Текст книги "Отморозок 10 (СИ)"

Автор книги: Андрей Поповский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

– А у тебя? – с усмешкой спросил он.

– У меня прекрасный.

– Вот именно это… меня и тревожит.

Несколько секунд оба молчали. Потом дед медленно потянулся к чашке, но Вика опередила его, сама налила свежего чая из стоявшего на столике термоса и протянула.

– Держи.

– Спасибо, – сказал он и, взяв чашку, добавил: – Когда ты вот так за мной ухаживаешь, я начинаю подозревать, что тебе что-то нужно.

– Деда, мне от тебя всегда что-то нужно.

– Это я уже понял… лет двадцать назад.

Она не улыбнулась. И он это заметил сразу.

Поставил чашку обратно.

– Ну? – спросил он уже внимательнее. – Выкладывай. Что случилось?

Вика отвела глаза к окну, потом снова посмотрела на него.

– Я хочу поговорить с тобой об Иване.

Дед не ответил сразу. Только едва заметно сдвинул брови, как человек, который услышал ровно то, чего ожидал, но все равно не рад.

– Конечно, – сказал он наконец. – Рано или поздно до этого должно было дойти.

– Не надо вот этого тона.

– Какого?

– Как будто ты заранее знаешь, что я скажу, и уже со мной не согласен.

Он чуть пожал плечом.

– Я не знаю, что ты скажешь. Я знаю только, о ком пойдет речь. Этого уже достаточно, чтобы… насторожиться.

Вика медленно выдохнула.

– Ты навел о нем справки.

– Да.

– И, конечно, тебе не понравилось.

– Не все.

– Он воевал в Афганистане. – Вика подалась вперед. – Это тебя не смущает. Он сидел по ложному обвинению. Это, я думаю, тебя тоже не особенно смущает. Тебя смущает его работа.

Дед поднял на нее взгляд.

– Да.

– Потому что для тебя любой, кто занимается коммерцией, а не служит Родине, уже автоматически плохой человек?

– Нет, – сказал он спокойно. – Потому, что я слишком хорошо знаю, то, что ты сейчас мягко назвала коммерцией, не всегда таковой является.

Она закусила губу, но промолчала.

Виктор Петрович продолжил медленно, подбирая слова:

– Слушай меня внимательно, Вика. Меня не пугает, что твой Иван… сильный человек. Меня не пугает, что он умеет за себя постоять. И не пугает, что ему в жизни уже ломали хребет. Он снова встал и пошел вперед. Таких я как раз понимаю лучше других. Меня настораживает нечто иное… Что он крутится в не до конца понятных мне мутных схемах. Я понимаю, что у нас сейчас другое время, что многое разрешили… Но есть определенные вопросики к его роду занятий и кругам, в которых он обретается.

– Да какие там мутные схемы? – возразила Вика. – Он просто работает.

– На кого?

– На себя. На своих. На людей, которым доверяет.

– Среди его круга знакомств есть очень неприятные люди, – тихо напомнил дед.

– Сейчас такое время, – ответила она почти сразу, слишком быстро. – Ты сам это лучше меня знаешь. Все меняется. Все трещит. Те, кто хочет жить честно и прямо, очень часто оказываются либо внизу, либо в дураках. А такие, как Иван, хотя бы умеют держать удар и отвечать за тех, кто рядом.

Дед слушал, не перебивая. Потом спросил:

– Ты сейчас защищаешь его передо мной, или убеждаешь сама себя?

Вика зло сверкнула глазами.

– И то и другое.

Он кивнул.

– Это уже ближе к правде.

Она встала, прошлась до окна и обратно.

– Ты его не знаешь.

– А ты? – спросил дед. – Ты хорошо его знаешь?

Вика остановилась.

– Достаточно.

– А я думаю, нет… пока нет.

– Деда, – сказала она уже тише, но жестче, – я уже не маленькая девочка. Мне не нужен гладкий и красивый мальчик из хорошей семьи, который будет красиво говорить о принципах, а потом его слова окажутся ни к чему ни обязывающей болтовней, когда станет трудно. Мне нужен мужчина. Настоящий. Такой, который будет рядом и на которого можно опереться. С кем рядом будет хорошо и надежно. Сейчас время идет именно к этому. И именно такие, как Иван, в нем надежны.

Старик долго смотрел на нее снизу вверх. Потом медленно откинулся на спинку кресла.

– Надежным был Юра, – сказал он.

Она замерла. Будто получила внезапный удар.

– Не надо, – сказала она.

– Почему?

– Потому, что это нечестно с твоей стороны.

– Чем?

Вика повернулась к нему. В глазах уже стояла злость – не истерическая, а старая, накопленная.

– Потому, что это ты его засунул туда, откуда он не может вернуться. Потому, что Юра отказался от меня, от нормальной жизни, от дома, от своей страны. Из-за каких-то своих непонятных опасений, которые он даже объяснить мне толком не захотел. И ты сейчас ставишь мне это в пример?

Дед помолчал. На секунду прикрыл глаза, будто пережидая не ее слова, а боль в голове. Потом открыл снова.

– Нет, – сказал он тихо. – Я не ставлю тебе это в пример. Я просто говорю, что ты не права.

– В чем именно?

– В том, что называешь это отказом.

Она горько усмехнулась.

– А как это еще назвать?

– Защитой, – ответил он.

Вика не выдержала и шагнула к нему ближе.

– Защитой? Не спрашивая меня? Не оставляя мне выбора? Не объясняя ничего? Это тоже, по-твоему, защита?

– Да, – сказал дед.

Она смотрела на него несколько секунд в полном молчании.

– Тогда это очень удобная мужская защита, – сказала она наконец. – Сделать больно, оттолкнуть и назвать это заботой.

Виктор Петрович не отвел глаз.

– Возможно. Но от этого она не перестает быть защитой.

– Он мог хотя бы попробовать мне объяснить.

– Не мог.

– Почему? – почти выкрикнула она.

Дед ответил не сразу. Потом сказал очень спокойно:

– Потому что знает, что есть то, чего не объяснишь и не расскажешь. А если даже попытаешься, то просто втянешь человека, которому доверился в большие неприятности… А он этого не хотел.

– Ты сейчас говоришь точно так же, как Иван.

– Вот видишь, если два настолько разных человека говорят одно и то же, то к этому стоит прислушаться. – усмехнулся дед.

Вика отвернулась. Подошла к окну и обхватила себя руками. В комнате стало совсем тихо.

– Он мог хотя бы… – начала она и замолчала.

– Что?

– Хотя бы не решать за меня.

– Мог, – согласился дед. – И в этом я тебя понимаю. Но ты сейчас говоришь как женщина, которой больно. А он тогда действовал как мужчина, который увидел опасность и решил резать по живому.

Она обернулась резко.

– А Иван, значит, не режет?

На этот раз пауза вышла длиннее.

– Пока нет, – сказал дед.

– Вот именно.

– Пока, Вика.

Она медленно вернулась и снова села, но уже не так свободно, как вначале. Села прямо, сжав ладони на колене.

– Ты не одобряешь его.

– Нет.

– Совсем?

– Как человека – пока не знаю. Как твой выбор – не одобряю.

– Почему?

– Потому, что мир, в котором он сейчас живет, имеет дурное свойство затягивать даже сильных.

– А Юрин мир, значит, был лучше? – резко спросила она.

Дед усмехнулся уголком рта.

– Нет. Просто он был… другой. Юра и сейчас для меня загадка. Но в нем с самого начала чувствовался правильный стержень. Парень, который смог сделать очень многое и просто растворился, не требуя ничего, кроме возможности быть самим собой…

– Красиво сказал.

– Я старый, мне можно.

Вика впервые за разговор слабо улыбнулась, но сразу погасла снова.

– Ты думаешь, я не понимаю, кто такой Иван? – спросила она тихо. – Думаешь, я не вижу, что вокруг него не простые люди? Я вижу. Я просто… – она запнулась, – я вижу и другое. Он не пустой. Не слабый. У него есть честь, и он не врет в главном. Рядом с ним иногда бывает непросто, зато я чувствую себя желанной и любимой…

Дед долго смотрел на нее.

– Это уже серьезный разговор, – сказал он наконец.

– А ты думал, я играю?

– Нет. Я как раз вижу, что не играешь.

Он осторожно переставил чашку на столик и чуть подался вперед.

– Хорошо. Тогда слушай меня так же серьезно. Я не благословляю эти отношения. Но и запрещать тебе ничего не стану. Поздно. Да и бесполезно.

– Спасибо и на этом.

– Не ерничай.

– Стараюсь.

– Плохо стараешься.

Она опустила глаза. Дед продолжил:

– Я против не потому, что он «плохой». А потому, что такие люди редко принадлежат только себе. У них всегда за спиной чужие дела, чужие долги, чужая кровь, чужие обязательства. И те, кто рядом с ним, тоже могут оказаться втянутыми во все это.

Вика молчала.

– И все-таки, – сказал дед после паузы, – если уж ты решила идти в эту сторону, то лучше мне увидеть его самому.

Она подняла голову.

– Что?

– Привези его сюда.

– Ты хочешь с ним поговорить?

– Да.

– Как генерал?

– Нет. Как человек, который очень любит свою внучку и слишком хорошо знает цену мужской надежности.

Вика смотрела на него недоверчиво.

– И что, ты обещаешь не сожрать его заживо?

– Смотря как он будет держаться, – сухо сказал дед.

Она не выдержала и тихо рассмеялась.

– Бедный Иван.

– Вот не надо его жалеть. Если он действительно такой надежный, как ты говоришь, то переживет встречу с больным стариком.

Вика покачала головой.

– Ты невозможный человек.

– Это точь в точь слова твоей бабушки.

Она встала, подошла к нему и присела на подлокотник кресла.

– Ты правда хочешь его увидеть?

– Да.

– Хорошо. Я попробую.

Дед кивнул, потом вдруг сказал уже тише:

– И еще, Вика.

– Что?

– Не путай опору с заменой.

Она нахмурилась.

– Это ты о чем?

– О том, что иногда после потери одного сильного человека, женщина хватается за другого не потому, что любит, а потому что боится пустоты.

Вика медленно поднялась с подлокотника и посмотрела на него сверху вниз.

– Я не хватаюсь, – сказала она.

– Я и не сказал, что хватаешься. Я сказал – не путай.

Она помолчала. Потом очень спокойно ответила:

– Хорошо. Не перепутаю.

И он понял, что на сегодня сказал достаточно.

* * *

После Кубы море стало другим. Берег остался за кормой, там же осталась сладкая липкая пыль Сьенфуэгоса и бар с русской речью за соседним столом. Жизнь снова сузилась до палубы, трюмов, гула машин и качки. Днем все время съедала работа. Ночью часто не давали покоя мысли.

Мы шли в океане уже несколько суток. Погода стояла ровная, без сильного волнения. Теплый ветер, длинная ровная волна, тяжелое дыхание корпуса, скрип металла в темноте. Судно жило в своем ритме. Люди тоже понемногу стали понятней.

Рамон держал палубу в кулаке. Матео оставался Матео – немногословным, сухим, иногда язвительным и резким. Чино после бара стал меньше скалиться в открытую, но злобу не забыл. Тигре наоборот, после той ночи смотрел на меня уже не как на лишнего, а как на человека, которого стоит учитывать в каких то своих раскладах.

Это было и хорошо, и плохо. Хорошо – потому что на таком корыте опаснее всего быть пустым местом. Плохо – потому что, как только тебя начинают учитывать, тебя начинают и использовать.

В тот вечер у меня была ночная вахта на палубе. После ужина Рамон послал нас с Тигре проверить крепление брезента в носовой части и еще раз пройти по лебедкам – после дневной качки что-то начало подстукивать на правом борту. Работа не сложная. Тянул влажный ветер. Небо было чистое, звезды висели густо, почти по-тропически ярко, и от этого море казалось еще темнее.

Мы молча закончили с брезентом. Потом Тигре присел на кнехт, достал пачку вытащил сигатету и закурил, кивнув мне:

– Сядь.

Я сел рядом, но чуть в стороне. Он затянулся, и протянул мне пачку. Я отказался, покачав гловой. Несколько секунд мы просто молчали, глядя, как в темноте у форштевня расходится фосфорный след.

– Ты тогда в баре все правильно сделал, – сказал он наконец, не глядя на меня.

– Ты уже это говорил.

– Еще раз говорю.

– Ладно.

Он хмыкнул.

– Не любишь, когда тебя хвалят?

– Не люблю, когда к похвале что-то привязано.

Тигре повернул ко мне голову. В темноте его лицо выглядело жестче, чем днем: скулы, тяжелый рот, узкие глаза.

– Умный?

– Моментами.

Он снова затянулся.

– Поэтому и говорю с тобой, а не с Чино и не с теми двумя идиотами из машинного.

Я ничего не ответил. Ветер шел справа, тянул сигаретный дым мне в лицо. С кормы доносился равномерный железный гул – машина работала ровно, уверенно. Вахта на мостике жила своей отдельной жизнью. До нас никому не было дела.

– Есть одна непыльная работка в Одессе, – ровно сказал Тигре.

Вот оно. Я ждал чего-то подобного еще с той ночи на Кубе. Слишком уж быстро у него изменился взгляд. Просто на уважение не похоже. Такие без расчета не откровенничают

– Какая? – спросил я, прекрасно зная, что никакой «работки» выполнять не буду.

– Спокойная. И хорошо оплачивается.

– Это не ответ.

– Это начало.

Он выбросил окурок за борт. Красная точка мелькнула, и исчезла в черной воде.

– Ты парень спокойный, – продолжил он. – Не пьешь как свинья. Рот держишь закрытым. Не трус. И думаешь раньше, чем машешь руками. Таких на судах мало.

– И?

– И мне нужен именно такой.

Я чуть усмехнулся.

– Ты меня сейчас нанимаешь, или сватаешь?

Он не улыбнулся.

– Не шути. Я серьезно.

– Я тоже.

Тигре немного помолчал. Потом сказал пониженным голосом:

– На борту есть товар. Не корабельный. Не для команды. Нужно, чтобы в Одессе его вынесли через контроль и передали человеку на берегу.

– Контрабанда?

– Да.

– Что за товар?

Он посмотрел прямо.

– Белый.

Я молчал.

– Порошок, – добавил он уже без обиняков. – Хороший. Чистый. Немного. Для такого объема тебе и в штаны прятать не придется.

Я не шевельнулся.

– Две тысячи долларов, – сказал Тигре. – Твои. Сразу после передачи.

Неплохо. Для его мира это огромные деньги. Для парня на палубе старого сухогруза – вообще кусок другой жизни. За такие деньги многие здесь и мать бы продали, не то, что пару пакетов с порошком отнести на берег.

Тигре внимательно следил за моим лицом. Ждал. Видимо, привык к тому, что люди сначала пугаются, потом прикидывают, а потом торгуются. Я спросил.

– Почему я?

Он будто ждал этого вопроса.

– Потому что ты не крыса, как Чино. Потому, что не болтун. Потому, что не похож на конченного наркомана или портовую мразь. Потому, что умеешь держать себя в руках. И потому, что я после Кубы понял: если дело начнет пахнуть кровью, ты сначала подумаешь, а не начнешь сразу резать воздух.

– Красиво раскладываешь.

– Как есть.

– А сам чего не несешь?

– Потому, что рожей не вышел, – сухо сказал он. – И потому что иногда лучше, когда товар идет не через того, кто его везет, а через другого, от кого никто не ждет.

Логика в этом была. Не без дыр, но была. Значит, схема уже отработанная, контакт в Одессе есть, канал существует давно. И меня в него сейчас пытаются воткнуть как новую, чистую прокладку. Я посмотрел в черную воду за бортом.

– Нет, – отвечаю качая головой.

Он не понял сразу.

– Что?

– Нет. Я в этом не участвую.

Тигре прищурился.

– Ты, кажется, не расслышал сумму.

– Расслышал.

– Две тысячи.

– Хоть пять.

Он помолчал. По лицу было видно: сначала решил, что я ломаюсь.

– Боишься? – спросил он.

– Нет.

– Тогда в чем проблема?

Я повернул к нему голову.

– Я с наркотой не работаю.

Он смотрел на меня секунды три. Потом коротко хмыкнул.

– Принципы?

– Да.

– На этом корыте?

– Везде.

Тигре скривил рот, как будто попробовал что-то горькое.

– Ты странный, Санчо.

– Ты не первый, кто мне это говорит.

– Две тысячи – большие деньги.

– Для кого как.

– Для тебя тоже.

– Может быть.

Он начал раздражаться. Не бурно, а глубоко, как человек, который редко слышит отказ в таком деле и теперь не понимает, что это: гордость, страх или просто дурь.

– Слушай, – сказал он уже жестче. – Если ты переживаешь, то это не дети в подворотне нюхать будут. У них на это бабла не хватит. Это для богатеньких и испорченных. Тебе надо будет только донести и отдать. Все.

– Тем более нет.

– Почему?

– Потому что мне плевать, кому оно пойдет. Сам товар – дерьмо. И я в этом дерьме участвовать не буду.

Тигре какое-то время молчал. Волна мягко ударила в борт, судно чуть качнуло. Где-то на корме лязгнуло железо.

– Ты сейчас, кажется, забыл, с кем разговариваешь, – сказал он тихо.

– Нет. Я как раз очень хорошо это помню.

– И все равно отказываешь?

– Да.

Он усмехнулся. Но без веселья.

– Знаешь, за что я тебя после бара зауважал? Даже не за то, что ты все там остановил, а за то, что не дрогнул когда на тебя надавили. А теперь думаю, может, ты просто дурак.

– Может быть.

– Или играешь в чистенького, а на самом клейма поставить негде.

– Я не чистенький. Просто не работаю с наркотой.

Он покачал головой. Потом достал новую сигарету, закурил, сделал две быстрые затяжки и сказал уже почти спокойно.

– Хорошо. Нет – значит нет. Насильно мил не будешь.

Это прозвучало слишком легко. Значит, настоящая часть разговора только начиналась.

Он повернулся ко мне всем корпусом.

– Но теперь слушай внимательно. То, что я тебе сказал, не должно уйти дальше этого железа.

Он постучал костяшкой пальца по кнехту.

– Ни Рамону. Ни Матео. Ни Чино. Вообще никому. Если этот разговор хоть где-то всплывет, я первым делом подумаю на тебя. И тогда уже без обид.

Я смотрел на него молча.

– Без обид, понял? – жестче повторил он.

– Понял.

– Слово?

– Я не стучу. Но и второй раз с таким предложением ко мне не подходи.

Он чуть сузил глаза.

– Это уже похоже на совет.

– Это похоже на границу.

Несколько секунд мы сидели в полной тишине. Потом Тигре затянулся, встал и стряхнул пепел за борт.

– Ладно, Санчо. Будем считать, что разговора не было.

– Хорошо.

– Очень надеюсь, что ты умеешь забывать.

– Умею.

– Посмотрим.

Он пошел первым, не оглядываясь. Я поднялся следом. Мы вместе дошли до носовой лебедки, еще раз проверили крепление, потом разошлись: он вниз, в надстройку, я дальше по палубе, завершать обход.

Но разговор не закончился. Он просто на время был отложен. Я шел вдоль борта, машинально проверяя глазом талрепы, крепление, воду в шпигатах, а сам уже понимал простую вещь: Тигре только что не «проявил доверие». Он только что положил мне в карман тяжелый камень. Теперь я знал лишнее. А люди вроде него не любят, когда лишнее знание остается лежать в чужой голове без пользы.

У трапа на полуюте мелькнула тень. Чино. Он стоял внизу, в проеме двери, будто просто вышел поссать или подышать. Но слишком уж внимательно посмотрел в мою сторону. Даже в полумраке было видно его тонкое, крысиное лицо.

Значит, не только мы с Тигре бодрствуем этой ночью. Чино еще раз кинул взгляд, сплюнул за борт и скрылся внутри. Я закончил обход, расписался в журнале у вахтенного и только потом спустился в каюту.

Там было душно. Иллюминатор приоткрыт на палец, но толку от этого почти никакого. Матео уже спал, тихо посвистывая носом. Чино лежал на спине и, кажется, тоже спал. Только Тигре сидел на нижней койке у стола, без майки, в одних шортах, и точил нож маленьким камнем.

Он не поднял головы, когда я вошел. Я разделся, лег и закинул руки под голову. Камень тихо шуршал о сталь. Шурх. Шурх. Шурх.

Потом Тигре наконец сказал в темноту.

– Бывает так, Санчо, что человек делает глупость не потому, что плохой. А потому, что сует нос не туда куда нужно.

– Бывает, – ответил я.

– Главное – вовремя понять.

– Главное – не перепутать глупость с принципом.

Камень остановился. Тишина стала гуще. Потом Тигре снова начал точить нож.

– Спи, – сказал он после паузы. – Завтра будет много работы.

Я молча закрыл глаза, но сон не шел.

За переборкой гудела машина. Судно ровно, шло через черную воду. Где-то над нами на палубе стукнула плохо закрепленная железка. От сахара, впитавшегося в одежду и матрасы еще на Кубе, в каюте все еще стоял сладковатый сухой дух.

Я лежал и думал о двух вещах сразу. О том, что до дома оставалось уже не так много. И о том, что сегодня ночью я, возможно, получил себе на голову еще одну проблему. Отказ от легких денег такие, как Тигре, прощают редко. А отказ от наркотического груза – еще реже. Потому, что тут дело уже не в деньгах. Тут дело в лишнем свидетеле.

Я открыл глаза и посмотрел в темноту. Чино, кажется, еще не спал. Это было слышно по дыханию. Тигре тоже. Очень может быть, что с этой ночи на корабле началась настоящая охота. И снова встает вопрос. Ударить превентивно самому, чтобы не дать ударить другим, или спокойно ждать, пока они начнут первыми.

Вечная проблема соразмерного ответа. Ударь я тогда в поместье у дона Альберто первым, оставь за собой только трупы, и мне не пришлось бы возвращаться туда второй раз. Но, кем бы я тогда стал? Чем лучше чем они? А сейчас я лучше? Наверное. Именно потому, что задаю себе такие вопросы, а не спешу решить проблему доступным мне радикальным способом.

Глава 5

До Одессы и пункта выгрузки, оставалось уже совсем немного. Это чувствовалось даже не по приборам и не по расчетам в штурманской, а по самим людям. На всем судне появился тот особый настрой, который всегда бывает в конце рейса. Вроде все работают, ходят на вахты, драят, крутят, таскают, чинят, но мыслями люди уже совсем не здесь. Один думает о женщинах на берегу, другой о кабаке где можно как следует нарезаться, третий о том, как не попасться на таможне с лишним барахлом, четвертый кому и что должен отдать на берегу.

Я это чувствовал тоже. Только, в отличии от остальных, там впереди, за серым горизонтом, действительно был мой дом. Дом, где меня не было уже больше двух лет. Что еще меня ждет на той стороне? Сердце радовалось и замирало в ожидании.

И чем ближе мы подходили к Одессе, тем яснее я понимал – с корабля надо уходить сразу и тихо. Идти обычным путем через досмотровых нельзя. Риск слишком велик. В случае провала все, что я так долго тащил через Панаму, Кубу и Атлантику, может накрыться медным тазом уже у самой цели. А меня, как контрабандиста ждет тюрьма…

После того разговора с Тигре, я стал еще осторожнее. Он внешне никак не изменился. Работал, как и раньше, молчал, иногда коротко бросал пару слов, но я уже видел, внутри у него бегают какие то свои неприятные для меня мыслишки. И Чино, сучонок, тоже стал крутиться рядом слишком уж часто. Он не лез ко мне в открытую, не подкусывал, как раньше, но иногда я ловил на себе его быстрый крысиный взгляд. Такой бывает у мелких тварей, когда они уже что-то знают, или что-то задумали.

На третий день после нашего разговора атмосфера на борту начала ощутимо меняться в худшую сторону. Сначала я почувствовал это на камбузе за завтраком. Обычно Тигре ел быстро и молча, не разглядывая никого, будто вокруг вообще пусто. А тут сидел с чашкой черного, как мазут, кофе, почти не ел и смотрел не в тарелку, а куда-то мимо людей. Чино напротив, был слишком оживлен. Что-то шепнул одному из машинных, потом другому, потом, заметив мой взгляд, сразу уткнулся в свою тарелку и сделал вид, что все, как всегда.

Потом Тигре дважды уходил вниз в трюмную часть, хотя ему там в это время делать было нечего. А ближе к вечеру, я увидел, как он возвращается от носовой части с выражением, как у пса, который не нашел свою любимую сахарную косточку.

На палубе в тот день работали все. После Босфора, судно шло уже северней. Воздух стал не таким знойным и липким, как в Атлантике и Средиземном море, и от этого дышалось легче. Мы подтягивали кое-где крепления, перепроверяли укрытия, драили, смывали старую грязь и сахарную пыль, которая, казалось, уже навсегда въелась в щели и металл. Рамон был в обычном своем состоянии – сухой, злой, собранный. Но даже он заметил, что на судне что-то не так.

Чино! – злобно рявкнул он с полуюта. – Ты чего сегодня крутишься по палубе, как таракан на камбузе?

Чино тут же изобразил оскорбленную невинность, буркнул что-то вроде «sí, boatswain» и принялся остервенело драить кнехт.

Вечером я стоял у борта, когда из тени надстройки вышел Матео. Он остановился рядом, неторопливо достал из кармана сигареты и зажигалку. Закурил, с удовольствием сделав несколько неторопливых затяжек. Постоял немного смотря на воду, а потом негромко сказал.

– Сегодня на борту дурной день.

– Почему? – интересуюсь у него.

Он пожал плечами.

– Чую. Что-то носится в воздухе, не очень хорошее.

– Из-за чего?

– Если бы знал, сказал бы иначе, – ответил он. – А так только чую. Когда люди начинают прятать глаза и лишний раз ни с кем не шутят, значит где-то уже завелась беда.

После этого он ушел, а через пару минут появился Тигре. Не подошел ко мне, не заговорил, просто встал у другого борта и долго смотрел на носовую часть. Потом медленно перевел взгляд на меня. Ничего не сказал и ушел вниз. Вот тогда я понял точно что-то точно случилось.

Утром все стало яснее. На судне не орали, не бегали, не устраивали обысков, но скрытое напряжение уже чувствовалось кожей. Чино ходил с лицом человека, который знает чужую тайну и ждет, когда она рванет. Один из матросов из машинной команды дважды поднимался на палубу без дела и слишком уж внимательно оглядывал носовые ящики. Тигре со мной почти не разговаривал.

Рамон тоже это заметил. После обеда он поймал Тигре на проходе и коротко спросил

– У тебя что, яйца перекрутило? Второй день рожа как после похорон.

– Все нормально, – неохотно ответил тот.

– Не ври мне, – спокойно сказал Рамон. – Когда у человека все нормально, он не смотрит на людей так, будто мысленно уже выбирает, кого первым резать.

Тигре промолчал. Рамон постоял, подождал секунду и ушел. Не потому, что поверил. А потому, что понял: если захочет – скажет сам, а если не скажет, значит пока лезть не время.

Ближе к вечеру меня отправили на нос – проверить крепление пары бочек и пройтись по мелочи вдоль лееров. Работа минут на двадцать. Когда я закончил и уже возвращался, увидел внизу, у одного из служебных закутков, Тигре и Чино.

Они меня не видели. Чино говорил быстро, вполголоса, своим шипящим голоском. Из обрывков я услышал только.

– … после того разговора…

– … кто еще мог…

– … он тихий, но я же видел…

Тигре слушал, не перебивая. Потом коротко бросил.

– Закрой пасть

И Чино сразу замолчал. Но не потому, что испугался. Скорее потому, что уже сказал главное Я пошел дальше так, будто ничего не заметил. Теперь картина складывалась. Что-то пропало. Не общее, не корабельное. Их. Личное. И меня уже начали примерять к этой пропаже.

Логика у Тигре была простая и оттого очень опасная. Я знаю про его товар. Я отказался. Я не пью и не болтаю. И главное – я на корабле новый. У меня нет своей команды. Меня удобно обвинить. А если потом утопить – еще удобнее. Кроме Рамона за меня никто не вступится. Но если все сделать тихо, то и боцман не защитит.

Вечером, когда уже смеркалось, я в очередной раз убедился, что дело серьезное. Тигре сам полез в носовую часть и минут десять ковырялся там один. Вернулся с таким лицом, что у меня уже не осталось сомнений. Пропажа не выдуманная. Он реально не нашел то, что должно было лежать на месте. За ужином он почти ничего не ел.

Чино сидел рядом, осторожно жрал и молчал, как крыса, которая знает, где лежит вкусный сыр, но пока делает вид, что это ей не нужно и она вообще не голодна. Один раз он все же посмотрел на меня – быстро, исподлобья, и тут же отвел глаза. Вот это и было самое говорящее.

Крыса внутри уже радовалась. После ужина, я нарочно не ушел сразу. Посидел, выпил воды, дал всем возможность разойтись. Не хотелось самому делать лишних движений в тот момент, когда вокруг тебя уже, возможно, начинают стягивать сети.

Но долго тянуть не пришлось. Когда я вышел в коридор, Тигре уже ждал. Стоял у переборки, руки в карманах шорт, лицо каменное.

– Пойдем, – сказал он.

Не спросил. Не предложил. Просто сказал. Я пожал плечами.

– Пойдем.

Мы поднялись на палубу. Вечер был тихий. Море катило длинную темно-синюю волну, воздух пах железом и солью. Где-то в стороне надсадно работала лебедка, кто-то ругнулся снизу, потом опять стало тихо.

Тигре остановился у носовой надстройки, там, где нас не было видно с мостика. Посмотрел на меня в упор.

– У меня пропал товар, Санчо.

Вот и все. Без прелюдий.

Я кивнул.

– Сочувствую.

– Не умничай.

– Я и не умничаю. Действительно сочувствую.

Он шагнул ближе.

– После того, что я тебе рассказал, пропал один пакет. Из хорошего места. Туда никто случайно не залезет.

– Значит, кто-то не случайно залез.

– Неслучайно – Кивнув согласился Тигре и уперся в меня взглядом – И я думаю, что это ты.

Я выдержал его взгляд.

– Нет.

– Не слишком ли быстро отвечаешь? – усмехнулся Тигре

– Потому, что ответ простой и не требует раздумий. – твердо говорю в ответ.

Тигре скривил рот.

– Ты знал, что на борту есть белый товар. Ты отказался. Потом, видно, решил подумать лучше. Или решил, что сам с ним что-то сделаешь в Одессе.

– Нет.

– Я тебе не верю.

– Это твое право. – пожимаю плечами.

Он замолчал. Потом сказал уже тише:

– Верни пакет. И все закончится.

Вот здесь уже было интересно. Значит, он еще не до конца решил, что меня надо резать. Пока еще оставлял щель: отдай – и, может быть, останешься жив. Только проблема в том, что я не брал и отдавать мне было нечего.

– Мне нечего возвращать, – так и сказал я.

Он смотрел долго.

– Я тебе в последний раз говорю по-хорошему.

– И я тебе в последний раз говорю спокойно – я ничего не брал.

– Ты не понимаешь, Санчо, – тихо сказал Тигре. – Это не просто деньги. Это чужие деньги, очень серьезных людей. Там люди с той стороны ждут свое. И если товар не найдется, кто-то должен будет заплатить. А я очень не люблю платить за чужую жадность.

– Тогда ищи там, где жадность действительно есть.

Он сразу понял намек.

– На Чино думаешь?

– Я ничего не думаю вслух, – ответил ему. – В отличие от некоторых…

Лицо у него чуть дернулось. Значит, мысль такая у него в голове мелькала. Но пока не укладывалась. Чино был свой. Крыса, но своя. А я чужой. Чужого обвинять всегда легче.

– Ты опасно играешь, – сказал Тигре.

– Я просто не даю тебе вешать на меня чужое дерьмо.

Он подошел еще ближе. Я даже почувствовал резкий запах его пота.

– Слушай меня внимательно, Санчо. До Одессы осталось немного. Если к тому моменту пакет не найдется, я разберусь с тобой. Без свидетелей. Без шума. И никто на этом корыте не удивится, если ты ночью поскользнешься и уйдешь с разбитой головой за борт. Понял?

– Понял.

– Хорошо понял?

– Очень хорошо.

– Тогда думай и решай быстрее.

Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Я остался стоять у переборки и смотреть в темнеющее море. Вот теперь все стало окончательно просто. Мне не нужно было больше гадать, как они ко мне относятся. Не нужно было строить иллюзий. Не нужно было ждать, пока ситуация сама как-то рассосется. Ничего не рассосется. Нужно уйти с этого корыта раньше, чем Тигре решит, что время разговоров кончилось.

* * *

К утру следующего дня воздух изменился. Это сложно объяснить человеку, который никогда не подходил к родному берегу после долгого пути. Сначала ничего особенного вроде не происходит. То же самое море, та же качка, тот же гул машины, и та же палуба под ногами. Но потом, в воздухе внезапно появляется что-то свое. Даже не запах, а лишь намек на запах. Неясный, слабый, но хорошо узнаваемый. Будто издалека до тебя дотягивается чужая еще пока земля, на которую ты скоро ступишь ногами.

Я это почувствовал еще до рассвета. Вышел на палубу пораньше, будто просто подышать, а сам долго стоял у борта и смотрел вперед, в серую, едва просветлевшую мглу. Волна здесь уже была другая. Ветер тоже изменился.