Текст книги "Отморозок 10 (СИ)"

Автор книги: Андрей Поповский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Отморозок 10

Пролог

Водку я налил в стакан и спросил

И стакан гранёный мне отвечал:

Сколько жил и сколько в жизни ты своей потерял?

Этого никогда я не знал

Сколько жил и сколько в жизни ты своей потерял?

Не задумывался я и не знал

В жизни я встречал друзей и врагов

В жизни много всего перевидал

Солнце тело моё жгло, ветер волосы трепал

Но я жизни смысла так и не узнал

Солнце тело моё жгло, ветер волосы трепал

Но я жизни смысла так и не узнал

Дым от сигарет мне резал глаза

Мои внутренности спирт обжигал

Много в жизни я любил, много в жизни презирал

Но я жизни всё равно не узнал

Много в жизни я любил, много в жизни презирал

Но я жизни всё равно не узнал

Не искал покоя я, видит Бог!

И не раз я покидал родной дом

Выбирал я пред собой сто путей и сто дорог

Но конкретной выбрать так и не смог

Выбирал я пред собой сто путей и сто дорог

Но конкретной выбрать так и не смог

Выйду я на перекрёсток дорог

Я свободный воздух грудью вдохну

Я смахну с лица рукой огорчения слезу

Буду ждать свою счастливую весну

Я смахну с лица рукой огорчения слезу

Буду ждать свою счастливую весну

© «Сектор газа» «Life» стихи Юрий Клинских.

Глава 1

Лето 1987 года выдалось в Москве жарким и пыльным. К вечеру духота немного отпускала, но асфальт все равно еще долго отдавал накопленное за день тепло. Иван вышел из метро «Октябрьская» и спустившись вниз по улице, остановился у ограды парка, машинально взглянув на часы.

Он приехал на полчаса раньше назначенного времени. Спешить было некуда. Дела Вахо на сегодня он уже закрыл. Завтра нужно будет встретиться еще с одним человеком, забрать бумаги и вечером садиться на поезд. Но сейчас, все это отступило на второй план. В голове у него с самого утра крутилась одна и та же мысль. – Нужно не просто позвонить, а все сказать лично.

По телефону такое не передают. Он достал сигареты, задумчиво покрутил пачку в пальцах, а потом убрал обратно. Курить совсем не хотелось. Точнее, хотелось, но он знал, если начнет, то будет стоять тут один, курить одну за другой, как паровоз и только еще сильнее себя накручивать.

Вика появилась почти вовремя. Светлое летнее платье по фигуре, темные волосы убраны назад, небольшая черная сумка на плече. Она увидела его сразу. Подошла. Улыбнулась.

– Здравствуйте, Иван.

– Здравствуй, Вика.

Они на мгновение замолчали. Вблизи она произвела на него такое же сильное впечатление, что и в первую встречу в Энске. Красивая, это само собой. Но дело было не только в этом. В ней чувствовался сильный внутренний стержень. Порода. Это не мягкая домашняя девочка, и не капризная светская барышня. Нет, перед ним стояла умная, образованная и очень проницательная девушка, получившая хорошее воспитание. Она из тех, кто может смотреть прямо в глаза, и говорить тоже прямо, не жеманясь и не увиливая. И именно поэтому, сейчас ему было особенно неприятно от того, с чем он к ней пришел.

– Давно ждете? – легко спросила Вика.

– Нет. Сам только подошел.

Это была неправда, но он сказал ее спокойно, без запинки. Вика скользнула по нему внимательным взглядом, будто поняла, что он врет, но не стала цепляться.

– Пойдем?

– Пойдем.

Они прошли через вход в парк и свернули на одну из боковых дорожек. Народу в парке сегодня было много. Где-то далеко играла музыка, пахло листвой, сладкой газировкой из автоматов и чем-то жареным. Мимо проходили парочки под ручку, семьи с детьми, подростки с мороженым. Жизнь вокруг шла обычная, летняя, расслабленная. От этого Ивану было только тяжелее. Какое то время они шли молча. Наконец, Вика первой нарушила тишину:

– Иван, у вас все нормально?

– В каком смысле? – удивился он.

– Вы как-то… – она чуть повела плечом, подбирая нужное слово, – напряжены.

Иван усмехнулся краем рта.

– Да. Есть немного.

– Это из-за Юры? Вы ведь из-за него захотели со мной встретиться?

Он посмотрел на нее.

– Да.

Вика ничего не сказала. Только лицо у нее стало серьезным. Она, видимо, с самого начала понимала, что речь пойдет не о пустяках. Они дошли до менее людного места. Слева за деревьями мелькнула скамейка, дальше уже виднелась ограда. Иван замедлил шаг.

– Вика… Я потому и попросил встретиться лично.

Она остановилась и посмотрела ему в лицо уже совсем внимательно.

– Что случилось?

Иван не стал тянуть.

– Я недавно разговаривал по телефону с Юрой.

У нее на лице сразу что-то дрогнуло. Почти незаметно. Но он уловил.

– Где он? Что с ним?

– Он все так же далеко. Очень далеко…

– Но, у него все в порядке?

– Более или менее. Мы с ним говорили совсем не долго. Ну ты понимаешь.

Она закрыла глаза на секунду. Потом снова открыла.

– Тогда почему у вас такой вид?

Иван отвел взгляд в сторону, потом снова посмотрел на нее.

– Он просил передать тебе кое-что.

Теперь Вика уже ничего не спрашивала. Просто ждала его ответа. Только ее пальцы на ремешке сумки сжались сильнее.

– Он сказал, что возвращаться сейчас не будет. И что тебе лучше его не ждать…

Несколько секунд Вика смотрела на него так, словно не сразу поняла услышанное.

– Что? – спросила она очень тихо.

Иван повторил, уже жестче, потому, что смягчать словами было бессмысленно:

– Он не вернется. Во всяком случае, не сейчас. И просил передать, чтобы ты его не ждала.

Вика резко отвернулась. Не театрально, а просто повернула голову в сторону, как человек, которому нужно хотя бы на пару секунд спрятать лицо от чужих глаз, и сделать так, чтобы никто не увидел вырывающихся наружу эмоций.

Иван тактично молчал.

Он видел, как она пытается удержать себя в руках.

– Это все? – ровно спросила она

– Нет.

Она снова повернулась к нему.

Глаза у нее уже уже блестели. Это еще не слезы, но уже близко. И именно то, что она так старалась их не показать, ударило его сильнее.

– Он сказал, что не верит больше словам, – продолжил Иван. – Что вокруг него все слишком… непросто. И если он вернется, то, рано или поздно, подставит своих близких людей под удар.

Вика усмехнулась. Ее усмешка вышла нехорошей и злой.

– Как это благородно с его стороны.

Иван промолчал.

– То есть, он все решил сам? – спросила она.

– Он просил меня передать то, что считает правильным.

– Я не про это спросила.

Теперь в ее голосе уже была злость. Не истерика, не слезы, а именно злость, которой человек заглушает сильную боль внутри.

– Он сам решил, что для меня лучше? Сам? Даже не спросив?

Иван задумчиво потер ладонью гладко выбритый подбородок.

– Да. – коротко ответил он,

Вика кивнула, будто подтверждая что-то самой себе.

– Понятно.

Она опять отвернулась. Шагнула в сторону, к краю дорожки, где тень от деревьев ложилась гуще и встала к нему спиной. Иван остался на месте. Он видел как она достала из сумки носовой платок, быстро коснулась им уголков глаз и, скомкав, так же быстро убрала его обратно. Когда Вика повернулась, ее лицо уже было почти спокойным. Слишком спокойным.

– А сам он это сказать мне не смог? – требовательно спросила она.

– Смог бы.

– Но ведь не сказал.

– Нет.

– Почему?

Иван немного помолчал.

– Потому, что так легче все перенести.

– Кому? Ему?

– Всем.

– Только не надо мне сейчас рассказывать, как он обо мне заботится. – резко сказала Вика.

Иван покорно кивнул.

– Ладно. Не буду.

Это ее, кажется, даже чуть выбило из ритма. Она ожидала от Ивана спора, оправдания друга, и мужского упрямого – «ты не понимаешь». А он просто согласился, и насколько она могла судить, это было совсем не в его характере.

– Тогда, зачем вы это сказали? – спросила она уже тише.

– Потому, что это правда. Так, как он ее понимает.

Вика несколько секунд молчала. Потом посмотрела на него прямо.

– А вы? Вы тоже так понимаете?

Вопрос был неприятный. Но Иван не стал уходить в сторону.

– Я думаю, он так и считает. Что рядом с ним людям опасно.

– Это не ответ.

– Другого у меня нет.

Она опустила взгляд.

– Конечно. Это очень удобно. Решить за человека, что ему лучше. Уйти, а потом передать все через другого. Это, значит, тоже его забота?

Иван сжал челюсти, злясь внутри. Не на нее – на сам разговор, и на положение, в которое его поставила жизнь. Но ответил спокойно:

– Нет. Не забота.

Вика подняла глаза.

– Тогда что?

– Это честность. Удобней было соврать, или вообще не передавать ничего. Просто пропасть из вида, в надежде, что все само как-то рассосется. А это его способ защитить тех, кто ему дорог.

Она изучающе смотрела на него. Будто проверяла, говорит он чужими словами, или своими. Потом тихо спросила.

– Он правда так сказал?

– Нет. Это я уже от себя.

Вика впервые за весь разговор чуть заметно изменилась в лице. Не смягчилась, но как будто перестала видеть в нем только посыльного с плохой вестью. Они медленно пошли дальше по дорожке. Теперь молчание стало другим. Не неловким, а тяжелым.

Иван шел рядом, чуть сбоку, специально оставляя ей свободное пространство. Он видел, как она держится. Слишком прямо и слишком ровно. Так обычно держатся люди, у которых внутри уже все трещит, но они не хотят проявить слабость на глазах у посторонних. И ему неожиданно сильно захотелось сделать хоть что-то простое и человеческое. Взять за ее локоть. Сказать, что все образуется. Как-то утешить.

Но он ничего этого не сделал. Только тихо спросил.

– Может, присядем?

Вика кивнула. Они сели на скамейку под деревьями. Мимо, смеясь и громко разговаривая прошла компания молодых людей. Потом шум немного отдалился, и вокруг стало тише. Вика сидела прямо, безучастно глядя перед собой. Потом она заговорила ровно и без эмоций.

– Тогда, когда он позвонил в первый раз, только чтобы передать информацию деду. Он тоже сказал мне, что не вернется, и чтобы я не ждала. Я тогда подумала, что это из-за деда и его проблем… Теперь дед сказал, что все проблемы решены, а он все равно отказывается возвращаться и отказывается от меня…

Иван молчал.

– Значит, он все уже решил, – так же ровно продолжила она. – Не поговорил и не дал мне права самой выбрать.

– Он тебе это право как раз и оставил.

Она повернулась к нему.

– Каким образом?

– Он не держит тебя возле себя. Не дает обещаний. Не предлагает того, чего не может дать…

Вика посмотрела на него холодно.

– Вы его сейчас защищаете?

Иван чуть покачал головой.

– Нет. Просто объясняю, как сам понимаю.

Вика усмехнулась, но уже без злости. Скорее устало.

– Вы с ним чем-то похожи.

– Не сказал бы.

– Сказали бы. Просто не хотите.

Иван ничего не ответил.

Она посмотрела на его руки, на лицо. Потом отвела взгляд.

– У него хоть действительно все в порядке?

– Да. – ответил Иван и тут же поправился – Вроде бы да.

– Хорошо. – Кивнула Вика и тут же пристально посмотрела ему в глаза – Скажите, а зачем вы вообще согласились все это мне передать? Ведь я вижу, что вам тоже сейчас неприятно.

Вопрос застал его врасплох своей простотой. Он мог бы ответить – потому, что обещал это Юре. Потому, что так надо. Потому, что кто-то должен был. Но все это было не совсем то.

– Потому, что Юра мой друг, – просто сказал Иван. – И потому, что такие вещи надо всегда говорить в лицо.

Вика несколько секунд смотрела на него. Потом кивнула.

– Спасибо, что не по телефону.

Иван ничего не ответил. Они еще немного посидели молча. Потом Вика встала со скамейки.

– Мне пора.

Иван тоже поднялся.

– Тебя проводить?

Она сначала хотела отказаться, но посмотрела на него и вдруг сказала.

– До метро можно.

Они пошли обратно той же дорогой, уж не разговаривая. Но это молчание больше не было чужим. Между ними легло что-то тяжелое, нехорошее, но настоящее. То, чего не бывает между просто знакомыми.

У самого входа в парк Вика остановилась.

– Иван.

– Да?

– Если еще будут от него вести… позвоните, скажите сразу. Все как есть. Не увиливая и не смягчая. Вот как сегодня…

Он ответил после небольшой паузы.

– Хорошо, скажу.

Она кивнула и пошла к метро, не попрощавшись и не оглядываясь. Иван смотрел ей вслед чуть дольше, чем следовало. Потом отвернулся, достал сигареты и наконец закурил. Он стоял у ограды затягиваясь и не чувствуя вкуса, пока она не скрылась в подземном переходе, потом бросил окурок на асфальт, зло растер его каблуком и пошел в другую сторону.

* * *

Июнь 1988 года. Атлантическое побережье Панамы. Порт Колон (Кристобаль).

Колон встретил его сильной жарой и липкой духотой. Над причалами висел сизый дым. Где-то надсадно выл буксир. По разбитому асфальту между складами медленно ползли многотонные грузовики.

Молодой белый парень шел не спеша, с большой потертой сумкой через плечо. На нем была дешевая светлая рубаха, уже прилипшая от пота к спине, темные брюки и старые кроссовки. В кармане лежали паспорт на имя Санчо Гомеса Арриеты, чуть грубоватая морская книжка, несколько различных документов и свернутый листок с адресом конторы, который ему продали вместе с наводкой.

Контора пряталась в облезлом двухэтажном доме между пакгаузом и забегаловкой для портовой швали. На двери висела перекошенная табличка с выцветшими буквами. В небольшой приемной, крутился потолочный вентилятор, но толку от него было не больше, чем от картонного веера в бане. За стеной, на улице, время от времени кашлял бензиновый генератор. На стульях сидели трое. Один черный здоровяк в замасленной майке, с тюремной наколкой на шее. Второй – бледный, дерганый, с желтоватыми белками глаз и разбитой губой. Третий, едва слышно похрапывая, спал, откинув голову к стене, и от него несло ромом так, как-будто он пил его вместо воды

Из-за приоткрытой двери в кабинет послышался раздраженный голос.

– Следующий.

Парень окинул взглядом тех, кто уже был в помещении и поняв, что никто из них не торопится, вошел в кабинет. За столом сидел плотный мужик лет пятидесяти, в рубахе с закатанными рукавами. Лицо, обожженное солнцем, нос когда-то ломали и плохо вправили, усы седые, короткие. На столе – журнал, затетый штамп, кружка с черным кофе, пачка сигарет и стопка бумаг. На стене висел календарь с полуголой латиноамериканской певичкой, рядом маленький пластиковый Христос. Мужик мельком глянул на вошедшего, потом пригляделся уже внимательнее. Он смотрел даже не на лицо, а на осанку, руки, ноги, то, как тот остановился у стола и как держит себя в целом.

Так смотрят не на собеседника. Так смотрят на инструмент, решая – брать ли его в работу, или отложить в сторону.

– Документы, – коротко сказал он.

Парень молча достал из кармана и положил на стол паспорт и стопку остальных бумаг.

Мужик открыл паспорт, посмотрел фото, потом на парня.

– Санчо Гомес Арриета, – медленно прочитал он и поднял глаза на парня.

– Да. – кивнул тот.

– Колумбиец? – сверля глазами уточнил вербовщик.

– Да, – спокойно ответил тот, не отводя взгляда.

Усмешка у вербовщика вышла сухая.

– А по жизни ты кто?

– Моряк на биче (без рейса.)

Тот хмыкнул, перелистал морскую книжку, постучал пальцем по странице и снова поднял глаза.

– У тебя язык слишком чистый для портовой швали. И рожа явно не колумбийская.

– Отец был испанец.

– Галисиец? Баск? Или сразу архангел Гавриил?

– Галисиец, – ровно сказал парень, не обращая внимания на подначку.

Вербовщик еще раз посмотрел ему в глаза. И тут он на полсекунды задержался. Глаза парня ему не понравились сразу.

Не потому, что злые. Злых глаз он навидался в жизни с избытком. И пьяных, и голодных, и крысиных, и таких, что за доллар мать продадут. Эти были другие. Спокойные, светлые, неподвижные. Такие бывают у людей, которые не суетятся даже тогда, когда кого-то режут. В этих глазах не было ни просьбы, ни лжи, ни попытки понравиться. Только расчет и какая-то очень старая усталость. Хотя, по виду, парню никак не больше двадцати, но по глазам сразу видно, что жизнь его крепко потрепала

Вербовщик мысленно выругался. Вот такого ему сейчас как раз и не хватало на борту. Еще одного молчаливого головореза. Но людей не было.

Один палубный ушел вчера в бордель и не вернулся. Второй, утром получил удар ножом в живот у бара за рынком и его увезли в больницу. Жив ли – черт его знает, но, по любому, он потерян. Судно должно отходить максимум через сутки, капитан уже дважды присылал мальчишку с вопросом, где матросы. А взять нормальных было негде. Нормальные на такой корабль не шли.

– Где ходил? – Устало спросил он, небрежно пролистывая морскую книжку.

– Каботаж. Потом на мелких сухогрузах.

– Где именно?

– Тихоокеанское побережье. Потом Карибы.

– Название последнего судна?

– «Санта Долорес».

– Что с ним?

– Хозяин кинул экипаж с деньгами. Судно встало. Люди разошлись.

Вербовщик медленно кивнул. Может, врал. Может, нет. Неважно. Важно было другое: врал он без лишней спешки и без особого желания убедить. Такие обычно и правда где-то ходили. Или хотя бы видели палубу не только на картинках.

– Палубную работу знаешь?

– Да.

– Швартовые операции?

– Знаю.

– Вахту ночью стоял?

– Стоял.

– От качки не зеленеешь?

– Нет.

– Пьешь?

– Иногда.

– В рейсе держишься?

– Держусь.

– Ножом машешь?

Парень чуть пожал плечами.

– Только, если только очень попросят.

Вербовщик криво усмехнулся.

– Честно.

– Вы же не для церковного хора людей набираете.

Тот фыркнул и откинулся на спинку стула.

– Рубаху сними – сказал, просмотрев медицинский сертификат.

Парень секунду помолчал, потом без лишних слов расстегнул пуговицы и стянул рубаху через голову.

В тесной жаркой комнате сразу стало будто еще душнее.

Тело у него было сухое, жесткое, без жира и лишнего мяса. Не качок и не грузчик с рынка. Опасный. Жилистый, собранный, с перекатывающимися под кожей мышцами. И весь, как карта плохой жизни, был помечен шрамами.

Два розовых круглых следа от пуль на груди. Еще два – на плече. На левом боку – длинный, неровный рубец от ножа. Белесые полосы на предплечьях.

Вербовщик посмотрел на это и окончательно убедился в том, что понял еще по глазам.

Перед ним стоял не просто обычный бичара. Перед ним стоял тот, кто очень долго жил там, где убивают всерьез. Не рыночная шпана. Не портовый пьяница. Не мелкий контрабандист. Этот был опаснее. Намного. Такие либо нужны до зарезу, либо вообще не нужны рядом.

– Кто тебя так? – кивая на шрамы на груди спросил он.

– Жизнь, – посто ответил тот.

– Жизнь обычно бьет бедностью и сифилисом. А не крупным калибром.

Парень уже натянул рубаху обратно.

– Были плохие места.

– От кого бежишь, Санчо?

– От прошлого.

– Оно тебя догнало?

– Пока нет.

Вербовщик побарабанил пальцами по столу. За окном прогудел кран. В приемной послышался шум, кто-то громко сплюнул и выругался. Он снова посмотрел на кандидата.

Да, черт его дери, этот может ночью в кубрике встать тихо и распороть кому-нибудь живот от груди до паха, если так сложится. И даже не запыхается. На таком старом корыте, с таким сбродом на борту, это был лишний риск. С другой стороны – у него уже имелся моторист из Барранкильи, который год назад то ли зарезал человека, то ли просто сильно порезал. Боцман – бывший никарагуанский сержант, вечно хмурый и любящий порядок. Один из палубных таскал на теле тюремные татуировки и во сне разговаривал так, будто кого-то допрашивал. На таком фоне еще одним грешником больше, одним меньше – море не перевернется.

А вот работать этот, похоже, будет.

– Судно называется «Мар Карибе», – сказал он наконец. – Старый сухогруз под панамским флагом. До Кубы идем в балласте. В Сьенфуэгосе грузимся сахаром. Потом через океан в СССР в Одессу. Работа тяжелая. Боцман сволочь. Кормят дерьмово. Спать будешь в каюте с соседями. Если подерешься на борту без команды – ссадим в первом же порту без гроша. Если полезешь в чужие дела – тоже. Понял?

– Понял.

– Куда пойдем, понимаешь хоть примерно?

Парень посмотрел на него спокойно.

– Примерно понимаю.

– Откуда?

– На карте видал.

Вербовщик криво усмехнулся. Карты он рассматривает. Врет, мерзавец, конечно. Ему бы только игральные карты в руках держать, а не морские. Но если и врет, то не в том, что его сейчас волновало. Он продолжил.

– Аванс маленький. Основное после выхода и, если не свалишь в Гаване.

– Я и не собираюсь сходить на Кубе.

– Все так говорят.

– Я не все.

Вербовщик снова почувствовал раздражение. Из-за глаз. Из-за манеры говорить. Из-за того, что этот слишком мало суетится для человека, которому нужна работа. Слишком уверен в себе. Слишком собран. Как будто не наниматься пришел, а просто выбирает, стоит ли лезть на этот ржавый гроб.

– Ты мне не нравишься, Санчо, – сказал он прямо.

– Это не обязательно.

– Ну, тоже, верно.

Он шлепнул штампом по бумаге, черкнул в журнале фамилию и подвинул листок.

– Распишись. В четыре утра быть у третьего пирса. Не пьяный. Не под коксом. С вещами. Опоздаешь – пойдешь обратно в свою жизнь, куда бы ты там от нее ни бежал.

Парень взял ручку и расписался чужим именем. Санчо Гомес Арриета. Почерк вышел ровный, уверенный. Вербовщик сунул ему обратно документы и коротко махнул рукой на дверь.

– Следующий.

Парень убрал бумаги в сумку, кивнул и вышел в коридор. Когда за ним закрылась дверь, вербовщик несколько секунд сидел молча. Потом достал сигарету, закурил и покачал головой.

– Чтоб тебя, Санчо…

Он уже почти пожалел, что взял его. Почти. Но людей действительно не было.

* * *

Я вышел из конторы. Дело шло к вечеру, но жара все еще не спадала. Дошел до пирса и остановился. Рожа вербовщика мне тоже не понравилась, ну да выбирать особо не приходится.

«Мар Карибе» стоял у причала, тяжело осев в грязноватой воде. Невысокий, длинный, с ржавыми потеками по бортам, с выгоревшим названием на корме и стрелами над трюмами. Из трубы лениво тянулся дым. На палубе кто-то орал, ругаясь на смеси двух языков сразу. Лязгала цепь. Скрипела лебедка. Судно выглядело усталым, старым и не слишком надежным. Но настоящим, а не тем, что на красивых картинках рекламных проспектов.

Я долго смотрел на него, не двигаясь. Старый ржавый сухогруз. Грязный порт. Очередное чужое имя. И дорога домой – сначала на Кубу, потом через океан, проливы и еще полмира.

Домой, – билась внутри мысль, – На этой ржавой посудине, наконец, домой…

* * *

Комнату я снял на одну ночь в дешевой гостинице недалеко от порта. Даже не в гостинице, а в дыре с облупленными стенами, скрипящей железной кроватью, маленьким умывальником в углу и потолочным вентилятором, который гонял по кругу горячий воздух, но не спасал ни от духоты, ни от неприятных запахов свойственных подобным ночлежкам. За окном сипло орала какая-то пьяная компания. Где-то совсем рядом, через квартал или два, гудели буксиры.

Я запер дверь, для надежности подпер ее стулом, задернул штору и выложил деньги на кровать. Сто тысяч долларов. На самом деле больше, но эта разница сейчас ничего не меняла.

На грязном сером покрывале деньги сейчас выглядели не как богатство, а как проблема. Слишком большая сумма, чтобы носить ее спокойно. Слишком серьезный соблазн для любого, кто случайно увидит. Из-за таких денег не бьют по морде. Из-за таких денег тихо режут, и исчезают без следа.

Раньше заняться упаковкой у меня не возникало мыслей. Я в последний год как будто отупел, настолько мне было все пофиг. Не хочется вспоминать то, что было и прошло… Но постепенно, былая осмотрительность начинает возвращаться ко мне.

Сел на край кровати и несколько секунд просто тупо смотрел на тугие пачки долларов. Потом не спеша принялся за работу.

На столе лежали купленные днем плотные непрозрачные пакеты, маленькие ножницы и нагретый паяльник, который я приспособил вместо нормального запайщика. Работа была мелкая, муторная, но простая. Каждую пачку заворачивал в полиэтилен отдельно, тщательно выдавливал воздух, проглаживал шов паяльником, потом еще раз укреплял края. И так в три слоя. После этого откладывал готовый брусок в сторону и брал следующую пачку.

Противный запах плавящегося полиэтилена упрямо лез в нос. Оставалось надеяться, что он не выходит в коридор и сюда никто не прибежит смотреть, не начался ли пожар.

Работа успокаивала. В ней не было ни чувств, ни лишних мыслей. Только руки, деньги, полиэтилен, паяльник, паянные швы и порядок. В последнее время это вообще стало самым надежным способом не думать о лишнем: разбить большую проблему на простые составные действия и делать их одно за другим, пока все не будет закончено.

Когда последняя пачка была запаяна, я тщательно проверил каждую пальцами. Не на глаз, а именно пальцами. Малейший пузырь, складка, слабый край – и в море или просто в воде вся твоя предусмотрительность пойдет к черту. Две упаковки мне не понравились. Вскрыл их и сделал заново.

Потом взял отдельно отложенные девять стодолларовых купюр и пять двадцаток. Свернул их в тугой рулон, запаял в полиэтилен, положил в тонкий кожаный мешочек на витом шнурке, затянул его и несколько секунд подержал мешочек на ладони.

Это был уже не капитал, а воздух. На тот случай, если все остальное сорвется в пропасть. Эту тысячу я теперь буду носить на себе постоянно – днем, ночью, на палубе, во сне, в сортире, где угодно. Потерять такой резерв можно только вместе с собственной шкурой.

Я убрал мешочек в сторону и занялся остальным. Из сумки выложил вещи, которые приготовил для берега. Серую рубашку без ярлыков. Простые темные джинсы. Белье. Носки. Тонкое полотенце. Мыло в мятой бумажке. Электрический фонарь. Дешевую бритву. Маленький универсальный нож с кучей прибамбасов. Завернутые в ткань часы. Неприметную кепку. Все безликое, дешевое, такое, что не бросится в глаза ни на берегу, ни в комнате, ни в руках.

Рядом положил наручный компас. Не новый и не красивый, но крепкий. Простая вещь. Такая не подводит. он мне еще пригодится.

Небольшую непромокаемую сумку проверил отдельно. Швы, застежки, ремень. Потом сложил туда береговой комплект.

Деньги засунул в специальный нательный пояс и пока спрятал под подкладку дорожной сумки с основными вещами. Завтра перед выходом надену пояс на себя. Тайник конечно так себе, но это временно. Только до момента, пока я не освоюсь на судне и не найду место получше. В кубрике среди той публики, с которой мне предстояло жить, верить в неприкосновенность личных вещей мог только идиот.

Я застегнул сумку и сел. Мошкара вилась вокруг лампочки без абажура свисающей с потолка. Вентилятор трещал неподалеку. За стеной кто-то смеялся тем пьяным смехом, который всегда заканчивается либо дракой, либо громкой блевотиной. На тумбочке стоял стакан с теплой водой. Я взял его, отпил глоток и поморщился. На вкус просто мерзость, как и все что меня окружает.

На стуле висела рубашка. Все было собрано в путь. И я вдруг поймал себя на том, что думаю не о море, не о Панаме, не о корабле и даже не об Одессе. А просто о доме.

Не о доме в теплом смысле. Не о детстве. Не о семье. А о земле, на которую я снова ступлю ногой, если все получится. О воздухе. О родном языке вокруг. О своих. Как ни крути, здесь для меня все были чужие. Язык, люди, улицы, солнце, даже запахи. Своей здесь была только одна… Своей настолько, чтобы отдать свою жизнь за мою. И той больше нет.

А там, дома, меня ждало черт знает что. Развал, грязь, девяностые, кровь, подлость, вся та херня, которую я уже знаю наперед. Но там были свои. А своих не бросают…

Только возвращался я туда уже не как человек, а как тень. С чужим именем, с валютой на поясе, с фальшивыми бумагами и с пониманием, что другого пути у меня просто нет.

Потянулся, встал, поднял с кровати кожаный мешочек и повесил его себе на шею. Потом надел рубашку навыпуск, застегнул ее и проверил, не видно ли ничего со стороны. Нет. Так и должно быть. После этого снова подошел к двери, прислушался. Тихо.

Я погасил свет и лег на застеленную кровать не раздеваясь. Сумку задвинул под кровать так, чтобы можно было достать ее одним движением. Нож положил под подушку. И еще долго лежал с открытыми глазами, слушая, как за окном гудит порт.

* * *

Июнь 1988 год. Москва.

Вечером здание уже пустело, но не до конца. По длинному коридору еще ходили люди в гражданском и в форме, хлопали двери, звонили телефоны. На нижних этажах пахло мокрыми тряпками уборщиц и дешевой полировкой, а здесь, наверху, уже иначе – хорошими импортными сигаретами, бумагой, дорогим кофе и настоящей властью.

Иван сидел в приемной молча, не листал журналы, не курил, не ерзал нетерпеливо на стуле. Просто ждал. Симпатичная секретарша несколько раз посмотрела на него с плохо скрытым любопытством, потом перестала. Такие, как он, в это здание просто так не заходили, но и случайными людьми здесь тоже не бывали.

На нем был темный костюм без лишнего лоска, светлая рубашка, без галстука. Лицо загорелое, жесткое, чуть осунувшееся. Движения спокойные, экономные. Из бывших военных. Той породы, которая и в гражданке все равно остается строевой – по посадке головы, по осанкее, по тому, как держится.

Дверь кабинета открылась. Из нее вышли двое – один в форме, другой в хорошем сером костюме. Оба прервали разговор, коротко глянули на Ивана и пошли дальше. Раздался звонок внутренней связи секретарша, подняла трубку и тут же поднялась.

– Иван Семенович, проходите. Вас ждут.

Иван встал и вошел.

Кабинет был большой, с темной мебелью, высоким окном и тяжелыми шторами. На стене карта Союза, портрет Горбачева без характерного пята на лысине, телефоны нескольких линий, в углу небольшой бар. На длинном массивном столе лежали папки, стояла пепельница из темного стекла, бутылка «Боржоми» и две рюмки, но налито пока не было.

Генерал Потапов сидел за столом и ничего не делал – только смотрел в какую-то бумагу. Нарочно, конечно. Не поднял голову сразу, не встал, не сделал ни одного лишнего движения. Дочитал строчку, положил лист в папку, закрыл ее и лишь после этого перевел взгляд на Ивана.

За три года он стал тяжелее. Лицо раздалось, подбородок налился, волосы поредели. Но вместе с этим в нем появилось что-то еще более неприятное – спокойствие человека, который привык, что в кабинет к нему входят уже не спорить, а согласовывать. На плечах генеральские звезды. На пальце тяжелый перстень с камнем. Голос, когда он заговорил, был ровный, негромкий.

– Присаживайся, Иван.

Иван сел.

Потапов достал сигареты, предложил пачку.

– Будешь?

– Нет.

– Правильно. Я вот все бросить собираюсь.

Он закурил и чуть усмехнулся своим словам. Усмешка была из тех, что ничего не значат.

– Ну как у вас там дела? – спросил он. – Склад на Электрозаводской закрыли нормально?

– Нормально.

– Людей хватило?

– Хватило.

– Шума не было?

– Нет.

Потапов кивнул. Перелистнул какую-то бумагу, хотя и так все знал и без бумаг.

– А с грузом из Риги что?

– Дошел.

– Потерь?

– Нет.

– Твои ребята работают аккуратно.

– Стараются.

Потапов опять кивнул, будто отметил это для себя. Потом потушил сигарету, налил себе минералки и только после этого перевел разговор к тому, ради чего, собственно, и звал.

– Времена меняются, Иван, – сказал он. – Ты это, думаю, и сам видишь.

Иван ничего не ответил. Смотрел бесстрастно, не давая прочесть свою реакцию.