Текст книги "Письма живых (СИ)"

Автор книги: Андрей Максимушкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Глава 15
Аляска

24 августа 1942. Алексей.

Весь день русские шли мимо позиций горстки храбрецов. С холма в тылу открывался великолепный вид на новые переправы, колонны грузовиков, пушки на прицепах. Рихард стиснув зубы глядел в бинокль на поле боя, бывшие позиции «Лафайета», изрытые снарядами, перечеркнутые танковыми гусеницами окопы, битую технику. В горле встал ком, когда оптика услужливо приблизила толпу пленных.

Несмотря на разгром, горечь потерь, смертельную усталость, капитан Бользен не терял время зря. Его разведчики вывели на позиции чуть ли не целых два взвода россыпью. Фактически под рукой капитана собрались полторы роты. На руках только легкое оружие, но парни готовы драться. У соседей в наличии две 105-мм гаубицы, в случае чего, поддержат огнем. Жить можно, но что-то не верится, что долго.

Самое главное, самое важное! Уцелела полевая кухня. У поваров даже остались бобы и тушенка. От этой новости даже самые уставшие, озлобленные и павшие духом бойцы повеселели. На сытый желудок все воспринимается куда оптимистичнее, даже небо над головой светлеет, а лопата в руках кажется легче.

К вечеру вернулся Пол Пибоди. Полковник вызвал командира второй роты капитана Кортеса Бланко. Уединившись с двумя ротными в укрытии за позицией противотанковой пукалки Пибоди кратко обрисовал им ситуацию. Если одним словом: задница. Тремя словами: бездонная темная задница.

Русские прорвались до самой Суситны. Возможно их маневровые группы поднимаются вверх по реке, ищут места для переправ. Связи с нашими нет. Все радиостанции погибли утром. Проводная связь оборвана. Косвенный признак – за весь день в небе ни одного самолета с белыми звездами. Тогда как самолетов с молниями на крыльях пролетало до черта.

Полковник со своими людьми прошел сколько мог вдоль потока русских войск. Никого из наших не встретил. По словам Пибоди, можно было просочиться южнее, противник вообще не озаботился фланговым охранением, однако, рисковать без особого смысла полковник не стал. Рихард мысленно его одобрил. Все хорошо до поры до времени. Первый слишком внимательный или любознательный царский солдат и все закончится безнадежным коротким боем.

– Предлагайте варианты, – полковник закурил сам и предложил сигареты офицерам.

– Как понимаю, до Суситны вы не дошли, – Бользен не спрашивал, а уточнял.

– Все верно. Семь миль и назад. На вчерашний день наших до реки не было, только у понтонов слабые заслоны и зенитки. Механизированные группы уже должны пытаться переправиться сходу или разворачиваться в оборону на берегу.

– Что осталось от «Лафайета»?

– Мы. Третий полк в Анкоридже, Кортес. Ты сам видел, будет чудом, если кто-то еще успел свернуться ежом на левом фланге.

– Где их задавят огнем с моря. Русский флот гуляет по заливу, как у себя дома.

– Давайте думать, что будем делать дальше, – полковник жадно затянулся и выпустил густую струю дыма.

Рихард прищурился. Он прекрасно понимал Пола Пибоди. Последним приказом по дивизии было: «Удерживать позиции». Сегодня любое решение на ответственности старшего офицера. Более того, Рихард знал, какое решение единственно верное. Бользен только собрался высказаться, как его опередил Кортес Бланко.

– Надо отходить. Как помню, с тыла у нас сплошные дебри и козьи тропы. Снабжение и подкрепление через тайгу не протащить.

– Что с техникой?

– Пять грузовиков и три джипа.

– Полковник, если снимаемся, то надо готовиться сейчас, а уходить на закате. Завтра будет поздно, – Бользен кивнул в сторону карты. – Сколько миль марш?

– Тридцать. По грунтовкам и тропам. Два дня, если нам очень повезет.

– Будем молиться деве Марии и Карлу Марксу, – с совершенно серьезным видом произнес капитан Бланко.

В этот момент Рихард вспомнил, что соратник попал в дивизию по линии Коминтерна. Его очень рекомендовали кубинские товарищи. Рота у Бланко смешанная, много латиносов, но костяк из евреев и немцев. Еще вдруг возник интересный вопрос: почему полковник не пригласил на совещание своего Ламота? Франсуа грамотный штабной офицер, при подготовке к маршу, его ум и опыт бесценны.

– Лишнее придется бросить, – Рихард Бользен поднялся на ноги и кивнул в направлении позиции противотанкистов. – На машины грузим продовольствие, медицину, раненных и легкое оружие.

– Никто даже предположить не мог, что русские бросят в бой тяжелые танки, – голос Пибоди сочился горечью. – Мы даже не знали, не верили. Все аналитики с умным видом какающей собаки говорили, что у русских вся современная техника, все тяжелые машины на западе. Против нас части второй очереди с устаревшим вооружением.

Рихард и Кортес расхохотались от образного сравнения полковника. Оба живо представили себе лощенных офицеров разведки в описанном виде. Разрядка пришлась кстати. Полковник сам улыбнулся, к нему вернулся уверенный голос, в глазах появился характерный блеск.

– Нас собирались перевооружать. Уже готовились получать новые пушки, – продолжил Пибоди. – Но нами решили заткнуть дыры на Аляске и Алеутах. Кто думал, что русские вообще сумеют протащить через океан и выгрузить на необорудованный берег танки?

– Против средних, она тоже плохо работает. Что ни делай, снаряд слабый, – нахмурился Рихард, каждое слово полковника он впитывал как губка. Редко когда командный состав делится с офицерами такими откровениями.

– Пушка то новая, но уже устаревшая. А что нам должны были дать взамен?

– Сейчас все устаревает быстро, Бланко, – полковник поднялся на ноги и подошел к Рихарду. – Надо оформить приказ как коллегиальное решение.

– Понимаю. Пусть Ламот пишет. Я подпишусь.

Мужчины поняли друг друга. Капитан штаба только исполнитель. Он не решает, не берет на себя ответственность за людей.

Про себя Рихард гадал, через сколько миль придется бросить машины? Карту капитан помнил хорошо. Аляска, это не прерии и даже не облагороженное восточное побережье. Больше всего этот штат похож на русскую Сибирь. С дорогами все плохо, лучше путешествовать и возить грузы по воде, как первые колонисты, а не мучиться с туннелями и тропами на суше.

Хуже всего маршрут отряда проходит по предгорьям. Уйти еще севернее не получается, слишком большой крюк, там вообще не дороги, а трапперские тропы. Если противник выставит заслон у горы Суситны, примечательная доминирующая вершина, то тут и конец придет анабазису. Не обойти, а ломиться в лоб имеющимися силами это только положить людей зря.

Сержанты восприняли новость по-разному. Немало народу желало хорошей драки. Сегодня не все поняли, как так получилось, что русские одним ударом прорубили фронт, жаждали вернуть должок. Другие наоборот, прекрасно все понимали, видели какие силы ушли в чистый прорыв. Третьи сами полагались на волю и мудрость командования. Рихард говорил мало, больше прислушивался и приглядывался к людям.

– Капитан, как строим отход? – у лейтенанта Герберзона возник только один вопрос.

– Люди поужинают, и тихо снимаемся с позиции. Сначала тылы, затем люди.

– Заслон оставляем? Я смотрю нас даже не обстреливают.

– Если увидят, что отходим, проводят с огоньком, – ротный сам в глубине души изумлялся апатии противника. При этом понимал, русские тоже знают район, авиаразведка у них на высоте, не хотят они губить своих людей в атаках, ясное дело. Все равно отрезанному от своих отряду полковника Пибоди никуда не деться. Или рассеиваться, пробиваться по одиночке, когда совсем припрет, или идти на прорыв. Последнее безусловно геройский поступок, но глупый.

– Оставляем взвод в прикрытии, – Рихард потер подбородок. – Если все будет тихо, снимутся на закате.

– Я останусь с заслоном, – по глазам второго лейтенанта читалось, он прекрасно понимал, что будет если русские спохватятся и нажмут.

– Ты ведешь колонну. С заслоном останусь я.

– Капитан вы старше и опытнее.

– Вот именно, – коротко резко обрубил разговор.

Все прошло как по нотам. Рихард расположился с биноклем у корней старой березы и наблюдал за своим бывшим ротным пунктом. Русские копали окопы и расчищали ходы совершенно открыто, не прячась. Такое ощущение, что установилось негласное перемирие. Наши не стреляют, противник не стреляет, но пулеметы и окопные пушки готовы в любой момент залить пространство свинцом. Затишье до первого случайного выстрела, до первой тревоги и слишком нервного часового.

Удивительное сюрреалистичное состояние. Война и не война. Хрупкое чудо, маленький пятачок мирной идиллии посреди океана смерти и хаоса. Вон, русские вытащили из окопа тело и понесли к рву за позициями. Импровизированное санитарное захоронение. Американца добровольца несут, ясное дело. Пусть так, чем бросить в безымянную воронку и ни креста, ни таблички. Своих мертвецов проклятые землячки собрали еще днем. На берегу реки выросло маленькое кладбище.

Рихард опустил бинокль и посмотрел на свои позиции. Не вдохновляющее зрелище. На флангах вместо неутомимых станкачей два ручных пулемета. Очень хорошая штука в наступлении, но решительную атаку ими не остановить. По окопам хаотично бродят люди. Вроде совершенно без дела. При виде высунувшегося из стрелковой ячейки сержанта Мюллера, капитан улыбнулся – именно Мюллер придумал дать людям шататься по позиции, чтоб каски выглядывали над брустверами. Пусть русские думают, что нас здесь много.

Солнце склонилось к горизонту. Еще один взгляд на часы. Капитан остро чувствует неудобство от отсутствия связи. На учениях в Миссури все было, а тут в поле много полезного и необходимого вдруг потерялось. И хорошо если застряло в Анкоридже, а не в захваченных русскими портах. Связь нужна как воздух. Впрочем, все равно надо уходить и уже не важно где там основная группа. Подниматься и пусть будет что будет.

– Мюллер, – капитан скатился в окоп и жестом подозвал к себе сержанта. – Бери Сидорчука, Шустермана, еще трех человек по твоему выбору и бегом на первую линию.

– Сколько нам времени даете?

– Час с этого момента. Затем сворачиваешься и догоняешь.

Последнюю группу прикрытия Рихард выбрал по методу: кто первым на глаз попался. Хотелось думать – удачно. Ганс Мюллер жилистый, суховатый, длиннноногий, Сидорчук из канадских фермеров, на марш-бросках показал себя выносливым и упертым мулом. Эти догонят быстро.

– Ганс, – окрикнул сержанта. – Дольше необходимого не задерживайся. Смотри, чтоб догнал нас.

С этим Рихард резко повернулся и поспешил дальше. Ему всегда было тяжело оставлять своих людей. Ничего с этим не сделать.

– Сержант, поднимай парней.

– Снимаемся? – Хозе Марти вскочил на ноги.

– Тихо, без лишнего шума. Не кричать, не свистеть.

– Сделаем, капитан.

Пока все складывалось удачно. Когда уходила основная группа с орудий сняли замки и панорамы, намеренно сорвали маскировку. Машины на руках укатили за перелесок в тылу, только там завели моторы. Люди покидали позиции маленькими группами, отделениями по ходам сообщения и прячась за рельефом и кустами. Русские ничего не заметили.

Теперь Рихард Бользен повторил нехитрый маневр силами одного взвода. Тихо спокойно выбрались из окопов и легкой рысцой в тыл.

На опушке леса всех всполошил крик дозорного. Над лесом шёл самолёт. Успели. Залегли под кустами и деревьями пока железный коршун высматривал с неба добычу. Очень хочется надеяться, русские ничего не заметили.

– Поднимаемся! Марти, Тейлор в авангард. Я в замыкающих.

Уходили быстрым темпом. Рихард специально занял место в хвосте колонны и даже приотстал от своих. Не только чтоб первым услышать топот ног парней из заслона, либо шум моторов вражеских броневиков. При таких маршах при отступлении проявляется одна нехорошая штука. Некоторые как бы случайно отстают или теряются. Не всегда случайно, разумеется.

С этими мыслями Рихард поправил «Томиган» на плече. Сам он отстал шагов на десять и вслушивался в лес. Тайга даже не замечает войну. Как и тысячи лет назад шумят деревья, цокают коготки, кричат птицы. Древний лес поглотил группу людей. Все как тысячи лет назад.

Рихард не знал, о чем думают и что чувствуют его люди, но сам вдруг ощутил себя в некоем волшебном Зазеркалье, в изнанке мира, удивительной тени. Казалось, они вообще ушли из этого мира. Потерялись, спрятались от врагов, скрылись в древнем лесу, как индейцы от бледнолицых.

Сумерки незаметно сгустились. Идти стало тяжелей. Однако, на душе полегчало. Древний лес на краткий миг спрятал человека не только от войны и врагов, но и от дурных мыслей, вчерашних хлопот, никому не нужных забот.

Уже ночью отряд нашел брошенные машины. Вскоре авангард по цепочке передал, что слышит топот ног и треск веток.

Глава 16
Карибское море

24 августа 1942. Кирилл.

– Господа, прошу считать это делом чести, – полковник Черепов заложил руки за спину. – Мы атакуем американцев.

Летчики собрались в ангаре. Вокруг только стальные стены. Все машины подняты на палубу. Аварийные команды еще срезают автогеном покореженные трубы и конструкции, механики и оружейники волокут тележки со снарядными и пулеметными лентами. Воняет горелым металлом и взрывчаткой. Георгиевский авианосец ранен, но не побежден, его люди готовы драться. Среди летчиков «Выборга» чуть на особь держатся пятеро истребителей с «Очакова». Они сели на свободную палубу.

– Первая и вторая истребительные, вам задача сопроводить, довести до цели бомбардировщиков. Расчистите им дорогу, утопите и придушите всех, кто попытается встать на пути. Третья в обороне. Очаковцы, – взгляд на новичков, – работаем вместе. Штабс-капитан Вите, берите молодцев под свою руку.

– Координаты цели известны?

– Да. Запишете и получите прокладки после построения, – полковник поворачивается к штурмовикам. – Господа, не приказываю, но прошу, дотянитесь.

Мощные турбины разогнали авианосец до самого полного. Пока готовили к вылету самолеты, механики облазили и перепроверили катапульту. Одновременно матросы палубной команды белой краской нанесли на настил безопасный коридор для взлета. Обе бомбы легли ближе к правому борту. Слева остался целый участок палубы. Узкий коридор, но волнение слабое, качка почти не чувствуется, ветер дует ровно без порывов. Если не жмуриться от страха, взлететь можно.

Первыми на взлет пошли «Бакланы». Груженные бомбами, снаряженные и заправленные под завязку машины швырнули в небо катапультой. Затем настал черед истребителей. Взлетали по одному и по очереди. Один по дорожке, второй с катапульты.

Кириллу выпал ускоренный старт. Мотор прогрет, винт молотит воздух. Палубный тягач подтаскивает самолет к катапульте. Матросы фиксируют шасси в тележках. Взмах флагом. Обороты на полную. Сквозь гул мотора прорывается свист. Из-под крыльев вырывается клуб пара. Неведомая сила хватает самолет и с силой разгоняет, швыряет как стрелу из баллисты.

Вокруг все спокойно. Небо чисто. Авиационная рубка желает всем: «Ни пуха, ни пера».

– К черту! – взгляд невольно цепляется за горящий «Очаков».

Корабль идет с креном. Из густой черной пелены, клубящегося дыма выступают только нос и часть рубки. Почти у самого борта держатся два эсминца. Да, точно, с авианосца снимают команду. Люди перебираются на спасателей по мосткам и шторм-трапам.

Крылья гнева шли с легких авианосцев одной плотной группой. За тридцать миль до точки на карте на радиоволне прозвучал незнакомый голос. Человек назвал кодовое слово и представился как командир авиаотряда «Евстафия» полковник Добромыслов.

– «Георгиевцы» и «Скобелевцы», сбавьте скорость. В атаку идем все вместе, одновременно.

Кирилл не сразу понял, что хорошо знает этого человека. Довелось служить в авиаотряде «Евстафия» до перевода на «Выборг». До того работал с соратниками с палубы «Наварина» над Северным морем.

Первыми на американцев зашли истребители. Эскадрильи «Сапсанов» атаковали воздушные патрули, завязывали бой, перехватывали взлетающих с палуб и набирающих высоту «Уалдкетов». Затем с трех направлений и разных высот на врага обрушились пикировщики и торпедоносцы. Они шли на боевом курсе, презирая смерть прорывались сквозь зенитный огонь. Торпедные эскадрильи разворачивались веерами, прорывались через эскорт, горели, но упрямо тянули до точки сброса торпед.

Пикировщики стаями наваливались на противника. Одновременно цель атаковали целыми эскадрильями. В лицо бил огонь. Приводы зениток грелись и клинили, стволы раскалялись в момент. Стремительные машины падали на противника как соколы на добычу. Люди у зениток работали как оглашенные, стреляли по выскальзывающим из прицелов самолетам. Считанные секунды, сотни и тысячи выпущенных в небо снарядов и пуль полудюймовых «Кольт-Браунингов». Не все снаряды прошли мимо цели.

Очень тяжело попасть в падающий прямо на тебя самолет. Не так-то просто достать бомбой маневрирующий и огрызающийся из всех стволов корабль. Не все выдерживают чудовищное напряжение атаки с пикирование. Не у всех хватает выдержки выстрелить бомбой с минимальной высоты. Нельзя ругать тех, кто отворачивает чуть раньше. Нельзя ругать тех, кто не может выйти за пределы возможного.

Нашлись те, кто сумел, кто выдержал, не испугался, нажал спуск в самый нужный момент. Нашли те, кто как одушевленный непогрешимый механизм отработал от и до. В современном сражении флотов даже эскадрилья, это очень мало. Счет идет на десятки и сотни самолетов. Шестерка «Бакланов» с «Выборга» совершила подвиг.

Цели распределяли самостоятельно. Так получилось, что русские истребители, а за ними ударные самолеты вышли на эскадру в составе «Хорнета» и «Рейнджера». Новым авианосцам сегодня повезло. Поручик Ефремов повел свою полуэскадрилью на самый крупный авианосец.

Вражеские истребители не мешались. Небо любезно подмели соратники. Расчеты зениток авианосца отвлеклись на стелящиеся над водой смертельно опасные торпедоносцы. Шестерка пикировщиков четко зашла с кормы и стаей набросилась на корабль.

Выйдя из боя, Василий Сергеевич чувствовал, как по телу струится холодный пот, волосы под шлемом слиплись в колтун. Это ничего. Рядом и позади шли пять его экипажей. Стрелок-радист, захлебываясь от восторга, орал в гарнитуру. За хвостом самолета клубился дым, там стонало и горело железо, из пробоин вырывалось пламя. «Хорнет» получил четыре раны от небесного оружия разящих ангелов.

Еще через три минуты на горящий авианосец сбросили бомбы пикировщики с «Пантелеймона». Этого хватило.

Вице-адмирал Спрюэнс ни слова не проронил, слушая доклады. В голове командующего складывалась мозаика из случайных разрозненных кусочков. Туман войны рассеялся, но слишком поздно.

– Готовьте приказ, всем полным ходом отходить к Кубе.

Палуба рубки под ногами ощутимо накренилась. Дым не дает дышать. Доклады аварийных дивизионов пессимистичны.

– Адмирал, сообщение с «Франклина». Они готовы повторить удар.

– Сворачиваем удочки. Отходим. «Франклину» и «Тикондероге» в первую очередь.

Вскоре вице-адмирал Спрюенс поднял свой флаг на крейсере «Уичита». Упрямо нежелающий тонуть, пылающий от носа до кормы «Хорнет» добили эсминцы.

Командующий американским флотом считал, что разменял один свой авианосец на два русских. Банальная ошибка. Его визави на мостике «Цесаревича» в свою очередь считал, что утопил два тяжелых авианосца, пожертвовав одним легким. Летчики докладывали, что точно попали в два авианосца. На еще сохнущих после фиксажа фотографиях четко выделялись два разных поврежденных авианосца. К этому линкор «Индиана» поймал бортом три авиационные торпеды.

Американцев не преследовали. Пусть немцы порывались догнать и добавить горящих, но их удержали за штаны. Мало кому в конце лета 42-го улыбалось приближаться к вражеским базам на Ямайке сверх допустимого. В извечном соревновании брони и снаряда победила авиация.

На «Выборге» отменили все авралы. После того как моряки устранили наиболее опасные повреждения, на палубе навели порядок, каперанг Кожин дал людям отдых. Авианосец в сопровождении верного оруженосца «Лешего» и трех эсминцев экономичным ходом шел на ост. Летный состав после ужина задержался в столовой. В стаканах терпкое красное вино. Это и обязательная норма для здоровья и поминки. Четыре койки в каютах сменили своих хозяев. Еще двое летчиков в лазарете.

Атмосфера меланхоличная. Сергей Оболенский задумчиво перебирает струны гитары. Кирилл смотрит сквозь свой стакан на свет лампы в подволоке. Даже вино пьянит, особенно смертельно уставшего человека. Сегодня не хочется глушить себя спиртным. Вообще желания нет. Стоит закрыть глаза, как предстают корабли, накатывающиеся волны самолетов, вновь горит «Очаков». Клубы черного дыма с красными прожилками затягивают американский авианосец. Вновь в прицеле самолеты с белыми звездами. В ушах крики горящих людей.

– Похоже вы совсем осоловели, Кирилл Алексеевич, – на плечо опускается рука.

– Сидите, сидите, господа. Без чинопочитаний, – успокаивает людей капитан первого ранга Кожин. – Я без дела зашел. Хочу посмотреть на тех, кому моряки жизнью обязаны.

– Не стесняйтесь, присаживайтесь, Евгений Павлович, – один из унтеров мигом отодвигает стул.

– Спасибо, Ефим Власьевич. Я лучше стоя.

Командир авианосца подошел к раздаче, вытащил початую бутылку и набулькал себе с полстакана.

– Господа, помянем наших соратников, тех, кто не вернулся на корабль и уже не вернется домой. Помолимся за их души, чистым сердцем простим все что не успели и попросим прощения у их родных и близких за то, что не уберегли.

Шорох одежды, грохот стульев. Люди поднялись на ноги. Все взгляды обращены на Кожина.

– Простите. Райской обители, мои друзья, – с этими словами Евгений Павлович залпом выпил вино.

По пути к выходу Кожин опять остановился у Никифорова.

– Идем на Тринидад, пополняем танки и прямиком на Балтику. Не вешай нос, племянник. Через час объявлю по громкой всему экипажу.

Лицо Кирилла расплылось в широкой улыбке. На Балтику. Там ждут. Там бабушка с дедушкой. С ними сестренка, маленькая Юля. В Петербурге живет Инга. Никто не знает, на какой завод встанет ремонтироваться «Выборг», но увольнения обязательно будут. Иначе и представить себе невозможно.

Капитан первого ранга Кожин не обманул. Командир сам по трансляции поздравил экипаж с победой, поблагодарил людей за службу, вспомнил погибших, пожелал скорейшего выздоровления раненным, и только в конце добавил, что идем в Россию. Естественно, маршрут, промежуточные порты остаются секретом.

На баке Сергей Оболенский раскуривает папиросу. Взгляд штабс-капитана отрешенный, выражение лица задумчивое. Собравшиеся на перекур моряки держались поодаль. Больше летчиков не наблюдалось. Нет, из-за шпиля поднялся унтер-офицер Тарасов, приветственно махнул своему командиру звена.

– Я думал ты в столовой с гитарой, – Кирилл присел на киповую планку рядом с командиром 2-й эскадрильи.

– Знаешь, душно там. Грудь давит. Не могу в низах находиться. На палубу, на чистый воздух под звезды тянет.

Кирилл согласно кивнул и закурил. На небе действительно яркие тропические звезды. Ночь в этих широтах наступает быстро, нет привычных европейцам долгих сумерек. Поблизости от офицеров пристроился Паша Тарасов. Унтер видимо уже покурил, потому спокойно сидел на якорной цепи и глядел на море поверх фальшборта.

– Кирилл Алексеевич, ты утром не хотел ни в кого стрелять, а смотрю на твоем «Сапсане» новые молнии рисуют.

– На твоем тоже, Сергей Павлович, – парируя следующий вопрос Кирилл пояснил. – Не хочется, но приходится успевать первым.

– Верно. Мы стреляем, чтоб не выстрелили в нас, а они стреляют, чтоб не выстрелили в них. Круговорот стали под облаками.

Сергей Оболенский тщательно загасил окурок в ящике с песком.

– Я все пытаюсь найти ответ на вопрос: зачем мы воюем?

– Никто не знает. Помнишь: «Сначала было слово»? Так вот, вторым оказалось слово «война». Все всегда воевали, все попытки установить прочный мир с блеском провалились.

– Я не об этом. Не путай, Кирилл Алексеевич, – поморщился Оболенский. – Я прекрасно понимаю, тогда в 40-м мы атаковали англичан чтоб они не перекрыли нам проливы, чтоб не выбили по одиночке наших союзников, чтоб не душили нас торговой блокадой. Но смотри, Англия давно пала, король Георг склонился перед царем Алексеем, признал все наши права и территории, выплачивает контрибуцию, а мы до сих пор воюем. Почему так? Почему нас занесло в эти моря, на острова, которые все равно придется возвращать французам и англичанам? Что мы здесь забыли, соратник?

– Знаешь, Сергей Павлович, хороший вопрос, – Никифоров задумался. – Насколько я помню, войну нам объявили янки, хотя царь прямо заявлял, что дальше Европы не пойдет, нас все устраивает, претензий к Штатам у нас нет. Не знаю, правильно, или нет, в университете не учился, после ремесленного училища сразу в летную школу пошел.

– Я думаю, мы воюем именно здесь, бомбим Эспаньолу и Ямайку, штурмуем Панаму, перекрываем базами Атлантику, чтоб нам не пришлось драться там. Чтоб не пришлось защищать Романов-на-Мурмане, прикрывать линкоры в Датских проливах, чтоб не сбрасывать в море плацдармы на Галиполи и перекрывать минами Дарданеллы, чтоб не пришлось сбивать врага в небе над Петербургом.

– Тоже так думаю, командир, – заметил Тарасов. – Защищаться всегда лучше не на своей земле. Земля то защитит, да ей самой достанется.

– У нас всех в России родные остались, друзья, хорошие соседи. Я не хочу, чтоб им на головы падали бомбы. Я не хочу, чтоб у нас вводили карточки, как в Германии, чтоб люди в моей стране голодали. Наоборот, я хочу вернуться домой и видеть открытые довольные рожи, я хочу слышать счастливый детский смех, знать, что соседу в очередной раз повысили жалование, соседские мальчишки в которыми я играл в отрочестве завели свое дело, переженились, дети сытые и обутые. Вот за это я дерусь. За свою страну, своих соседей. И за себя, конечно, – тихо добавил Кирилл.

– Читал в газетах, царь отдал немцам половину акций Суэцкого канала, – Тарасов хитро прищурился. – Думаю будет справедливо, когда немцы нам отдадут половину Панамского канала.

– Наверное, это так, господа. Несгибаемый Алексей своего не упустит, своих не оставит.

– Все правильно. Только знаете, мне советовали… – Кирилл сдержался на полуслове. Есть вещи, которые не стоит говорить даже лучшим друзьям. Никто пока не должен знать, что после войны Кирилл Никифоров собирается подавать в отставку. Рано. Нельзя. И дело здесь не в карьере, а в доверии. В последнее время слишком утончилась грань между своими и «не чужими», скажем так. Очень легко перейти в другую категорию и не заметить.