Текст книги "Отморозок 10 (СИ)"

Автор книги: Андрей Поповский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Музыка гремела так, что сначала было трудно что-то расслышать. Потом уши привыкли и сквозь этот общий гул я вдруг уловил за соседним столом русскую речь. Я даже не сразу поверил своим ушам.

За столом у стены сидели четверо. Двое в гражданке, двое в тельняшках под расстегнутыми рубахами. Загорелые, крепкие, явно с советского судна. Перед ними стояли бутылка рома, тарелки с чем-то жареным и наполненные стаканы. Один говорил быстро, с характерным одесским говором, другой отвечал лениво, протяжно, с тем самым русским матерком, который здесь, в кубинской духоте, резанул мне уши чуть ли не сильнее музыки.

Я замер. Русская речь. Не по радио. Не во сне. Не у меня в голове а живая, настоящая. Я слушал и почти физически чувствовал, как внутри что-то тянется к этим парням, как голодный к запаху хлеба. Они говорили о какой-то ерунде – про строгого стармеха, про смену, про то, как в Гаване одному не дали сойти в город, потому что тот при выгрузке спер банку краски. Потом кто-то вспомнил Одессу, потом заговорили про сигареты, про курс, про то, что в Черном море осенью опять будет мерзкая качка. Ничего важного. Но я слушал это как лучшую в моей жизни музыку.

– Что, Санчо, влюбился? – захихикала рядом девка Чино, заметив, как я смотрю на соседний столик.

– В язык, очень красивый – отвечаю ей, а сам продолжаю слушать.

Она не поняла, но улыбнулась так, будто поняла все.

Я отвернулся, сделал глоток и снова стал слушать. Один из советских моряков засмеялся, бросил:

– Да иди ты нахер, Колька, я тебе серьезно говорю…

И мне, от одного этого родного «иди ты нахер», стало так хорошо, что я чуть не прослезился.

Чино, к тому времени, уже был заметно пьянее, чем стоило бы. Еще не в хлам, но уже так, когда крыса начинает считать себя волком. Он шептался со своей кубинкой, пил, косился по сторонам. Потом заметил соседний столик. Что именно его зацепило – русский язык, чужая уверенность, или просто нужда на ком-то показать зубы – я не понял. Но понял другое: сейчас полезет.

Сначала он просто громко заржал в сторону советских. Потом отпустил какую-то реплику по-испански про «blancos de mierda» (белое дерьмо), надеясь, что те не поймут. Те, конечно, слов не поняли, но тон уловили сразу. Один из русских повернулся, посмотрел тяжелым взглядом и сказал что-то своему. Второй поднялся.

Чино тоже вскочил.

– Сиди, – тихо сказал я ему.

Он даже не посмотрел.

Тигре уже тоже поднялся. Не потому, что хотел успокоить приятеля. Просто увидел движение и автоматически встал. Машинный мексиканец подался вслед. Кубинки сразу ушли в сторону, как кошки перед дракой котов. Бармен потянулся под стойку – то ли за палкой, то ли просто на всякий случай.

Советские моряки тоже все поднялись. Один был широкоплечий, лет тридцати пяти, с короткой шеей и руками грузчика. Другой – худее, но жилистый, с тем взглядом, который у людей появляется после нескольких лет проведенных в море и пары нормальных драк на берегу. Двое остальных тоже были готовы к схватке.

Чино шагнул к ним первым и что-то рявкнул. В ответ тот, широкий, сказал по-русски:

– Да иди на хер отсюда, обезьяна…

Тот, конечно, не понял слов, но понял интонацию. И этого было достаточно.

У Чино в руке уже блеснул нож. Почти сразу свой нож вытащил и один из наших машинных. У Тигре ножа в руке пока не было, но по лицу было видно: сейчас достанет.

И вот тут я понял: если они сейчас сцепятся, то здесь будет резня.

Не киношная красивая драка, а настоящая резня с ножами, в тесном баре, среди столов, стекла и пьяных тел. Тут уже никого будет не разнять. По любому случится «мясо», потом будет портовая полиция, наручники, допросы, суд или как минимум сход с судна в ближайшем порту. А мне этого совсем не нужно. Да и не такой я гад, чтобы смотреть, как какие-то пьяненькие латинские крысы режут моих соотечественников.

Чино рванул было вперед. Я встал и без всяких предупреждений ударил его. Кулаком. Коротко. Снизу в челюсть.

Он даже не понял, откуда прилетело. Только ноги поехали, глаза на миг стали пустыми, и он рухнул боком на стол, сбив бутылку и чей-то стакан. Все это заняло меньше секунды.

А дальше я уже шагнул между противоборствующими сторонами.

– Назад! – рявкнул я по-испански, не оборачиваясь к своим. – Все назад, быстро!

Тигре оскалился:

– Ты что творишь, cabrón⁈

– Я сказал назад! – Надавил на него взглядом.

Видимо, удар по Чино всех слишком ошеломил. Даже советские на секунду зависли. Я стоял лицом к ним, чуть боком к своим, руки пустые, но готовые. Один из русских моряков прищурился.

– Ты свой, что ли? – спросил он вдруг по-русски, с интересом всматриваясь в меня.

Я не ответил. Только сказал своим тихо, но жестко, не отрывая глаз от них:

– Если кто-то сейчас дернется с ножом – здесь начнется месиво. Тогда нам всем крышка будет.

Тигре за спиной тяжело дышал, но не двигался. Машинный матерился. Чино на полу уже начал шевелиться и хватать ртом воздух.

Русский, широкий, еще секунду смотрел на меня, потом сплюнул под ноги и сказал своему:

– Ладно. Пошли, пацаны Эти обезьяны и сами друг друга сожрут.

Он убрал руку от бутылки, которую, видимо, уже собирался использовать как оружие, и первым двинулся к двери. Остальные трое пошли за ним. Проходя мимо, тот, что спросил «свой, что ли?», еще раз быстро глянул на меня. Но ничего не сказал.

Я дождался, пока они выйдут, потом резко повернулся к своим.

– Все. Уходим.

– Ты охуел, мудила? – злобно прошипел Тигре, стравливая накопившийся внутри пар на меня.

– Потом. – устало машу ему рукой

Бармен уже что-то кричал. С улицы доносился свисток. Или мне показалось, или кто-то действительно уже звал полицию. Разбираться времени не было.

Я подхватил полусогнутого Чино за шиворот, поставил на ноги и толкнул к выходу.

– Бегом.

Мы вывалились из бара всей кучей, пересекли улицу, свернули между низкими домами, потом еще раз, потом еще. Бежали недолго, но быстро. Пока музыка не осталась за спиной, пока не стих общий шум, пока не стало слышно только наше дыхание и тяжелый прибой где-то в темноте.

Остановились в пустом переулке у стены, залитой слабым желтым светом.

Чино прислонился к штукатурке и потрогал челюсть.

– Сука… – наконец выдохнул он. – Ты меня ударил.

– Да.

– Вместо того чтобы помочь.

– Да.

– Почему?

Тигре смотрел уже без злости, но очень тяжело. Машинный тоже ждал. От этих взглядов становилось неуютно.

Я вытер пот со лба и сказал ровно:

– Потому, что вы, дебилы, уже почти закопали себя сами.

Чино хотел огрызнуться, но я не дал.

– Слушайте сюда. Еще секунда – и там были бы трупы. У вас ножи. У тех руки не пустые. Бар набит людьми. Портовая полиция пришла бы раньше, чем ты бы второй раз махнул своей железкой. И что дальше? Кубинская тюрьма? Сход с судна? Конец рейса? Без гроша? Все из-за того, что тебе захотелось погавкать на чужих?

Чино молчал, морщась и трогая щеку.

Я перевел взгляд на Тигре.

– Ты ведь сам видел. Еще шаг – и все. Дальше уже никто бы не остановился.

Тигре сплюнул в сторону. Подумал. Потом нехотя кивнул.

– Были бы трупы.

– Были бы, – сказал я. – И хорошо, если не наши тоже.

Машинный выдохнул и потер лицо ладонью.

– Нас бы точно ссадили.

– Или посадили, – добавил я.

Чино опустил глаза. Потом буркнул:

– Ладно. Может быть.

– Не может быть, а так и было бы, – отрезал я. – Еще раз такая херня – разбирайтесь без меня. Но тогда и последствия сами жрите ложками.

Повисла пауза. Потом Тигре посмотрел на меня чуть иначе, чем раньше.

– Ты правильно сделал, – признал он наконец. – Даже, если и ударил не того.

– Я ударил как раз того, – ответил я.

Чино хотел опять что-то сказать, но передумал.

Потом машинный коротко хохотнул.

– Зато запомним, что Санчо мирит людей кулаком.

– Да пошел ты, – устало сказал я.

Это уже разрядило напряжение носившееся в воздухе.

Постояли еще минуту. Потом Тигре кивнул в сторону порта.

– Идем. Пока Рамон сам не вышел нас искать.

Обратно шли уже молча. Где-то играла музыка. Где-то смеялись женщины. За спиной оставался бар, где я впервые за очень долгое время услышал живую русскую речь – и чуть не ввязался в ножевую драку.

У проходной порта Чино, наконец, сказал, не глядя на меня:

– За этот удар я тебе потом верну.

– Попробуй, – ответил я.

Он ухмыльнулся криво, осторожно потрогал челюсть и больше ничего не сказал.

А Тигре, уже почти у трапа, бросил вполголоса:

– Сегодня ты нас вытащил, Санчо.

* * *

К проходной порта мы подошли уже без разговоров. Ночной Сьенфуэгос выглядел мягче, чем днем, но ничуть не добрее. Та же влага в воздухе, тот же сладковатый сахарный и цитрусовый дух, только теперь к нему примешивались запахи нагретого за день бетона, мазута и пригоревшего мяса из какой-то ночной забегаловки за углом. У будки проходной горела голая лампа висящая в патроне, под ней сидел сонный кубинский солдат в расстегнутом кителе и лениво проверял пропуска.

Чино шел, держась чуть в стороне от меня. Он, время от времени, трогал распухшую щеку кончиками пальцев и кривился, но молчал. Тигре шагал рядом, тяжелый, спокойный, как человек, который уже все обдумал и сделал выводы. Машинный сзади тихо насвистывал что-то себе под нос – от нервов или просто потому, что опасность уже осталась позади.

Когда поднялись по трапу, на палубе нас уже ждали.

Рамон стоял у кормовой надстройки, опершись плечом о переборку. В зубах сигарета, на груди – расстегнутая выцветшая рубаха, ноги в резиновых шлепанцах. Вид у него был совсем не сонный, а такой, будто он уже знает, что его люди во что то влипли.

Рядом с ним на тумбе стояла кружка с его обычным кофе. В свете палубной лампы Рамон казался еще суше и жестче, чем днем.

Он дождался, пока мы подойдем, и только тогда оттолкнулся от переборки.

– Все целые? – спросил он.

Никто не ответил сразу.

Рамон посмотрел на Чино. Потом на его челюсть. Потом перевел взгляд на меня.

– Кто?

– Я, – просто отвечаю ему.

Чино зло дернул щекой, но промолчал.

Рамон хмыкнул.

– Хоть за дело?

– Да.

– Хорошо.

Он сделал паузу, потом посмотрел уже на всех.

– А теперь кто-нибудь из вас, клоунов, объяснит мне, почему вы вернулись с такими перекошенными рожами?

Машинный первым не выдержал:

– Да там в баре…

– Я не тебя спросил, – грубо оборвал его Рамон и ткнул пальцем в Тигре. – Ты. Говори.

Тигре пожал плечами.

– Чино полез на русских моряков. Те встали. Мы тоже. Уже ножи в ход почти пошли. Тут вмешался Санчо, вырубил Чино, влез между, и мы ушли.

Рамон несколько секунд молча смотрел на него.

Потом очень медленно повернул голову к Чино.

– Ты козел полез на русских с ножом…

Чино переступил с ноги на ногу.

– Не то, чтобы полез… так, только хотел пугнуть немного и все…

– С ножом? – повторил Рамон.

– Ну…

– Значит, с ножом.

Он даже не повысил голоса. Но от этого стало только хуже.

– Ты, что все мозги пропил или хоть немного осталось? – спросил он тихо.

Чино молчал.

Рамон шагнул к нему вплотную, так, что тот невольно отступил на полшага.

– Ты где, по-твоему, находишься? На карнавале? В борделе? В кино? Это порт, идиот. Кубинский порт. Там за такую драку вас бы не просто в участок забрали. Вас бы сначала как следует отрихтовали, потом капитану сдали, а капитан бы в первом же нормальном, не социалистическом порту списал бы на хер, без выплаты содержания. И был бы прав.

Он ткнул пальцем Чино в грудь.

– А ты, между прочим, на палубе мне еще нужен. Хоть как дерьмо в сапоге, но нужен.

Чино опустил глаза.

– Понял, боцман.

– Нет. Пока не понял. По глазам вижу, что нет. Учти, не дай бог повториться, что то подобное, я из тебя сам сначала дурь выбью, а потом выкину в первом же порту.

Рамон отвернулся от него и посмотрел на меня.

– А ты?

– Что я?

– Почему влез?

– Потому что еще секунда – и там были бы трупы.

Рамон молчал.

– У Чино нож, – продолжил я. – У машинного нож. У тех за столом бутылки, стулья и руки не пустые. Бар забит людьми. Кто-то уже звал полицию. Если бы сцепились, нас бы там и повязали, тех кто в живых остался бы.

Тигре, соглашаясь, кивнул.

– Так и было.

Рамон бросил на него короткий взгляд, потом снова на меня.

– Значит, ты сначала вырубил своего, а потом уже начал думать о корабле?

– Наоборот. Сначала подумал о корабле. Потом вырубил своего.

Угол рта у Рамона чуть дернулся. То ли усмешка, то ли что-то вроде.

– Хорошо сказано, – буркнул он. – Ладно. Все вниз. Идите спать. Завтра в шесть чтобы все были на палубе. У кого от рома будут ватные ноги – сам лично скормлю акулам.

Все уже начали расходиться, когда он вдруг окликнул:

– Санчо.

Я остановился.

– Ты останься.

Остальные ушли в надстройку. Последним скрылся Тигре, задержав на мне взгляд на секунду дольше обычного. Не тяжелый уже, а другой. Задумчивый. Когда шаги стихли, Рамон закурил новую сигарету и кивнул мне на тумбу у переборки.

– Садись.

Я сел.

Ночь вокруг была вязкая, теплая. У причала шумело не сильно: где-то глухо лязгнул металл, плеснула вода о борт, далеко гавкнула собака. Рамон постоял молча, затягиваясь.

– Русских слышал? – спросил он вдруг.

Я поднял на него глаза.

– Слышал.

– Поэтому полез?

– Не только поэтому.

Он кивнул, будто ответ его устроил.

– Я их тоже всегда слушаю, – сказал он после паузы. – Когда попадаются. Их сразу слышно. Даже когда говорят тихо. Как будто кирпичи друг об друга трутся.

Я усмехнулся.

– Похоже.

– Ты не тот, за кого себя выдаешь, Санчо, – сказал Рамон без нажима, просто как констатацию. факта – Но пока ты работаешь, мне плевать, откуда ты и от кого бежишь. Я не люблю только две вещи: ленивых и дураков. Сегодня ты, по крайней мере, не был ни тем, ни другим.

– Спасибо.

– Не благодари. Это не похвала. Это отсрочка.

Он бросил окурок за борт, посмотрел, как красная точка исчезла в черноте, и добавил:

– Тигре теперь будет смотреть на тебя иначе. Чино тоже. Один зауважал. Второй затаил злобу. С первым это полезно. Со вторым – неприятно, но привычно. Не расслабляйся.

– Не собираюсь.

– Вот и хорошо. Иди спать.

Я уже встал, когда он сказал в спину:

– И еще, Санчо.

Я обернулся.

– В следующий раз, если придется бить своего, бей так же. Но только чтобы потом он мог встать и выйти на работу. Лишний бездельник на борту нам не нужен.

– Учту.

Он коротко кивнул.

В каюте было душно, темно и тесно. Синяя лампочка у двери бросала на стены мертвый свет. Матео уже лежал на своей койке и, кажется, не спал. Тигре сидел у иллюминатора в майке, курил и смотрел в черную воду. Чино лежал лицом к стенке, но тоже не спал – это было понятно по его дыханию.

Я разулся, сел на свою койку. Никто ничего не сказал. Потом Тигре затушил сигарету, не оборачиваясь, и произнес:

– Ты был прав.

Я промолчал.

– Там точно были бы трупы, – добавил он.

– Да.

Он кивнул.

– Ладно.

Для него это уже было много.

Через пару секунд с койки у стены послышался голос Чино. Глухой, но уже без прежней злобы.

– За этот удар я тебе все равно когда-нибудь верну.

– Верни, – спокойно ответил я. – Только сначала проспись.

Тишина повисла ненадолго. Потом Матео вдруг хмыкнул в темноте.

– Неплохой был вечер, – сказал он. – Один идиот получил по морде. Второй не дал всем сесть в тюрьму. Бармен, наверное, тоже доволен, что вы к чертям собачьим не разнесли ему бар.

Даже Тигре усмехнулся. Чино засопел и не ответил. Я лег на койку, закинул руки за голову и стал слушать, как за переборкой работает двигатель. Вот и еще один день закончился. Теперь на борту ко мне не просто присматривались. Меня начали учитывать. Это было хорошо. И это было опасно. Потому, что как только тебя начинают учитывать, ты перестаешь быть пустым местом – и сразу становишься частью чужой игры. А я пока все еще надеялся пройти здесь по касательной, не цепляясь ни с кем. У меня ведь своя цель, а все остальное так, сопутствующие обстоятельства.

Глава 4

К Вахо Иван приехал уже затемно. Не в ресторан, не в кабинет над залом и не в загородный дом, где хозяин иногда принимал нужных людей, а в ту самую сауну «для своих», куда посторонние не попадали никогда. Снаружи – высокий кирпичный забор, глухие ворота, двор с двумя машинами и будкой охраны. Внутри – теплый полумрак, дорогая плитка, дерево, ковры, тихая музыка из глубины. Запах можжевельника, хороших сигарет и жаренного на углях мяса.

Ивана встретил у входа один из охранников, молча кивнул и провел через длинный коридор к комнате отдыха. Дверь была приоткрыта. Изнутри падал мягкий желтый свет.

Вахо сидел за низким широким столом у стены. Не в халате, как после парилки, а в светлой рубахе навыпуск и темных мягких штанах. На ногах – кожаные шлепанцы. Возраст и жирок давно сделали его грузным, шея раздалась, подбородок оплыл, пальцы стали толще, но в нем все равно угадывался бывший борец и не только по поломанным на ковре ушам.

На столе стояли чайник, минералка, блюдо с зеленью, нарезанное мясо, овечий сыр, лаваш и тарелка с помидорами. Вахо ел неторопливо, не жадно, как человек, давно привыкший к хорошей еде и потому не нуждавшийся в том, чтобы на нее набрасываться.

Увидев Ивана, он откинулся на спинку дивана и чуть прищурился.

– Заходи, Ваня. Что в дверях застыл? Не на ковер же тебя вызывают.

Иван шагнул в комнату.

– Добрый вечер, Вахтанг Отаевич.

– Добрый, – усмехнулся Вахо. – Садись. Ешь. Получи удовольствие. А то только приехал, а морда уже кислая, как у бухгалтера перед ревизией.

Иван сел напротив.

– Я не с дороги. Я из Москвы уже с утра, успел отдохнуть.

– Тем более поешь, – махнул рукой Вахо. – Если молодой здоровый мужик целый день делами занимался и к вечеру не проголодался, то или врет, или уже умер.

Иван отломил кусок лаваша, взял немного сыра, но есть не спешил.

Вахо это заметил и усмехнулся уже без тепла.

– Значит, разговор будет по делу. Ладно. Говори.

Иван коротко кивнул.

– Потапов обозначился жестче, чем раньше.

Вахо не перебил. Только взял стакан с минералкой и сделал маленький глоток.

– Насколько жестче?

– Теперь уже не намеками. Он прямо дал понять, что хочет поставить в Энске свое независимое предприятие. Своего директора. Своего бухгалтера. Ему не нужны местные и там будут только его люди. Он хочет, чтобы под его нужды отдали швейку.

Вахо слушал, опустив глаза в тарелку с зеленью. Потом взял веточку кинзы, помял ее в пальцах и только после этого поднял взгляд.

– Там когда-то был мой цех, который я отдал, чтобы спасти его голову от комиссии из Москвы. На этом деле он, считай поднялся и укатил на повышение в Москву. А теперь еще большего захотел, значит. – процедил Вахо.

Он посидел, немного подумал, а потом поинтересовался.

– А говорил как?

– Говорил спокойно. Но как человек, который внутри себя решение уже принял.

– Хм.

Вахо пожевал кинзу, не чувствуя вкуса.

– Дальше.

– Он отдельно дал понять, что Энск не должен считать себя отдельным царством. Сказал, что Вахо слишком давно сидит на месте и начал путать территорию с собственностью.

На этот раз Вахо даже не усмехнулся. Только тяжелыми пальцами постучал по столу.

– Красиво завернул.

– Да.

– И тебя он в эту схему тоже примерял?

Иван немного помолчал.

– Да.

– Как именно?

– Спросил, не тесно ли мне. Не хочу ли большего. Не надоело ли работать на чужое.

– Сладкое что-то обещал?

– Нет. Пока только оценивал. Проверял, насколько я сам понимаю расклад.

Вахо чуть качнул головой, словно это и ожидал услышать.

– Хитрый, зараза. Это как на ковре, сначала руку берут мягко, – негромко сказал он. – Проверяют, дашь ли захват. Потом начинают тянуть. Если подался – уже идут корпусом. Это он и делает.

Иван промолчал.

Вахо ткнул в него вилкой.

– А ты что ему дал?

– Ничего.

– Совсем?

– Дал понять, что услышал. И что без вас такой разговор дальше идти не может.

– Хорошо, – сказал Вахо, и это прозвучало просто, без похвалы, но весомо.

Он взял ломтик мяса, поднес ко рту, потом опять положил обратно.

– Знаешь, Ваня, – сказал он после паузы, – я в молодости на ковре много всяких противников встречал. Сильных, наглых, терпеливых, дурных, трусливых. Самые неприятные совсем не те, кто ломятся сразу вперед. Те понятны и предсказуемы. Самые неприятные, это те, которые сначала улыбаются, дают тебе удобно встать, взять захват и начать атаку, а потом, когда ты уже почувствуешь себя на коне, ловко вывернуться и контратаковать. И ты, уже считая себя победителем, сам не понимаешь, как оказываешься спиной на ковре.

– Потапов такой? – спросил Иван.

– Потапов бывший опер с земли, очень опытный и изворотливый. Мы с ним с давних пор работаем. Во многом благодаря мне, он ушел наверх и приобрел аппаратный вес. Заматерел и набрался наглости. – ответил Вахо. – Эти кабинетные суки, с опытом оперской деятельности, хорошо знают, где у тебя бумаги не в порядке, где можно надавить, используя санэпидемстанцию, торговую инспекцию или БХСС. Тут уже совсем другой вид борьбы. Гораздо грязнее и неприятней

Он потянулся к сигаретам, прикурил, выпустил дым в сторону и добавил:

– Потапов не стал таким вдруг, это в нем всегда сидело… Просто раньше он больше знал свои берега.

Иван отложил лаваш.

– Сейчас не знает?

– Сейчас у него воздух другой, – сказал Вахо. – Сидит в большом кабинете в Москве, у него появились новые возможности и кажется человеку, что если он пересел ближе к центру принятия решений, то уже и сам стал больше. А он не больше стал. Он просто сел выше. Это разные вещи.

Иван смотрел на него молча. Вахо заметил это и хмыкнул.

– Ты не думай, он меня не задел своими амбициями. Тут дело в другом. Я просто очень не люблю, когда человек забывает, где заканчивается его аппетит и начинается моя земля.

– Что будете делать? – спросил Иван.

– Пока – ничего, – сказал Вахо сразу. – Рвать с ним сейчас нельзя. И прогибаться под него тоже. Пусть еще чуть-чуть покажет себя. Пусть сам поверит, что уже держит меня за горло. Такие, когда начинают звездить, очень много лишнего наружу выносят.

Он ткнул пальцем в стол.

– И не нужно выглядеть умнее, чем надо. Это важно. Слишком умных люди вроде Потапова совсем не любят. Им надо, чтобы человек был крепкий, полезный, но как будто чуть проще, чем есть на самом деле.

– Я понял.

– Ты, Ваня, умеешь себя правильно держать, – сказал Вахо. – Потому я тебя и держу близко. Ты не дергаешься. Не суетишься. Не бежишь вперед паровоза. Уголовная шелупонь так не умеет.

Он произнес это спокойно, почти лениво, но в голосе прозвучало настоящее презрение.

– Один сегодня клянется держать все в тайне, а завтра нажрется и язык распустит. Другой за бабу продастся. Третий ножом машет красиво не пойми зачем, а потом вытаскивай его с кичи. С такими только шуму много, а толку чуть. А у меня город. Цеха. Люди. Мне тут не вольница нужна. Мне нужны те, кто умеет молчать, ждать и делать. Такие, как ты и Саша.

Иван выдержал его взгляд.

– Потому вы и держите нас рядом, а не блатных.

– Конечно, – усмехнулся Вахо. – Блатные хороши, когда надо легенду поддержать, про общак не забыть и чтобы братва старой масти не вякала лишнего. Но строить с ними большое дело? Нет. Они живут вчерашним днем. Для них власть – это грязь. А я, может, в отличие от старых романтиков, понял простую вещь: кто не умеет использовать власть, того она сама использует во все щели.

Он сказал это уже без улыбки.

Иван знал, что Вахо говорит это не для красного словца. Это и было его главной силой. Он сумел выстроить в Энске не просто криминальную кормушку, а целую систему, где владелец подпольного цеха, кооператор, мент, снабженец, директор базы и нужный человек в исполкоме, могли работать не любя друг друга, не уважая, но в одном в одной связке, пока Вахо держал нити управления в своих руках. И это же было его слабым местом. Слишком многие, узнай они всю глубину этих связей, с удовольствием воткнули бы ему нож в спину и не только из зависти.

Вахо будто прочитал его мысль.

– Старые воры, – сказал он, вертя между пальцами сигарету, – до сих пор думают, что власть – это чума, и если до нее дотронуться, сам сгниешь. Пусть думают. Пока они на нарах сидят, да свои блатные песни поют, я целый город держу. Но и цена у этого своя – не малая. Потому ошибаться я не хочу. За ошибку можно ой как больно ответить…

Он затушил сигарету.

– А теперь скажи мне честно, Ваня, тебе самому от его слов где-то внутри приятно не стало?

Иван не изменился в лице.

– Нет.

– Совсем?

– Совсем.

– Не захотелось своего куска побольше?

– Свой кусок берут тогда, когда сами решают, а не когда тебя в чужую схему сватают.

Вахо несколько секунд смотрел на него, потом коротко кивнул.

– Хорошо ответил.

Иван пожал плечом.

– Как есть.

– Вот за это я тебя и люблю, – сказал Вахо. – Ты не святой, но и не мелкая сявка, которая забыв все, разинув пасть, кинется на кусок побольше. А святые мне и не нужны. От них толку ноль. Мне нужны люди, которые не боятся грязи, но сами в ней мордой не лежат.

Он откинулся назад и неожиданно спросил:

– Москва голову не кружит?

– Нет.

– А если закружит?

– Значит, вы это увидите раньше меня.

Вахо рассмеялся негромко, но искренне.

– Это правда.

Он налил себе еще минералки, отпил и уже другим тоном сказал:

– Ладно. Значит, так. С Потаповым будь аккуратным. Ты с ним разговариваешь, слушаешь, не споришь, но и не обещаешь лишнего. Пусть думает, что постепенно тебя уговаривает. Пусть сам дальше выставляется. Когда человек начинает верить, что уже почти выиграл схватку, он или ногу поставит плохо, или шею открывает.

– Понял.

– И смотри еще что. Он будет еще тебя фаловать. Если решит, что может оторвать тебя от меня, точно попробует. Не деньгами – так перспективой. Не перспективой – так важностью. Такие любят гладить человека по самолюбию.

– Я не поведусь.

– Я знаю, – сказал Вахо. – Но знать мало. Нужно еще и помнить об этом каждый раз, когда он будет тебе улыбаться.

Иван молча кивнул.

Повисла короткая пауза. Вахо взял грушу, надрезал ее маленьким ножом, но есть не стал. Посмотрел на ломтики, потом вдруг спросил:

– А ты сам как это все чувствуешь?

– Что именно?

– К чему все идет?

Иван чуть подумал.

– Это пока не удар, больше похоже на заход на удушение, неторопливое, медленное. Как удав. Окружить, обволочь и стиснуть, понемногу выжимая воздух…

Вахо улыбнулся одними глазами.

– Вот. Это уже похоже на настоящее понимание.

Он наконец взял кусочек груши, пожевал и добавил:

– Значит, делаем так. Ты так же будешь держать московское направление. Не дергаешься. Саше говоришь все, что считаешь нужным по этой линии.

– Понял.

– И еще, Ваня…

Иван поднял глаза.

– В схватке с таким противником нельзя самому раньше времени начинать злиться. Злой человек на ковре тяжелее дышит и хуже думает. А Потапов как раз этого и ждет. Что мы или испугаемся, или обидимся. Не надо ни того, ни другого. Пусть пока чувствует себя самым умным.

– Хорошо.

Вахо отложил нож и, чуть подавшись вперед, посмотрел на него уже почти по-домашнему, но глаза при этом остались холодные и внимательные.

– Ты мне нужен, Ваня. Не как мальчик на побегушках. И не как человек с крепкими кулаками. Таких-то, если сильно захотеть, найти можно. Ты мне нужен потому, что у тебя есть голова на плечах, ты умеешь держать удар и не болтаешь лишнего. Не испорть это в себе.

– Не испорчу.

– Вот и хорошо.

Он махнул рукой на стол.

– Теперь ешь. А то поговорили так, будто завтра война.

Иван все-таки взял кусок мяса.

Вахо наблюдал за ним уже вроде бы расслабленно, но Иван чувствовал, что разговор еще не закончен. Вахо не просто принял доклад. Он еще раз примерил его к месту, на котором держал. Проверил, не стал ли он уже слишком самостоятельным, не качнулся лив другую сторону. И, похоже, пока остался доволен.

– Завтра с утра, – сказал Вахо, вставая, – позвони Саше. Встретьтесь пообщайтесь на эту тему. Чтобы он тоже понимал, как глубоко полез этот московский орел. И пусть пока никого не дергает. Суета здесь только навредит.

– Сделаю.

Иван тоже поднялся.

– Ладно, – сказал Вахо. – Иди. И передай своим вести себя потише, особенно в Москве. Там сейчас каждый второй уже думает, что кооперация – это свобода. А это не свобода. Это новый базар. И кто на нем первый зазевался, того сразу обчистят.

– Передам.

Он шагнул к двери, но Вахо окликнул его:

– Ваня.

Иван обернулся.

– Да?

Вахо секунду помолчал, будто выбирая, говорить или нет. Потом сказал просто:

– Я не люблю, когда мои люди молчат о важном. Но еще больше не люблю, когда мне врут. Ты сегодня не врал. Это хорошо.

Иван выдержал его взгляд.

– Я понял.

– Вот и иди.

* * *

На даче стояла тишина, если не считать щебета птиц в саду. Из дома пахло лекарствами, крепким чаем и топившимся недавно камином. Вика поднялась на веранду и, не дожидаясь, пока ей откроют, вошла сама. Она здесь бывала столько раз, что церемониться не считала нужным.

– Деда! – крикнула она уже из прихожей. – Если ты опять притворяешься немощным старцем, я тебя сегодня разоблачу окончательно.

Из глубины дома донесся неторопливый голос:

– Уже… боюсь.

Она улыбнулась. Голос после удара у него так и остался чуть тяжелее прежнего, слова выходили не так легко, как раньше, но в самой интонации силы было по-прежнему больше, чем у многих здоровых.

Вика сняла туфли, привычно сунула ноги в «свои тапочки», которые держали на даче специально для нее, и вошла в большую комнату.

Виктор Петрович сидел у окна в глубоком кресле, укрытый пледом до колен. Рядом на низком столике стояла чашка с давно остывшим чаем, и тут же лежали очки и раскрытая книга. Лицо похудело после болезни, правая щека немного осунулась, но глаза были все те же – живые и внимательные.

Увидев внучку, он чуть приподнял бровь.

– Ну вот. Приехала… наконец. Я уж думал, ты меня решила навещать только… по большим праздникам.

– Не начинай, – сказала Вика, подошла, наклонилась и осторожно поцеловала его в висок. – Я и так знаю, что я бессовестная.

– Это хорошо, – буркнул дед. – Когда человек хотя бы знает, что он бессовестный, с ним легче.

– А где бабушка? – Поинтересовалась Вика, переводя тему разговора – Неужели, она в кои-то веки, решила оставить тебя одного и выбраться с дачи?

– Пришлось, – развел руками дед. – Нужно кое-что оформить по документам, так что она сегодня с утра уехала на пару дней в город. Хорошо, что соседу по даче как раз нужно было в Москву, так что, он ее и отвез прямо к дому.

– Значит, ты тут остался один на хозяйстве?

– Ну, да, теперь я тут за главного. – кивнул дед.

Вика села напротив, закинула ногу на ногу и несколько секунд просто смотрела на деда. Он тоже молчал, разглядывая ее лицо.

– Что? – наконец спросила она.

– Ничего. Смотрю. У тебя лицо… не то.

– Это комплимент или диагноз?

– Пока не решил.

Она усмехнулась.

– У тебя сегодня речь лучше.

– У меня… все лучше. Кроме характера. Он, по-моему, стал еще хуже. Твоя бабушка мне каждый день об этом говорит.

– Не ври. Характер у тебя всегда был мерзкий.