Текст книги "Лезвие и цветок (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Так… – широко улыбнулся Валдис. – Подозреваем, что мелкими кражонками промышляет.

– О как, прости, Господи!

– Что ж, спасибо вам, Савватей Андреевич.

– Да не за что! И вам, товарищи милиционеры, удачи.

Дабы не вызывать излишней нервозности, чекисты показали в монастыре милицейские мандаты. У Петрова же никто никаких документов не спрашивал.

* * *

– Это называется – не солоно хлебавши, – усаживаясь в машину, посетовал Шлоссер.

Иванов усмехнулся:

– Ну, почему? У Щербатого и в самом деле в Звенигороде – сестра. Дом-то ей отошел.

– Так, может, он ее навестил? – встрепенулся доктор.

– Может. Проверим… Максим, чего ждем? Поехали.

– Так… – Шлоссер озадаченно обернулся. – Адрес-то не узнали!

– Улица Яровая, дом восемь, – спокойно пояснил Валдис. – Это около Городка. Так местные свой Кремль называют.

* * *

Дом на улице Яровой оказался вполне добротным, купеческим. Тесовая крыша, фасад в четыре окна. Резные наличники, окруженный солидным забором двор с выкрашенными синей краской воротами. Едва «Паккард» остановился напротив, за воротами тут же залаял пес.

– Эй, хозяева-а! Есть кто дома? – Иванов забарабанил в ворота.

За окном дернулась занавеска. Слышно было, как скрипнула дверь. Кто-то прикрикнул на пса…

– Ну? Почто барабанишь? – из приоткрывшейся калитки высунулась женщина средних лет в темном платке и длинной суконной юбке. Скуластое лицо ее казалось строгим, темные глаза глядели настороженно. Всем своим видом хозяйка словно бы говорила – шли бы вы себе по добру, по здорову!

– Ракова Авдотья Петровна? – официальным тоном осведомился чекист. – Гражданина Вартузина давно видали?

– А-а, вон вы откуда… – женщина опасливо попятилась, оценив и кожаные тужурки и шикарное авто. – Не знаю я, где это черт. И знать не хочу! Что б он и вовсе пропал.

– То есть, к вам он не заходил? – выбравшись из машины, уточнил Шлоссер.

Авдотья пожала плечами:

– А с чего ему заходить? Его тут не привечают. Знает – живо собак спущу!

– То есть, совсем-совсем не видали? – недоверчиво прищурился Иванов. – А если подумать?

– Не видала, нет… Но слыхала, – хозяйка выдавала слова с явной неохотой. – Говорят, на рынке его видели. Или похожего. Вроде как, мед покупал. А уж он, не он – не знаю.

– Спасибо большое гражданочка! – искренне поблагодарил Валдис. – А где у вас рынок?

– А вон, за собором! – женщина указала рукой на сверкающие за тополями кресты.

– Успенский собор, – прокомментировал Шлоссер. – Один из древнейших в губернии! Четырнадцатый век, однако… Ну, поехали, что ли?

– Мед… – усевшись на сиденье, задумчиво протянул Иван Павлович. – Вот уж не знал, что Щербатый такой сладкоежка!

– Сладкоежка? – Иванов хмыкнул и рассмеялся. – Э, нет, брат! Не в этом дело. Медом или той же патокой домушники обычно намазывают бумагу или тряпку. Прикладывают к оконному стеклу и… Один ловкий удар – и ни осколков, ни звона. На «скок» собрался Щербатый, к бабке не ходи! Сейчас будет подходящую хату присматривать.

– Может, уже и присмотрел, раз уж мед купил, – обернулся Шлоссер.

– Может, и так…

* * *

Время было уже к обеду, но рынок еще работал, правда, основная толпа уже схлынула. Торговавшую медом старушку чекисты нашли сразу же…

– Щербатый? Сутулый? В плаще? Да, милок, был такой. Медок покупал, нахваливал… Может, и ты купишь?

Поблагодарив, Иванов вернулся к машине и предложил покататься по городу:

– Может, чего и сами присмотрим?

– И что? – удивился Иван Павлович. – По всему городу кататься будем? Так весь бензин проездим!

– А по всему городу нам и не надо, – Иванов устало потянулся. – Мы по Загородью. Ну, где Яровая, Яблочная, Спасская… Видишь ли, я ж местным звонил, спрашивал… На центральные улицы гастролер вряд ли сунется – там местных вотчина. В цыганскую слободку тоже не пойдет – опасно. На Успенской – слишком людно, на рабочих окраинах – поживиться нечем. Так что выбор у Щербатого небольшой.

– Однако, наука! – уважительно покивал доктор. – Я вот давно с вашим братом общаюсь – но такого не знал.

– Зато мы про болезни толком не знаем! – Шлоссер хохотнул, перекладывая руль.

– Максим, давай-ка потише… Смотрим на окна! На первые этажи… Вон как раз подходящий домик! – указал Иванов.

Иваен Павлович повернул голову. Добротное бревенчатое здание в два этажа, палисадник, на первом этаже – ставни.

– Ставни-то закрыты, – пояснил Валдис. – Днем! Значит, нет никого. И палисадник удобный – с улицы плохо видать.

– Черт! – Максим вдруг резко тормознул, едва не сбив выбежавшего из-за поворота мальчишку. Тормознул, остановил машину и выругался:

– Вот сейчас уши-то оборву! Чего под колеса лезешь?

– Мы, дяденька, в «чижа»… – тряхнув светлой челкой, парнишка не отрывал восхищенный взгляд от машины. – Это у вас «Лорен-Дитрих»?

– Сам ты «Лорен-Дитрих»! – обиделся Шлоссер. – Эмблемы не видишь? «Паккард»!

– Английская?

– Американская!

– Ого!

– Слышь, парень… Заработать хочешь? – Иванов поманил пацанчика пальцем.

– Ну-у… это, смотря, что делать, – осторожно отозвался мальчишка.

– Кой-что узнать… Вы ведь тут все время играете-бегаете?

– Ну да…

– Приятеля мы тут ищем… – широко улыбнулся Валдис. – Такой длинный, сутулый, со щербиной. В длинной сером плаще и кепке. Коли он здесь ошивался, так вы, ребята, его точно видели… Вот ты и поспрошай своих, а мы завтра в это же время подъедем. Лады? Вот тебе пока гривенник… А узнаешь что – получишь еще двугривенный!

– Давайте свой двугривенный, дяденька! – смахнув упавшую на глаза челку, усмехнулся парнишка. – Видел я дружка вашего! Сегодня с утра он здесь и возле дома Смушковых ошивался. Как вы говорите, длинный, в кепке, в плаще… Щербатый!

– А где дом Смушковых?

– Рядом. Я покажу.

– Ну, садись тогда! Едем.

Дом Смушковых оказался одноэтажным бревенчатым зданием на две семьи. Тенистый палисадник с яблонями, два крыльца, две квартиры, четыре окна. Те, что слева, задернуты изнутри простынями, ставен тут не имелось.

– Судя по наличникам – квартира небедная, – выбрался из машины Валдис.

Парнишка потряс его за руку:

– Дяденька! А двугривенный?

– А, на вот тебе… А там что за дом?

Прямо напротив виднелся точно такой же дом, только сад был пореже.

– А там Рекотовы, – шмыгнул носом пацан. – Они обычно полдома сдают. Паломникам, командированным…

– Сдают, значит… Ага-а…

– Вижу, что-то задумал? – Максим искоса глянул на коллегу.

– Помаешь, тут много мест, которые можно на «скок», – задумчиво прянул Валдис. – Парочка – точно. Так надо Щербатого самых сладких лишить!

– А как ты лишишь?

– Да запросто! У нас мел есть?

– Две коробки!

– Э… а причем тут мел? – доктор снова почувствовал себя профаном.

– А вот сейчас увидишь!

Вытащив из коробки обычный школьный мелок, Иванов воровато оглянулся вокруг. Усмехнулся, подмигнул приятелям, и, перемахнув через невысокий забор, подобрался к окнам. Еще раз осмотрелся и быстро провел по наличнику мелом, оставив едва заметную косую линию.

– Воровской знак, – негромко пояснил Шлоссер. – Означает, что квартира уже присмотрена другими «скачками».

– Там мы же его спугнем! – Иван Павлович всплеснул руками. Не смотря все свои способности, с профессиональными ворами он еще дела не имел, все было внове.

– Не спугнем, а перенаправим! – подойдя, рассмеялся Валдис. – Ну, что? Пошли снимать квартирку? У этих, как их…

– У Рекотовых, – припомнил доктор.

– Ну да, у них, – кивнув, чекист потер руки. – Командировочных, слава Богу, хватит!

– А побелку в коммуне возьмем, – невозмутимо произнес Иван Павлович. – На все окна хватит.

– О! – Иванов переглянулся с коллегой. – Молодец, Иван Палыч – соображаешь!

– И я с вами в засаде посижу, – все тем же тоном протянул Петров.

– Но…

– И не принимаю никаких возражений!

Валдис развел руками:

– Ну, что с тобой делать? Давай… Только ведь, возможно и зря все.

– А это уж как сложится!

* * *

Часов в семь вечера приятели, все втроем, замазав побелкою окна, расположились в недавно снятой полутемной квартирке. Просторная комната с печкой, пружинная койка, старый продавленный диван, рассохшийся от времени буфет с выцветшими литографиями времен русско-японской войны, изображавших бегущих от лихих казаком самураев.

За окнами фиолетились сумерки. Стемнело.

Друзья сидели тихонечко. Ждали. Шлоссер нервно поигрывал маузером… Вот встал с дивана. Прошелся…

– Может он и не…

– Тсс! – Валдис качнул револьвером. – Слышишь? Шаги!

И впрямь! Кто-то осторожно пробирался к дому!

Вот что-то темное накрыло стекло крайнего окна… Глухой удар – и стекла нет! С улицы явственно потянуло ночным холодком. Чья-то рука в перчатке откинула шпингалет. Открываясь, скрипнула створка…

Глава 9

В комнату скользнула фигура – длинная, гибкая, двигающаяся с той кошачьей пластикой, которая выдавала человека, привыкшего воровать и прятаться.

Щербатый был в тёмном плаще и кепке, надвинутой на самые глаза. Он присел, замер, прислушиваясь. Потом бесшумно двинулся по комнате, ощупывая рукой стены, мебель, выдвигая ящики. Он искал ценности – привычно, профессионально, как делал это тысячи раз.

Валдис поднял руку. Короткий жест Шлоссеру.

Щелчок выключателя. Комнату залил жёлтый свет керосиновой лампы, стоявшей на столе.

– Стоять! – рявкнул Шлоссер, вскидывая маузер. – Руки вверх!

На мгновение все замерли. Щербатый застыл, как статуя, с рукой, занесённой над комодом. Свет лампы осветил его лицо – длинное, худое, с провалом между верхними зубами. Глаза – тёмные, глубоко посаженные – на секунду расширились, но в них не было страха. Только звериная, холодная решимость.

– Бросай оружие! – крикнул Валдис, наводя револьвер.

Щербатый и не подумал подчиниться. Вместо этого он вдруг словно пружина отскочил в сторону, выбив ногой лампу со стола. Та разбилась о пол, и комната снова погрузилась в темноту.

– Назад! – заорал Шлоссер, но было поздно.

Иван Павлович услышал глухой удар, чей-то сдавленный выдох, и понял – началась схватка. В темноте замелькали тени, послышались звуки борьбы – удары, шум падающей мебели, тяжёлое дыхание. Кто-то выругался сквозь зубы.

– Держи его! – крикнул Валдис.

– Выход перекрывай! – отозвался Шлоссер.

Петров, сжимая кочергу, встал у окна, заслоняя единственный путь к отступлению. Он не видел почти ничего – только смутные силуэты, метавшиеся по комнате. Но слышал достаточно, чтобы понять: Щербатый давал отпор. Эх, своих бы не садануть качергой в темноте!

Глухой звук – и кто-то вскрикнул. Шлоссер, кажется. Потом короткая возня, чей-то хрип, и Валдис рявкнул:

– Вяжи! Вяжи, чёрт тебя дери!

Иван Павлович шагнул в темноту, на звук. Нашарил рукой чью-то ногу, ухватился за штанину. Сверху на него обрушилось чужое тело – худое, жилистое, с острыми локтями и коленями. Он почувствовал, как чьи-то пальцы вцепились ему в горло.

– Пусти! – заорал он, пытаясь сбросить с себя Щербатого.

На помощь пришёл Валдис. Он навалился сверху, заломил Щербатому руку, прижал его голову к полу. Шлоссер, чертыхаясь, накинул верёвку на запястья вора, затянул.

– Готово, – выдохнул он. – Готово, чёрт бы тебя побрал. Верткий, зараза!

Лампу зажгли снова. Жёлтый свет залил комнату, и все увидели Щербатого. Он лежал на полу, связанный по рукам и ногам, с разбитой губой и бешеными глазами. Он тяжело дышал, но не пытался вырваться – только смотрел на них звериным взглядом.

– Ну что, Вартузин, – сказал Валдис, поправляя сбившийся набок пиджак. – Попался, голубчик. От нас не убежишь!

Щербатый не ответил.

– Вяжи его крепче, – сказал Валдис, поднимаясь с пола и отряхивая пиджак. – И в машину. В отделение.

Щербатого подняли, вывели через разбитое окно. Он шёл спокойно, не сопротивлялся, только усмехался в темноте. У самой машины обернулся, посмотрел на Петрова, но ничего не сказал. Только улыбнулся – той же кривой улыбкой, обнажающей щербину.

– В Звенигородское отделение, – бросил Валдис Шлоссеру. – Я позвоню, предупрежу. Пусть подготовят камеру.

«Паккард» тронулся. Ночь была тёмная, безлунная. Звенигородские улочки тонули во мраке, только изредка мелькали жёлтые огоньки в окнах. В машине было тихо. Щербатый сидел сзади между Петровым и Шлоссером, связанный, с опущенной головой. Он не пытался бежать. Только дышал тяжело, с присвистом, и иногда вздрагивал, словно его бил озноб.

В отделении, не смотря на глубокую ночь, было шумно. Вахтёр, увидев чекистов и связанного вора, без лишних вопросов открыл дверь в камеру – небольшую, с голыми стенами и железной койкой.

Задержанного завели внутрь, усадили на койку. Валдис жестом отпустил дежурного.

– Ну, господин Вартузин, – произнес Валдис. – Сами будете все рассказывать?

– Что рассказывать? Я случайно в эту квартиру попал, Перепутал.

– Перепутал говоришь? – усмехнулся Вальдис. – Ну-ну. Только я тебя не про квартиру спрашиваю. А про кровь…

От слова «кровь» Щербатый вздрогнул.

«Ага, выдал себя», – подумал Иван Павлович, присматриваясь к задержанному. Не смотря на то, что это была камера, света тут было больше и доктор невольно начал изучать его. Лицо его было серым, под глазами залегли глубокие тени. Он мелко дрожал, хотя в камере было не холодно.

«Руки худые, с тонкими синеватыми венами, просвечивающими сквозь бледную кожу. Пальцы дрожат. Да у него явная анемия! Истощение, признаки хронической болезни крови».

– Про какую еще кровь? Ничего не знаю! – произнес Щербатый, но голо сего предательски дрогнул.

– Ты давай тут Ваньку не валяй, – подался вперед Валдис. – Про тебя все уже известно и все документы собраны в отдельной папочке. Так что отпираться бессмысленно.

– Ты кровь для себя добывал? – внезапно спросил Иван Павлович.

Валдис недовольно глянул на доктора, но ничего не сказал.

– Из-за своей болезни. Верно?

Щербатый нахмурился.

– Ты болеешь, ведь так? – продолжал наседать доктор. – Это все из-за нее, из-за болезни. Если бы не она, то и не связывался со всем этим. Ты ведь вор, а не маньяк. Но ведь полез во все это. Значит кровь нужна была. Болезнь…

– Верно, – сипло ответил тот. – Болит всё. Кости болят, суставы. Живот. Голова.

– Иван Павлович, – мягко позвал Валдис. – Ты же понимаешь, что он сейчас начнет тут нам на жалость давить…

Иван Павлович подал знак, желая продолжить допрос. Он присел на корточки перед Щербатым, заглянул тому в глаза. Тот отвёл взгляд, уставился в стену.

– И что ты с ней делал? – спросил Петров. – Ты её пил?

Щербатый помедлил, потом кивнул – едва заметно, словно нехотя.

– Вот ведь вурдалак! – не выдержал Валдис. Иван Павлович вновь подал знак – не мешайте.

– Говорите, – обратился доктор к задержанному.

– Пил, – прошептал Щербатый. – Сырую. Сразу после того, как… после того, как забирал. Она ещё тёплая была. Так легче.

– Легче?

– Да. Боль уходила. На несколько дней. Потом опять начиналась.

Иван Павлович почувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, липкое. Отвращение. Оно подкатывало к горлу, сжимало желудок, заставляло пальцы сжиматься в кулаки. Он смотрел на этого человека – худого, бледного, дрожащего, с синеватыми венами, просвечивающими сквозь кожу, – и видел перед собой не просто убийцу. Он видел нечто, что перестало быть человеком.

Щербатый поднял голову, встретился с ним взглядом. В его глазах не было страха. Только усталость и какая-то странная, почти детская обида.

«Этот человек не осознаёт, что он сделал. Он не чувствует вины, – осознал вдруг доктор. – Он не понимает, что убийство – это преступление. Психическое расстройство. Есть явное психическое расстройство. Только вот откуда он…».

– А откуда ты узнал, что надо пить кровь? – спросил Иван Павлович. – Тебе кто-то подсказал?

Щербатый замер. Его лицо, и без того бледное, стало ещё более серым. Он опустил голову, уставился в пол, и Петров понял – этот вопрос попал в цель. Верно, такой вряд ли сам смог додуматься до этого. Значит подсказали. А значит за ним стоит еще кто-то.

– Никто, – ответил Вартузин глухо. – Сам додумался.

– Неправда, – жёстко сказал Иван Павлович. – Ты вор, а не врач. Ты не мог сам додуматься до того, что сырая кровь может облегчить симптомы болезни. Кто тебя научил?

Щербатый молчал. Он сжал зубы так, что желваки заходили под тонкой, бледной кожей. Пальцы его дрожали сильнее – не от болезни, от напряжения.

– Вартузин, – вмешался Валдис, подходя ближе. – Ты слышал вопрос. Отвечай.

– Нечего отвечать, – прохрипел Щербатый. – Я сам. Сам всё.

– Ты врёшь, – сказал Иван Павлович. – Ты не мог сам. Кто-то подсказал тебе про кровь. Кто-то научил тебя, как правильно её забирать, как хранить. Кто-то, кто знает медицину.

Щербатый поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то – то ли страх, то ли обречённость. Он посмотрел на Петрова долгим, тяжёлым взглядом.

– Ничего я вам больше не скажу. Хоть убейте.

– Насчет убить это ты угадал, светит тебе, Вартузин, расстрел за твои отвратительные дела, – усмехнулся Валдис. – А вот помощь следствию возможно поможет тебе, смягчит приговор. Подумай.

– Думать не о чем, – отрезал Щербатый. – Я всё сказал.

Он замолчал, уставился в стену, и на его лице застыло такое выражение, которое Петров уже видел у безнадёжных больных – когда человек решил, что говорить бесполезно, и закрылся в себе.

Валдис покачал головой, взял Ивана Павловича за локоть.

– Пойдём, – сказал он тихо. – Сейчас от него ничего не добьёшься. Пусть посидит, остынет.

Они вышли из камеры. Валдис щёлкнул замком, кивнул дежурному:

– Глаз с него не спускать. Понял?

– Так точно, – ответил милиционер.

Они прошли в дежурку, сели за стол. Валдис закурил, выпустил дым в потолок.

– Ну, Иван Палыч, – сказал он задумчиво. – Что думаешь?

– Думаю, что он не один, – ответил доктор. – Кто-то стоит за ним. Кто-то, кто знает медицину. Кто-то, кто научил его забирать кровь, вводить её, искать людей с гетерохромией. Да ты и сам это понял.

– Понял, – вздохнул Валдис. – И кто же?

– Не знаю, – честно ответил Иван Павлович. – Но хочу это узнать.

* * *

Два следующих дня ничего не дали. Щербатый молчал как рыба и больше ни про кровь, ни про свое криминальное прошлое не говорил, замкнувшись в себе. Понимая, что терять время не имеет смысла, Иван Павлович вернулся в Москву. В квартире было тихо, только где-то в соседней комнате посапывала Лилия, и слышно было, как Анна Львовна ворочается во сне. Он разделся, не зажигая света, лёг на диван и долго смотрел в потолок, думая о Щербатом, о его больных глазах, о его страшном признании.

Утром он проснулся поздно. Анна Львовна уже ушла на работу, Галя гуляла с Лилией во дворе. На столе стояла записка: «Ваня, завтрак на плите. Я люблю тебя. Анна».

Он выпил чаю, съел кашу и почувствовал, что силы понемногу возвращаются. Мысли о Щербатом не отпускали, но он заставил себя думать о другом. О Рыбакове, например. Через несколько дней должны были быть готовы результаты анализов, и он хотел лично сообщить старику, что лечение идёт по плану. Он взял «Минерву» и покатил в Подмосковье.

Усадьба Рыбакова. Солнце уже поднялось высоко, и весенний сад был залит светом, но на душе у Петрова почему-то стало тревожно. Машина остановилась у крыльца, и он вышел, оглядываясь.

Из дома никто не вышел, никто не открыл дверь, хотя Иван Павлович позвонил предварительно и сообщил хозяину о своем прибытии. Он постучал – тихо, потом громче.

– Антон Антонович! Это я, Петров!

Дверь открылась, но не сразу. На пороге стоял Рыбаков – бледный, с запавшими глазами, но с каким-то странным, почти вызывающим выражением лица. Он опирался на трость, и доктор заметил, что руки старика дрожат.

– Иван Павлович, – сказал Рыбаков, не приглашая войти. – Вы зачем?

Петров удивился.

– Как зачем? Я же звонил… Хотел узнать, как вы себя чувствуете. Анализы скоро будут готовы, я думал обсудить лечение…

– Не надо, – перебил Рыбаков, и голос его прозвучал резко, даже грубо. – Не надо, Иван Павлович. Я больше не нуждаюсь в вашей помощи.

Петров опешил.

– Антон Антонович, что вы такое говорите? У вас же язва. Лечение нельзя бросать, это может быть опасно. Если вы перестали принимать лекарства…

– Я не перестал, – перебил Рыбаков, и в его голосе послышалось что-то странное – почти торжество. – Я нашёл другой способ. Более эффективный. Так что благодарю вас за заботу, но я справлюсь сам.

– Другой способ? – переспросил Иван Павлович. – Какой?

Рыбаков помедлил. Потом криво усмехнулся.

– Это не важно. Важно, что он работает. Мне стало лучше, Иван Павлович. Гораздо лучше. Так что не беспокойтесь.

– Но я должен знать, – настаивал Петров. – Если вы принимаете что-то, что может навредить…

– Не навредит, – жёстко отрезал Рыбаков. – Не беспокойтесь. И извините, что побеспокоил вас раньше. Это была ошибка.

Он сделал шаг назад, давая понять, что разговор окончен. Петров стоял на крыльце, глядя на старика, и не верил своим глазам. Тот самый человек, который неделю назад умолял его о помощи, привлек даже ради этого самого Семашко, сейчас смотрел на него с холодной, почти враждебной отстранённостью.

– Ну, хорошо… Как вам будет угодно, Антон Антонович, – сказал Петров тихо, – если что-то случится, вы знаете, где меня найти.

– Не случится, – ответил Рыбаков. – До свидания, Иван Павлович.

Дверь закрылась. Петров постоял на крыльце, абсолютно сбитый с толку таким странным поведением старика. Что-то было не так. Рыбаков изменился за несколько дней. И это изменение пугало его больше, чем его болезнь.

Конечно, можно было все списать на старость или на характер. Но Иван Павлович успел понять натуру Рыбакова и вряд ли мог сейчас сказать, что поведение его знакомого зависит от старческих причуд. Нет, тут что-то другое.

Он сел в машину, завёл мотор и долго сидел, глядя на закрытую дверь. В голове его вертелся один и тот же вопрос: что за «другой способ» нашёл Рыбаков? И почему он так странно себя ведёт?

– Надо будет проверить, – сказал он вслух. – Обязательно проверю.

Он выехал со двора, но всю дорогу думал о старике. О его бледном лице, о дрожащих руках, о странной уверенности в голосе. О том, что он явно что-то скрывает.

И чем больше он думал, тем тревожнее становилось на душе.

* * *

Иван Павлович уже тронулся с места, когда в зеркало заднего вида заметил, как со стороны лесной дороги, ведущей от большака, вынырнула машина. Она двигалась не спеша, будто водитель искал нужный дом. Петров притормозил, свернул на обочину за густым кустарником и заглушил мотор. Сердце его забилось быстрее – он не знал, что именно привлекло его внимание, но интуиция подсказывала: лучше остаться и посмотреть.

Машина была незнакомая. Старый «Паккард», но не тот, на котором ездили чекисты, – этот был тёмно-синим, с облупившейся краской на дверцах и пыльными стёклами. Номер, насколько мог разглядеть Петров, был московский. Из машины вышел мужчина – высокий, худощавый, в длинном тёмном пальто и шляпе с опущенными полями. Лица было не разглядеть – мешали кусты и тень от кроны старого дуба. Однако походка у незнакомца была уверенной, как у человека, который привык бывать в чужих домах.

Рыбаков уже стоял на крыльце. Он вышел навстречу гостю без трости, и Петров заметил, что старик двигается бодрее, чем неделю назад. Они встретились у калитки, обменялись несколькими словами. Петров не слышал разговора, но видел, как Рыбаков кивнул, затем взял из рук гостя небольшой свёрток – завёрнутый в тёмную ткань, размером примерно с книгу. Незнакомец что-то сказал, Рыбаков ответил, и Петров заметил, как старик сунул руку в карман, вытащил бумажник, отсчитал несколько купюр и протянул гостю. Тот спрятал деньги, коротко кивнул, и пошёл обратно к машине.

Ни слова, ни жеста, ни лишнего взгляда. Всё было тихо, деловито, как при обычной сделке. И в этой обыденности было что-то пугающее.

Петров сидел неподвижно, глядя, как незнакомец садится в машину и тронулся с места. Синий «Паккард» покатил обратно по лесной дороге. Иван Павлович выждал несколько секунд, затем плавно тронулся с места, стараясь держать дистанцию, чтобы его не заметили. Кустарник кончился, и теперь дорога была прямой, ровной – хорошо просматривалась. Петров видел машину впереди, на почтительном расстоянии. Она не спешила, держалась скорости, будто водитель никуда не торопился.

– Кто ты? – прошептал Петров, вглядываясь в пыльные стёкла синего «Паккарда». – И что ты привёз Рыбакову?