Текст книги "Лезвие и цветок (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

Фельдшер в медчасти Бутырки оказался молодым парнем лет двадцати пяти, совершенно незнакомым Иван Палычу. Труп еще не успели оправить в морг, и доктор попросил разрешения осмотреть тело.

Широко раскрытые глаза покойника недвижно смотрели в потолок, приемную заливал свет висевшей под потолком лампы, желтый и, пожалуй, слишком яркий для столь маленького помещения. Впрочем, для медчасти – в самый раз.

– Грубо убили, – осмотрев, доктор обернулся к чекистам. – Ударили слева, в сердце. Сильно! И, я бы сказал, уверенно и неспешно. Короче говоря, закололи, как поросенка на праздник.

– Как случилось-то? – Иванов подозвал начальника смены.

Тот подошел, поежился, старясь не смотреть на труп. Уже не молодой, лет сорока, коренастый, круглоголовый, с короткой солдатской стрижкою и усами, он чем-то напоминал старорежимного вахмистра. Осунувшаяся лицо его казалось куда более бледным, чем лицо убитого Зайцева.

– Старший смены Ефремов, Поликарп…

Представившись, «вахмистр» развел руками:

– Да как… Парнишка у нас один, похулиганил, вот, сидел, пока следствие. Спокойный такой, кто б подумать мог?

– Черт бы вас всех… – не сдержавшись, выругался чекист. – Вот чувствовал – надо было его к нам, на Лубянку… Да что уж теперь говорить. Сами виноваты – перемудрили!

Поместить Зайцева во внутреннюю тюрьму ВЧК было никак нельзя по соображениям секретности операции, затеянной против его неизвестного хозяина, возможности которого никто не знал. По легенде, аптекаря взяли за злостное уклонение от налогов, и водворение его на Лубянку, а не в Бутырку, вызвало бы законные сомнения. А с чего бы? Налоги и ВЧК?

– А оперативник ваш где? – осматривая одежду убитого, поинтересовался Шлоссер. – Спит, что ли?

– Разбудили уже… Скоро должен быть. Эх-х… Хорошо, товарищ Попов в отпуске… Ну да узнает – нагрянет! – Ефремов тяжко вздохнул. – Выговором не отделаемся точно. Выгонит ко всем чертям, да еще с «волчьим билетом»! Недоглядели, чего уж.

Недавно назначенный комендантом Бутырской тюрьмы товарищ Попов, как говорили – бывший гвардейский унтер, проявлял на своем посту особе рвение и жесткость, порой граничившую с жестокостью. Так что в исходе дела для нерасторопной ночной смены сомневаться не приходилось. Уволит всех, не ходи к бабке!

– Разрешите…

В дверях показался растрепанный рыжеватый парнишка с сонным лицом, выглядевший, пожалуй, еще моложе фельдшера. Светлые летние штаны, парусиновые туфли, красная, с веревочными завязочками, блуза, очень модная среди молодежи. По виду – типичный студент-рабфаковец или даже старшеклассник.

– Оперативный сотрудник Алешин, – парень протянул руку, – А вы, похоже, из ЧК?

– Это у нас на лбу написано? – неподдельно изумился Шлоссер.

Алешин заразительно рассмеялся:

– Да нет! Просто я вас на совместном субботнике видел. Вы еще пиво пить сговаривались.

– Вот! Настоящего оперативника сразу видать! Влет вычислил… И мандаты показывать – без нужды, – хмыкнув, улыбнулся Иванов. – Молодец! Тебя как звать-то?

– Игнат.

– Ну, Игнат, рассказывай!

– Да что рассказывать-то? Убийца – Семушкин, по хулиганке у нас чалился. Морду… ой, извиняюсь… физиономию партийному начальству начистил. У себя там, в Капотне… Так ведь и было, за что! Тамошний партиец к девчонке его клеился! Вот Семушкин и не выдержал… Парень здоровый – челюсть партийцу сломал!

– Так, а за что же это он – Зайцева? Да еще при всех, на людях.

– Так, а сами-то что, не догадываетесь? – Алешин повел плечом. – По-честному-то, никакой Семушкин не убийца. «Торпеда» он!

– Торпеда, это… – повернулся к доктору Шлоссер.

– Я знаю, что такое «торпеда», – Иван Павлович потер переносицу. – Человек, «заряженный» на убийство. Хорошо бы узнать, кто его зарядил? Кто эту «торпеду» направил?

– Вот, товарищ все понимает! – улыбнулся Игнат.

– Это наш консультант, – поспешно представил Валдис. – Иван Павлович Петров из Наркомздрава.

– Ясненько! – оперативник потер руки. – Ну, если вы здесь уже все, то прошу ко мне в каморку. Там и поговорим.

Алешин повернулся к свету…

Доктор закусил губу – глаза-то у тюремного опера были разные! Левый – голубой, а правый – зеленый!

Показалось?

Иван Палыч всмотрелся внимательней…

Нет, точно! Оперативник Бутырской тюрьмы – тоже гетерохромный… А что, если… Нет, пожалуй, староват. Хотя – щуплый, может и сойти за подростка.

– Вы что так на меня смотрите? – удивился Игнат.

– На знакомого одного похожи. Очень! – доктор улыбнулся. – У вас родственников в Зареченске нет?

– Я вообще сирота, – пригладил волосы оперативник. – И про Зареченск впервые слышу.

Кабинет Алешина располагался здесь же, в административном крыле у круглой замковой башни, только этажом выше. Действительно – каморка, где-то метра три на четыре. Продавленный топчан у стены, старый конторский стол, несгораемый шкаф, на стене – портрет Карла Маркса. Единственное, забранное чугунной решеткой, окно, выходило на Новослободскую.

– Старший в камере, где сидел Семушкин, некий дядя Женя, – кивнув на топчан, Игнат уселся за стол. – В миру – Евгений Фишер. Верно, слыхали?

– Ну, конечно! – почему-то развеселился Иванов. – Кто ж про дядю Женю Фишера не слыхал? Шнифер знаменитый! Это не он в двенадцатом году в Варшаве ювелирные лавки чистил? И еще в Лодзи, кажется…

– Он! – Алешин довольно кивнул, словно бы дядя Женя Фишер был не вором, а знаменитым артистом, знакомством с которым можно было бы гордиться и при случае прихвастнуть.

– В камере и «наседки» есть… Но, Фишер их, похоже, вычислил и на коротком поводке держит, – поежившись, оперативник с хрустом потянулся. – Завтра с дядей Женей поговорю. Но и так, кое-какие наметки имеются.

– Так поделись, Игнат! – подбодрил Шлоссер.

– Что и делаю! – Алешин пригладил волосы и, не удержавшись, зевнул, прикрыв рот рукою. – В общем, так. Дело это за версту марафетом пахнет! Я этого Зайцева помню. Торговал морфием, попался, но соскочил. Погоняло у него – Аптекарь. Заказал его кто-то из жиганов, скорее всего… но, может, и из шпаны. Марафетчики – это точно! Маляву заслали, заставили дело мокрое сладить. На чем они Семушкина прижучили, пока не знаю… Но, завтра попробую узнать. Впрочем – уже сегодня.

– Так, думаешь, расколется Семушкин?

– Если дядя Женя позволит. Маляву ведь ему прислали, не Семушкину же!

– Однако, – Шлоссер покачал головой. – Фишер может и не сказать ничего. И Семушкину запретит. Скорее всего!

– Может, и так, – согласился опер. – Но, не совсем. Дядя Женя – человек старых правил, новых людей не слишком-то жалует. Особенно – бандитов и шпану. Если скажем, жиганы маляву прислали, или там, марвихеры, городушники, шниферы, театралы, даже уличники… Ни черта мы тогда не узнаем! А вот если бандиты или шпана – то шанс есть.

Для обычного гражданского человека фраза, произнесенная сейчас опером, выглядела бы какой-то тарабарщиной! Для обычного… Но, только не для доктора! Иван Павлович все же достаточно долго общался с чекистами, да и старый зареченский друг его, Алексей Николаевич Гробовский, тоже немало на эту тему просветил. Кстати, письмо прислал намедни. Надо бы не забыть ответить…

Что же касается того, что только что сказал Алешин, то сие не представляло для доктора никакой тайны. Жиганами именовались авторитетные воры, каторжники, марвихеры – воровская элита, карманники, «работающие» в банках, на вокзалах, в аристократических салонах… Шниферы вскрывали сейфы. Отмычками, а не грубой силой, как те же «медвежатники»… Всех остальных – городушников, театралов и прочих – называли так по месту совершения краж.

– Ну, что же, до завтра тогда.

Все принялись прощаться.

– Если что – извещу сразу же по телефону! – обещался Игнат.

Выйдя в коридор, Иван Павлович придержал Иванова за рукав:

– Похоже, парнишка знающий. Не хочешь его к себе переманить?

– А, кстати…

Валдис тут же вернулся обратно и, распахнув дверь, спросил прямо, без экивоков:

– Игнат! Не надоело еще в тюрьме-то киснуть? А то давай к нам, на «землю», в ЧК! Хорошие опера во как нужны! Перевод оформим.

– Да я уж про милицию подумывал, – честно признался Алешин. – Но и ЧК – тоже неплохой вариант. Да пожалуй! А то чувствую, не сработаюсь я с новым комендантом.

* * *

Алешин позвонил ближе к обеду, естественно – не и Ивану Павловичу, а Иванову в ВЧК. А уж тот перезвонил доктору:

– Ну, что Иван Палыч? – в голосе приятеля явно проскальзывали торжествующие нотки. – Коли хочешь узнать все из первых рук, приходи обедать в «Бристоль». Это недалеко тут, на Покровке. В два часа, не опаздывай. Игнат придет – все расскажет.

Заинтригованный, доктор тут же закивал, забыв, что разговаривает по телефону и собеседник этих его кивков не видит.

– Э… ты чего молчишь-то? – пробасила трубка.

– Да-да, приду… Обязательно!

Иван Павлович посмотрел на висевшие на стене часы, оставшиеся еще от старых хозяев. Часы показывали без пяти час, еще можно было свести все амбулаторные отчеты. Вот хотя бы по артрозам, артритам всему такому прочему…

Артрозы, подагра… Доктор передернул плечами: вот ведь вой день уже эта подагра на языке вертится! Или даже третий… Спрашивается, с чего? Ох, права Леночка – совсем с ума сошел с этими отчетами!

Улицу Покровку, одну из самых старых в Москве, почти всю занимали доходные дома и магазины, булочные и аптеки. Для торговли место было выгодным и доходным – Покровка связывала центр города с Курским вокзалом.

Бывший ресторан «Бристоль» (ныне – «Рабочая столовая № 12»), располагался как раз между булочной и аптекой. Еще с дореволюционных времен ресторация снискала себя славу вполне демократического заведения с хорошей кухней и вполне приемлемыми ценами. Таковой оставалась и ныне. Что прежде, что сейчас, сюда охотно заглядывали студенты, аптекари, квартиранты доходных домов и транзитные пассажиры с Курского вокзала. Завсегдатаи по-прежнему именовали столовую – «Бристоль», новое название как-то не прижилось, москвичи в этом плане всегда были консервативны.

– Рабочая столовая номерт12-ть, имени вожака английских крестьян Уота Тайлера, – входя, доктор почел вывеску и покачал головой. – Имени Уота Тайлера, о как! Лучше уж – «Бристоль», в самом-то деле.

Официантов не было, еду нужно было брать самим на подносе. В углу, за столиком, уже сидел Иванов, при виде доктора тут же вскочивший на ноги:

– Иван Палыч! Сюда иди! Котлеты возьми – вкусные. И щи!

– А ты что, пообедал уже, что ли?

– Не! Просто знаю.

Доктор едва успел взять щи и котлету с тушеной капустой, как завился Алешин, и тоже встал в очередь. Еще подавали квас, терпкий, холодный и вкусный.

– А Максим где? – усаживаясь, спросил Иван Павлович.

– Дежурит нынче.

– Что-то часто он.

– Так накосячил – пару дежурств проспал! Вот шеф и решил – путь исправляется.

– А-а-а…

Тут подошел и Алешин. Тоже со щами и котлетой. А больше ничего и не давали – комплексный обед-с!

– Ну? – хлебнув щей, Иванов вопросительно уставился на опера. – Как там дядя Женя? Говоришь, что-то рассказал?

– Угу… – Игнат откусил хлебушек. – Угу-гу… у-жу-жу…

– Чего?

– Говорю, приятного апатита! – прожевав, улыбнулся тюремщик.

Чекист хмыкнул:

– И тебе бон апети! Ну, не томи же!

– Не томлю… – совершенно по-детски заулыбался Алешин. Разные глаза его сияли. – Яков Ямщиков. Кличка – Ящер! Он заказал, он прислал маляву.

– Ящер… – Иванов задумчиво поднес ко рту пустую ложку. – Что-то слыхал, но так… краем уха… Не жиган?

– Не жиган, – качнул головой оперативник. – Скорее, шпана. Однако, не был бы уважаем – никто бы маляву не исполнил. Семушкина Ящер на девчонке подцепил. Ну, из-за которой потом партийцу по мо. по физиономии. У девчонки, видишь ли, папа у Врангеля служил. Да не просто, а расстрельной команде. Приговоры в исполнение приводил. Руки – вот так в крови! Короче говоря – вешатель и палач. А девочка по комсомольской линии двинулась. Ящер же… Я думаю, он тоже при Врангеле подвизался… И папашку этого хорошо знал. Может, и документики какие припрятал. Так, на всякий случай… А щи ничего! Только пересолили малость. И сметаны маловато.

– Но ты, гурман! – рассмеялся Валдис. – Сметаны ему мало! Что еще расскажешь?

Выхлебав щи, Алешин отодвинул тарелку:

– Ящер этот – так, больше бандит, чем честный вор. Грабежи, разбои… кровушку людскую льет, почем зря. Еще и марафетом не брезгует! Вот дядя Женя его и сдал. Сказал – возьмете, туда этому гаду и дорога. Но, где его искать – он не знает.

– Ладно… Поищем… подумаем… Приметы-то на него есть?

– Есть папка, еще со старых времен осталась, – кивнул Игнат. – Не сожгли в семнадцатом… Кое-кто спас… много чего… Ящер у нас в пятнадцатом году чалился, перед каторгой. Правда, потом по пути сбежал. Так… Приметы такие.

Алешин прикрыл глаза:

– Роста среднего, жилистый, лицо узкое, хрящеватые уши… Особые приметы – на левой кисти, у большого пальца – татуировка. Сердце, пронзенное стрелой и инициалы «А. В». На правом плече – изображение Николая Угодника, на левом – русалка. Все, как указано в деле – «довольно коряво»… Что еще… Местожительство не указано, связи тоже. Был у него напарник – некий Колюня Злой, погиб в шестнадцатом, при налете… Да, Ящер – марафетчик. И болезнь какая-то у него… Неизлечимая… Ну, когда все суставы ломит.

– Подагра? – уронив ложку, выкрикнул Иван Павлович.

– О! – Игнат тут же кивнул. – Она самая и есть!

– Та-ак… – глянув на собеседников, протянул доктор. – Кажется, я знаю, где нашего Ящера искать!

Для врача это было элементарно. Тот самый гражданин, что приходил к Зайцеву, ругался с ним и угрожал убить. Не с пустыми руками заходил – с котомкой или с саквояжем.

– Да-да, я уверен – это был один и тот же человек! – размахивая вилкой, горячился Иван Павлович.

Иванов все же возразил:

– Но, хромал-то он на разные ноги!

– При подагре именно так и бывает! – рассмеялся доктор. – Понимаете, кристаллы пуриновой кислоты оседают в первую очередь в больших пальцах ног. Вот они и болят – то справа, то слева… Отсюда и временная хромота на разные ноги!

– От него еще керосином пахло, – напомнил чекист. – Или – от них.

– Может, пристроился где-нибудь на бензоколонке… или в гараже?

Связан ли Ящер с организатором кровавых дел? Очень может быть. Может быть, именно по приказу хозяина уголовник устранил Зайцева? Как опасного свидетеля. Вероятно, аптекарь что-то все-таки знал.

Так или нет – нужно было искать Ямщикова.

* * *

Иван Павлович взял на себя проверку больниц и фельдшерских пунктов. Подагра болезнь неприятная, и, вполне вероятно, Ямщиков где-то лечился, добывал обезболивающее, да тот же колхицин, неплохо снимавший приступы. Лекарство это впервые выделили французы, а затем – и немцы. Из безвременника осеннего, еще в первой половине прошлого, девятнадцатого века. Однако, до конца свойства колхицина были пока не изучены. Поэтому и продавался он только по рецептам. Безвременник осенний – растение жутко ядовитое – произрастал в Закавказье и на западе России, в Псковской губернии. Такие красивенькие розовато-сиреневые цветочки. Чистый яд!

Впустую обзвонив с десяток больниц, Иван Павлович отложил звонки на следующий день и вплотную занялся отчетом. Уже пора было отправлять – дедлайн, однако!

Чекистам же повезло куда больше.

С раннего утра Иванов и Шлоссер на казенном «Паккарде» отправились в Замоскворечье, в милицию – так сказать, посмотреть, поспрошать и окинуть взором. Начальник отделения отсутствовал – вызвали с утра пораньше на совещание, так что пришлось действовать самим, благо и у милиции, и у ЧК шеф был один – Феликс Эдмундович.

– Бензоколонки у нас нету, – дежурный милиционер сдвинул на затылок фуражку. – Зато есть склад нефтепродуктов. Бывший лабаз Нобеля.

– Навестим, – потер руки Валдис. – А из старых сотрудников у вас еще кто-то остался?

– Да есть тут один… старорежимный… – дежурный – кудрявый круглолицый парень – покачал головой. – Все никак уволить не можем.

– А что так? – поинтересовался Шлоссер.

– Да больно уж хорошо у него со службой. Опыт, как-никак, – милиционер усмехнулся и прищурил левый глаз. – Каждую собаку в Замоскворечье знает, и собаки – его… Только вот разговаривать он с вами не станет. Не любит ни начальство, ни чужих. Вообще, не наш он человек, не советский! Говорю же – старорежимный.

– Не станет разговаривать? – покусал губу Иванов. – А мы все же попробуем разговорить! Где его найти-то?

– Да эвон, прямо по коридору кабинет…

Дверь в кабинет была приоткрыта, слышно было, как кто-то раздраженно кого-то распекает.

– Я тебе что говорил, собачий ты хвост? Еще раз на базаре с крадеными яйцами увижу – самолично нагайкою отстегаю! ПонЯл?

– Угу… Да я ж больше не буду, вот, ей-Богу!

– Тогда пшел вон отсюда!

Из кабинета, едва не сбив Шлоссера, пробкой вылетел раскрасневшийся взлохмаченный пацан лет пятнадцати. Видать – яичный вор. И как он эти яйца крал? Запросто же разбить можно!

– Здравствуйте!

Первым в кабинет вошел Иванов, за ним – напарник. Сидевший за столом седой здоровяк лет шестидесяти, с вислыми усами и важным лицом, даже не поднял глаз. Как писала, так и писал себе что-то. Лишь бросил раздражено:

– Товарищ! Закройте дверь с той стороны. Не видите – занят? Позже приходите. В приемные часы.

Так вот и сказал. Занятой, однако…

Однако, и чекисты не собирались уходить. Иванов нагло присел к столу и ухмыльнулся:

– Филимон Кондратьевич, ты ли? Смотрю, все еще служишь?

– Ну, я Филимон Кондратьевич…

Подняв голову, седой уставился на чекиста…

И вдруг голос его дрогнул:

– Господи… Вот так да! Валдис! Вот так встреча! Рад! Рад, хоть кого-то из старых…

– И я рад Филимон Кондратьевич! Однако, не так просто мы к тебе зашли. Кое-какие вопросы имеются.

Филимон Кондратьевич Метелкин служил здесь же еще при царе, приставом Замоскворецкой полицейской части. После всех революций вот так же и остался служить. А куда ему еще было идти?

– А что? Служу! Пока не гонят. Но, доносы пишут регулярно.

Всю эту историю единым махом выпалил Иванов, Шлоссер же лишь иногда вставлял словечко.

– И что? – переспросил доктор. – Что-то интересное узнали?

– Да как сказать, – Валдис пожал плечами. – На бывшем складе Нобеля Ямщиков официально не числился. Но, похожий на него человечек захаживал. Думаю, Ящер спекулировал керосином. Появится еще раз – возьмем! Метелкин своих людей озадачил.

Глава 16

– Н-но, милая! Да кому говорю? Пошла, кляча!

Подхлестнув неказистую кобылку вожжами, щетинистый узколицый мужик в вылинявшей солдатской гимнастерке, подпоясанной широким ремнем, нецензурно выругался и, зыркнув темными, глубоко посаженными глазами, выехал из складских ворот. Скрипучая телега, подпрыгивая на ухабах, нехотя покатила по пыльной улочке, усаженной тополями и липами.

– Он – не он? – глянув вослед подводе, задумчиво протянул Шлоссер.

Иванов почесал затылок:

– По приметам, вроде бы, Ящер. Узколицый, жилистый. Застиранные галифе, кепка на глаза… Да и вообще – подозрителен! Эх, жаль татуировки не видно.

– Ну, мало ли таких галифе? У меня вон, такие же, – положил руки на руль, усмехнулся Максим.

Нынче чекисты взяли машину поскромнее, старенький дребезжащий ФИАТ с облезлыми деревянными крыльями в виде разлапистой латинской «V». Шикарный «Паккард» в Замоскворечье выглядел бы уж слишком вызывающе.

– Человечек Метелкину маякнул? – Валдис повернулся к напарнику. – Маякнул. А Метелкин – нам. А уж Филимон Кондратьевич зря волну не погонит! Так что он это – Ямщиков, сомневаться не стоит. Тем более – по приметам похож. Давай-ка, Максим, поезжай потихоньку.

– Ха! Потихоньку? – засмеялся чекист. – Да хоть как потихоньку, а подводу мы тот час догоним да и обгоним! Позади на авто тащиться – слишком уж подозрительно. Может, пока пешком?

– Ага, пешком! – Валдис озабоченно хмыкнул. – А если он лошадь – в галоп? Набегаемся!

– Эту кобылу-то в галоп? Да куда там…

Шлоссер запустил двигатель… Вернее, попытался запустить. Поскрежетал зажиганием, и, усмехнувшись, искоса глянул на коллегу:

– Ну, что, товарищ старший чекист? А не покрутили бы вы ручку? Вон, под задним сиденьем валяется.

И тут было ничего не поделать – только крутить! Ну, или толкать, но крутить все-таки куда как легче.

Взяв «кривой стартер», Иванов чертыхнулся и поплевал на руки…

Несколько раз чихнув, мотор затарахтел с пятой попытки. Автомобиль затрясся, словно бы вот-вот собирался развалиться на части, вопреки всем законам диалектики, перейдя из качества в количество. Шлоссер со скрежетом врубил передачу. Валдис едва успел запрыгнуть, как ФИАТ довольно шустро запрыгал по дороге, понимая тучу густой серовато-желтой пыли. Здесь, в Замоскворечье было еще много таких улочек, почти сельских.

– Э, а где он? – Иванов приподнялся с сиденья. – Где подвода-то? Свернул, что ли куда?

– Да вон проулок, – притормозив, кивком указал Максим. – Едем?

– Давай!

Свернув в узкий переулок с высокими глухими заборами и тенистыми палисадами, автомобиль покатил вперед, сопровождаемый истошным собачьим лаем. Злющие цепные псы хрипловато брехали за заборами, истошным лаем сопровождали ФИАТ бегущие следом бродячие собаки.

– Целая стая собралась! – обернувшись, неприятно прищурился Валдис. – И откуда только взялись? Максим, а ну, быстрее давай!

– Вон подвода! – Шлоссер кивнул вперед. – Та самая!

Запряженная каурой лошадкой телега с кучей соломы стояла на отшибе, возле высокой березы, за которой виднелся покосившийся забор и убогая избенка с провалившейся крышей. Судя по заброшенному палисаду и крыше, изба давно уже была нежилая, заброшенная.

– Хм… И чего ему там надо? – протянул Иванов. – Вперед чуток проезжай… Вон, туда, за рябинки.

Там, в кустах, и остановились. Чекисты выбрались из машины и расположились за деревьями, наблюдать.

Удобное оказалось местечко укромное… Если б не собаки! Подбежавшая стая, опасаясь напасть сходу, окружила засаду и принялась звонко и нагло лаять!

– Черт бы их… – Шлоссер вытащил револьвер. – Пугану?

– Давай уж обратно в машину! Глянем, что там?

У старой березы Максим снизил скорость… Громко чихнул мотор! Потом еще раз…

Что-то просвистело над самым ухом Валдиса.

– Черт! В нас стреляют, что ли? Гони!

Поздно!

Пуля пробила переднее колесо. Впрочем, метров с десяток еще прокатили… Выскочив, чекисты укрылись за машиной, выстрелами распугивая собак.

– Вот же гадины, – вытащив маузер, сквозь зубы выругался Иванов. – Чертовы кабысдохи! На колбасу бы вас всех… или на пирожки.

– Не любите вы животный мир, уважаемый коллега! Ну, что, берем гада?

– Берем! Прикрой…

Валдис приподнялся… и бросился к забору, петляя, как заяц. Собаки побежали следом, и Максим, не терзаясь совестью, тут же пристрелил вожака. Жалобно скуля, стая поджала хвосты и больше уже не наглела.

Зато наглел укрывшийся в брошенной избе Ящер: палил через окна, не переставая! И когда только успевал перезаряжать?

– Ямщиков, сдавайся! – выстрелив в воздух, громко закричал Иванов. – Дом окружен, деться тебе некуда! Выходи с поднятыми руками!

– Да пошли вы!

Пуля отщепила кусок забора, щепками расцарапав чекисту щеку.

– Что, суки легавые? Страшно? – еще раз выстрелив, глумливо захохотал Ящер. – Я вас еще у «керосинки» срисовал!

«Легавые»… Это слово было в ходу у преступников еще с дореволюционных времен. Именно тогда, с 1866 года, сыщики, при действии в статском платье, носили специальные жетоны за отворотами пиджаков. Крепившая жетон закрутка снаружи маскировалась каким-нибудь значком, чаще всего – охотником или идущей по следу легавой собакой, которую, впрочем, еще надо было заслужить. Отсюда и кличка, возобновившаяся уже в конце 20-х, когда эмблемой Московского уголовного сыска (МУС – «мусор») опять стала легавая.

– Ямщиков, не дури! Сдавайся!

– А ты попробуй, возьми!

– Возьмем, не сомневайся!

Тем временем, Шлоссер уже заходил с другой стороны дома…

Снова выстрел… И тишина…

Ага-а…

Ловко перемахнув через забор, Валдис укрылся в кустах у самого дома. Немного выждал…

В оконном проеме мелькнула чья-то тень…

– Не стреляй, Валдис! Это я.

– Максим? А Ямщиков где?

– Похоже, оврагом ушел. Тут через подвал проход вырыт.

– Эх… знать бы!

* * *

– И что, вы вот так просто упустили Ямщикова? – Иван Павлович вытянул ноги и посмотрел на приятеля. – Тогда не понимаю, чего ты такой радостный?

Друзья вновь встретились, все на той же скамейке под акациями в саду Эрмитаж, и ели пирожки с капустой – обедали.

– Ага, как же, дадим мы ему уйти! – расхохотался Валдис. – А Филимон Кондратьич на что? Он со своими людьми Ящера в овраге и встретил!

– Та-ак… – доктор потер переносицу и хмыкнул. – Значит вы Ямщикова, как добычу, загнали…

– А Метелкин – встречал! Я ж говорю – Филимон Кондратьевич кругом все шкеры знает. Недаром столько лет приставом отслужил.

– Ну? И что Ящер?

– Раскололся, – Иванов горделиво передернул плечами. – Это он на Зайцева «торпеду» направил. Считай – он убил. Из мести. Зайцев его с марафетом кинул, вот он и… Обещал убить – и слово свое исполнил.

– А не врет? – недоверчиво прищурился доктор. – Может, его кто-то попросил убить… или приказал…

– Не думаю, чтоб врал! Это марафетчик-то? Мы ж его прижали… пообещали… И, кстати, обещание свое выполнили. Так что, не думаю, чтоб соврал. К чему? Ящеру уже на себя все равно…

Такие вот были дела. Снова пустой номер. Из хорошего – того гетерохромного парня, опера из Бутырки Игната Алешина, Иванов все же перетащил в ЧК, пока что на должность младшего оперативного сотрудника. Что же касается поисков кровавого «хозяина», то… То и тут имелись кое-какие мысли.

– Покойный Зайцев… – вытащил очередной пирожок Иван Павлович. – Надо его окружение проверить, друзей… Говоришь, обыск ничего не дал?

– Да нет, – Валдис посмотрел в небо. – Дождь, наверное, будет… А я зонта не взял. Маша заругается…

– А?

– Дождь, говорю, будет! Вон, тучи-то…

– Да я про Зайцева! Про обыск.

– Пироги какие-то соленые нынче… Да ничего там конкретного не нашли, – отмахнулся чекист. – Того, что могло бы помочь установить связи. Ни фотографического альбома, ни писем. Ничего! Одни книжки… кстати, многие – на польском языке. На прежней своей работе, в Первой Градской, Зайцев ни с кем особо не общался, не дружил.

Доктор вскинул глаза:

– А как он вообще туда попал? С улицы – и сразу в Первую Градскую? Престижная клиника. Не так-то это просто, даже – в аптечный отдел.

– Думаешь, кто-то помог, устроил? – насторожился Валдис.

– Не обязательно, – Иван Павлович повел плечом. – Понимаешь, Зайцев ведь был не просто аптекарь, а провизор! И заметь – хороший. Иначе б в Первую Градскую не попал… Там руководство само выбирало, из лучших выпускников… Кстати, курсы провизоров далеко не при каждом университете имелись. Кроме военно-медицинской академии, еще Московский университет, Казанский, Киевский, Харьковский, Дерптский, Варшавский… Говоришь, книжки на польском языке?

– Ну да – Сенкевич, – покивал чекист. – Только Варшавский университет сложно будет проверить. Отношения с Польшей у нас сейчас, сам знаешь, какие.

– Да уж, да уж…

Уже несколько месяцев шла советско-польская война, в ходе которой поляки еще в мае захватили Житомир и Киев. Красная Армия противодействовала им, как могла, но, пока получалось не очень. Впрочем, командующий Западным фронтом Михаил Тухачевский все же не отставлял надежды вернуть все захваченные территории и взять Варшаву! Надеялся на пролетарский интернационализм и помощь польских рабочих. Просчитался…

– Помочь с Варшавой шефа попросим! – неожиданно улыбнулся Валдис. – Связей у него там хватает. А что, провизоры – такой вот штучный товар? Я думал, любой может.

– Да прям таки, любой!

Чтобы получить звание провизора, нужно было сначала прослужить не менее трех лет в должности помощника аптекаря, а потом еще прослушать курс лекций в университете, включавший в себя как общеобразовательные предметы – математика, физика, минералогия, ботаника, латынь и иностранные языки), так и профильные фармацевтические дисциплины: фармакологию, токсикологию, рецептуру и прочее.

– А так же еще товароведение, политэкономия и фармацевтическое законодательство! – закончил доктор. – Затем нужно сдать очень непростой экзамен. А ты говоришь!

* * *

Прочитав составленный приятелями запрос, Феликс Эдмундович глубокомысленно кивнул и полез в портсигар за сигаретой:

– Товарищ Тухачевский клянется взять Варшаву к осени. Но, мы не можем столько ждать. Пока нет больше обескровленных трупов?

– Нет, – мотнув головой, прищурился Валдис. – Но, их прячут. Мы можем и не знать…

– Ищите! – Дзержинский недобро прищурился и пригладил бородку. – И помните – сроки идут! А насчет Варшавы… Постараюсь устроить. А вы пока отрабатывайте и другие версии. Надеюсь, они у вас есть.

Версии, конечно, имелись. Иванов и Шлоссер взялись за связи покойного Лосева, Иван Павлович же составлял список больных малокровией и прочих язвенников. Нужно было проверить всех.

Финансовый отчет, наконец, был сдан, и доктор сразу почувствовал себя лучше. Даже взял билеты в Малый Художественный театр! Как раз на работе, в профкоме, распространяли, вот Иван Палыч и взял два – на себя и на супругу. Хотел на «Вишневый сад», но тот шел в воскресенье, а в воскресенье был законный выходной у нянечки, Гали. Этот день девушка обычно проводила в Звенигородской коммуне для беспризорных, где ее всегда с радостью ждали. И на кого было оставить Лилечку?

Поэтому доктор взял, что осталось – на пятницу, и даже – премьеру, комическую оперетту «Дочь мадам Анго», с некоей Элизой Пятаковой в главной роли. Эту актрису Иван Павлович не знал, зато, как и любой интеллигентный человек, хорошо знал режиссера – Владимира Ивановича Немировича-Данченко. Не лично, конечно…

Ах, как обрадовалась Анна Львовна!

– Господи, милый! Неужели, мы с тобой, наконец-то, идем в театр⁈ Да еще на премьеру! Правда, пьеса какая-то незнакомая… Ну да посмотрим! Комическая оперетта – ух!

– Я, вообще-то, хотел на «Вишневый сад», – замялся доктор. – Но, видишь ли…

– И что толку от «Вишневого сада»? – Аннушка неожиданно рассмеялась. – В газетах пишут – и Качалов, и Книппер-Чехова застряли в Харькове на гастролях. И кто там будет играть?

– Ну, верно, из молодых кто-то…

– Вот молодых-то мы в оперетте и увидим!

* * *

Наступила пятница… сияющая огнями рампы!

Публика в зале подобралась вполне демократическая – молодые рабочие, студенты, интеллигенция. Даже оказались знакомые…

– Иван Павлович!

Доктор обернулся, увидев усевшуюся слева пару – молодого журналиста Анатолия Розенфельда и его обворожительную спутницу Юлия… Лору…

– Анатолий! Юля! Рад! Вы как здесь?

– Так ведь премьера! А я все-таки театральный критик, – рассмеялся молодой человек. – Обязан быть!

– Понятно с вами все! А это вот моя супруга, Анна Львовна…

– Очень приятно!

– И нам…

Притушили свет, заиграла музыка… Занавес, шурша, открылся, и на сцене возник самый футуристический антураж!