матео и еще двое из машинной команды. Город от порта начинался почти сразу, но портовая полоса тянулась еще долго: склады, рельсы, выцветшие заборы, ржавые цистерны, грузовики, солдаты в оливковой форме, люди с пропусками на веревочках. Уже дальше улицы стали чище. Низкие дома, облупленные фасады, редкие машины, тяжелый южный вечер. В воздухе пахло морем, кухней, бензином и ромом.
* * *
Бар, куда нас потащил Чино, был не открыткой для туристов, а обычной портовой дырой с громкой музыкой, желтым светом и липким полом. Над стойкой висел Фидель в рамке, чуть ниже – календарь с полуголой мулаткой, уже пожелтевший по краям. За стойкой работал черный кубинец в белой майке, наливал ром из толстых бутылок и даже не пытался изображать радость от такого количества гостей.
Люди там были как на подбор: моряки, докеры, какие-то местные пройдохи, несколько женщин, слишком ярко одетых для простой вечерней прогулки. Это еще не девочки из девяностых, которых потом по всему острову будет предостаточно. Те будут очень яркими шумными и томными. Эти пока еще работали тише. Садились рядом, смеялись чуть громче, чем нужно, просили сигарету, смотрели, у кого часы получше, у кого кроссовки поновее, у кого в кармане может шуршать валюта. Им нужны были не чувства, а Marlboro, доллары, мыло, духи, джинсы – все что угодно, что пахнет заграницей.
Чино почти сразу подцепил себе одну – тонкую, в красном платье, с быстрой улыбкой и цепкими глазами. Еще одна присела к машинному мексиканцу на колени. Тигре пил ром и сначала никого не трогал, потом тоже начал о чем-то переговариваться с темноволосой местной мулаткой, не красивой, но гибкой, с откровенным взглядом. Матео взял пиво и сел с краю, как старый человек, который уже все это видел много раз и ничего нового для себя уже не ждет.
Я сидел вместе с ними, но почти не пил, больше подносил стакан к губам для вида, чтобы не выделяться. Тут ведь как, не пьешь со всеми: значит – либо больной, либо стучишь… К женщинам я не лез. Не хотелось. Совсем.
Не потому даже, что устал. Просто все это было мимо. Слишком много за плечами, слишком много внутри, чтобы покупать себе вечернее тепло у девушки, для которой это просто работа и шанс выцыганить у тебя что-нибудь яркое и редкое, чего здесь на острове не достать.
