Текст книги "Лезвие и цветок (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Земский докторъ. Том 13. Лезвие и цветок

Глава 1

Весна в Москву пришла внезапно – за неделю снег сошёл, обнажив мокрую, чёрную землю, зазвенели ручьи, и солнце, настоящее, тёплое, наконец пробилось сквозь тучи. По булыжной мостовой Сретенки бежали звонкие ручьи, и трамваи, позвякивая, шлёпали по лужам, разбрызгивая грязную воду.

Как же радовался этой весне Иван Павлович! И повод был, да какой повод! Весна – это пробуждение природы, ее рождение… У Ивана Павловича тоже случилось пополнение в семье – дочка родилась! Лилия… В других делах тоже полная победа, но что дела, когда у тебя ребенок рождается!

Иван Павлович шёл от остановки, прижимая к груди портфель с бумагами, и улыбался сам себе. Сегодня он отпросился с работы в обед – с утра сидел над отчётами в Наркомздраве, но ровно в час, извинившись перед Семашко, вышел. Потому что сегодня был важный день. День, который он запланировал уже давно и который откладывать было нельзя.

Он вошёл в подъезд, поднялся по лестнице, тихо открыл дверь. Из кухни приятно пахло молоком и сладким чаем слышен был голос Анны Львовны – она напевала что-то тихое, колыбельное.

– Анна? – позвал он, снимая пальто. – Я вернулся.

– Иван! – она вышла ему навстречу, улыбаясь. – Ты так рано. Всё в порядке?

– Всё отлично, – он поцеловал её в щёку, потом заглянул в комнату, где в колыбели, подвешенной к потолку на длинных верёвках, лежала Лилия. Кроха спала – маленькая, розовощёкая, с лёгким пушком на головке, и дышала так тихо… Прелесть!

– Как она? – спросил он, не отрывая взгляда от дочери.

– Хорошо, – ответила Анна Львовна, подходя ближе. – Поела с аппетитом, потом немного поиграла и уснула. А сегодня утром даже улыбнулась. Ну, мне показалось, что улыбнулась.

Она взяла его за руку, прижалась плечом.

– Почему ты так рано?

– Анна, ты что же, совсем забыла? Я ведь говорил, – Иван Павлович шутливо нахмурился.

– Сегодня? – вспомнила Анна.

– Сегодня.

– Ты уверен, что надо ехать именно сегодня? Я могла бы и сама. Она такая маленькая, и на улице ветер…

– Нет, – твёрдо сказал Петров, отрывая взгляд от дочери. – Я обещал, что поеду. Это важно. Мы должны сделать прививки. Это очень важно. И то. Что твои подруги, у которых есть дети, не делали их, еще ничего не значит. Анна, пойми. Прививки…

– Да я же ведь не возражаю! – улыбнулась та. – Просто она же ещё совсем кроха… А какие прививки?

– Есть прививки, которые делают в первые месяцы, – ответил Петров, проходя на кухню и садясь за стол. – Например, от оспы. Сейчас в Москве вспышки, и мы должны защитить её. Она ещё слишком маленькая, чтобы переболеть естественным путём.

– Оспа, – повторила Анна Львовна. – Я слышала, что в городе есть случаи, в газете читала.

– Есть, – кивнул Петров. – Не значительные конечно, все под контролем. Но все равно… Я договорился с главным врачом детской больницы, чтобы нам сделали прививку. И ещё – от дифтерии. Сыворотку введут, это надёжная защита. Тоже очень важно.

Анна Львовна вздохнула, села напротив, положила руки на стол.

– И все же я могла бы и сама съездить, – сказала она тихо. – Ты на работе, у тебя столько дел…

– Ты ещё слаба, – перебил он. – Роды прошли тяжело. Кесарево сечение – это не шутка. Тебе нужен покой, а не тряска по московским улицам. Я не хочу, чтобы ты перенапрягалась.

Она хотела возразить, но он взял её руки в свои и посмотрел прямо в глаза.

– Анна, послушай. Я хочу сам отвезти её, сам побыть с ней. Я отпросился. Семашко понял. Это важно для меня. Понимаешь?

Она помолчала, потом улыбнулась – той самой улыбкой, которая говорила: «Я знаю, что ты любишь её, и я тебя люблю».

– Хорошо, – сказала она. – Езжайте. Но только осторожно. И не забудь взять пелёнки – вдруг она намочит.

– Возьму, – пообещал он.

Через час они уже сидели в машине – стареньком «фордике», который Петрову по такому случаю выделили в наркомате для служебных поездок. Лилия лежала в корзинке на заднем сиденье, закутанная в тёплые одеяла, и спала, ничего не подозревая. Петров сидел за рулём, чувствуя, как внутри него разливается странное спокойствие – он вёз свою дочь в больницу. Впервые. И это было волнительно и немного страшно.

Детская больница на Пироговской улице. Иван Павлович вошел внутрь и вдруг понял, что явился сюда не как врач. Впервые, наверное, за все время. Он понёс Лилию осторожно, прижимая к груди, стараясь не разбудить. Корзинку он оставил в машине – так было удобнее, – и теперь шёл по длинному, светлому коридору, разглядывая номера на дверях.

В приёмном покое его встретила пожилая медсестра в накрахмаленном чепце. Она мельком взглянула на ребёнка, на Петрова, потом на бумаги, которые он протянул, и кивнула:

– Проходите, товарищ Петров. Доктор Кузьмин уже ждёт вас. Седьмой кабинет, на втором этаже.

Иван Павлович поблагодарил, поднялся по лестнице. На втором этаже было тихо, лишь где-то вдалеке слышался детский плач – не громкий, скорее усталый, привычный. Стены здесь были выкрашены в светлый, почти голубой цвет, и на них висели плакаты с изображениями яблок и апельсинов – напоминание о здоровом питании, которое сейчас, в не самые сытые времена, казалось почти насмешкой.

«Но ничего, – подумал про себя Иван Павлович. – С голодом беда уже решилась. Как только разойдется в массы наша разработка будет легче, гораздо легче».

Он остановился у двери с табличкой «Главный врач», постучал.

– Войдите! – послышалось изнутри. Голос был бодрым, звонким, с лёгкой хрипотцой, которая выдавала возраст.

Петров открыл дверь и вошёл.

Кабинет был небольшим, но светлым. За окном виднелись мокрые ветки тополя, и солнце, пробиваясь сквозь облака, заливало комнату тёплым, весенним светом. За столом сидел пожилой мужчина. Он был невысоким, круглолицым, с седой, аккуратно подстриженной бородкой и очень живыми, смеющимися глазами, которые блестели из-за круглых очков в металлической оправе.

– Товарищ Петров! – воскликнул доктор, поднимаясь из-за стола. – А я вас ждал! Ждал, ждал! Мне Татьяна Викторовна сообщила, что вы должны приехать. Приятно, что есть люди, которые понимают всю важность прививок. А ведь это редкость. Да-да. Мне приходится битый час с каждой мамашей разговаривать, переубеждать ее, объяснять… Да ладно, – доктор мазнул рукой. – Не об этом сейчас речь. Ну, показывайте, показывайте, что за пациентка к нам пожаловала?

Он подошёл ближе, заглядывая в лицо Лилии с неподдельным интересом. Иван Павлович протянул дочь, и доктор Кузьмин осторожно, с той особенной нежностью, которая бывает только у старых педиатров, взял её на руки.

– Ой, какая красавица! – пропел он. – Имя-то какое дали?

– Лилия, – ответил Петров, чувствуя, как внутри разливается тепло.

– Лилия, – повторил доктор Кузьмин, мягко улыбаясь. – Лилия Ивановна получается. Ай, как хорошо! Как цветок весенний. Я, знаете ли, всегда любил цветы. На даче у меня целый сад. А тут – такая Лилия! Ну, что ж, давайте посмотрим, что у нашей Лилии.

Он усадил ребёнка себе на колени, начал осматривать – аккуратно, но уверенно, как опытный мастер. Проверил головку, плечики, ручки, послушал дыхание, заглянул в ротик.

– Молодец, – приговаривал он. – Отличная девочка. Хорошо сосёт грудное молоко?

– Да, – ответил Петров. – С аппетитом.

– Вот и славно! Самое лучшее питание. А вес? Прибавляет?

– Врачи сказали, что в норме. Сто пятьдесят граммов за неделю.

– Отлично, отлично! – доктор Кузьмин довольно покачивал головой. – Растёт, наша Лилия. Правильно растёт. Удивительно конечно, что вы пришли, – доктор посмотрел на Ивана Павловича. – Обычно мамочки приходят. А чтобы отцы… признаться, первый раз у меня такое.

– Жена после кесарева…

– Понимаю, – кивнул доктор. – Ну что ж, посмотрим.

Он перевернул девочку, проверяя спинку, потом снова уложил на руки и вдруг замер. Его глаза за стеклышками очков сузились, лицо стало сосредоточенным.

– Хм… – протянул он, склоняясь к лицу Лилии. – Ну-ка, ну-ка…

Иван Павлович насторожился.

– Что-то не так, доктор?

Кузьмин не ответил. Он осторожно приподнял веки девочки, рассматривая её глаза при ярком свете, падающем из окна. Потом перевёл взгляд на другое глазик, снова на первый. Его лицо выражало искреннее, почти детское любопытство.

– Интересно… – произнёс он медленно, будто пробуя слово на вкус. – Очень интересно.

– Товарищ Петров, – сказал доктор Кузьмин, – вы знаете, что у вашей дочери разные глаза?

Иван Павлович улыбнулся.

– Знаю, – ответил он. – Гетерохромия называется. Один глаз – голубой, второй – зелёный. И я знаю, что это не влияет на зрение и не представляет никакой опасности.

Доктор Кузьмин удивлённо поднял брови. На мгновение его лицо застыло, потом расплылось в широкой, одобрительной улыбке.

– Однако! – воскликнул он. – А вы, я вижу, подкованный товарищ! Гетерохромия… Точно. Именно так это и называется. И вы правы – это не опасно, просто особенность. Редкая, красивая особенность. Но откуда вы знаете?

Иван Павлович пожал плечами, пряча лёгкую усмешку. Он не хотел говорить, что уже осматривал дочь с лупой и микроскопом, проверяя все возможные отклонения. Не хотел рассказывать, что провёл бессонную ночь, изучая старые учебники по офтальмологии, чтобы убедиться – это не симптом, а просто наследственный феномен.

– Я заметил ещё дома, – сказал он коротко. – Решил изучить вопрос. В Наркомздраве есть доступ к литературе.

– Ай, молодец! – доктор Кузьмин одобрительно кивнул, и его улыбка стала ещё шире. – Я люблю таких родителей – которые не просто приводят детей, а ещё и понимают, что происходит. Это редкость, знаете ли. Обычно мамочки приходят, говорят: «Ой, доктор, у моей дочки глаза разного цвета, может, это болезнь?» А вы… вы уже всё знаете. Приятно удивлён, товарищ Петров. Приятно удивлён.

Иван Павлович вдруг понял, что Кузьмин понятия не имеет кто он такой. Считает его скорее всего каким-то начальником, не догадываясь, что тот тоже врач.

Кузьмин снова склонился над Лилией, рассматривая её глаза с профессиональным любопытством. Потом покачал головой, словно восхищаясь чудом природы.

– Гетерохромия, – повторил он, пробуя слово на вкус. – Это верно. Вы знаете, я такие случаи видел всего пару раз за всю свою практику. Обычно это у кошек. Или у собак. У людей – редкость. И всегда – особенные люди. С характером.

Он поднял глаза на Петрова.

– Вы знаете, товарищ Петров, я верю, что такие люди видят мир иначе. У них два глаза – и два разных взгляда. Один – может быть, спокойный, как голубое небо. А другой – живой, как зелёная трава. И они смотрят на одно и то же – но видят разное. Может быть, поэтому они вырастают особенными. Те, кто замечает то, чего не видят другие. Что думаете? Старческие это выдумки?

Иван Павлович пожал плечами:

– Пока не могу сказать. Как вырастет – станет понятно.

Кузьмин тихо рассмеялся.

– Верно! Старый я уже становлюсь, вон на какие философствования потянуло! А может быть, я просто старый романтик? Но, знаете, в моей работе это помогает. Когда я смотрю на ребёнка и вижу что-то необычное, я сразу понимаю: этот ребёнок – с сюрпризом. С характером. И он обязательно вырастет сильным.

Иван Павлович улыбнулся, глядя на дочь. Она спала, не подозревая, что стала предметом такого внимательного изучения.

– Я тоже так думаю, – тихо сказал он. – Она у меня особенная.

– Вот и славно! – доктор Кузьмин хлопнул в ладоши, возвращаясь к деловому тону. – А теперь, раз уж мы выяснили, что у нашей Лилии всё в порядке, давайте займёмся прививками. Вы ведь за этим приехали?

– Да, – кивнул Петров. – От оспы и дифтерии.

– Хорошо, – одобрил доктор Кузьмин, подходя к шкафу. – И вовремя. Сейчас как раз сезон простуд, и оспа, знаете ли, не дремлет. А дифтерия – и вовсе опасная штука. Я подготовил всё. Сделаем быстро, аккуратно. Она даже не проснётся.

Он достал стерильный поднос с инструментами и ампулами, аккуратно разложил на столе. Петров посмотрел на его руки – старые, с лёгким тремором, который бывает у всех пожилых врачей, но который не мешает им делать свою работу безупречно. Потом перевёл взгляд на дочь. Лилия спала, посапывая во сне, и казалась совершенно безмятежной.

* * *

Иван Павлович поднялся на второй этаж, держа на руках спящую Лилию, и уже в коридоре услышал знакомый голос – хрипловатый, с лёгкой латышской картавинкой, которая выдавала Валдиса даже сквозь стены.

– Спасибо, Анна Львовна, но вы бы не беспокоились… А чай, знаете, действительно вкусный. С мятой? Я люблю с мятой.

– С мятой, – послышался голос Анны Львовны, – и ещё с липой. Я завариваю всегда так, когда Иван Павлович поздно возвращается. Он говорит, помогает от бессонницы.

– Ну, он врач, ему виднее, – рассмеялся Валдис.

Петров открыл дверь и шагнул в прихожую. Гость сидел за кухонным столом, держа в руках большую фаянсовую кружку, из которой поднимался пар. Напротив него сидела Анна Львовна, уставшая, но довольная, в тёплом пуховом платке, накинутом на плечи. Увидев мужа, она улыбнулась.

– А вот и мы! – сказала она. – Валдис пришёл, заждался уже. Принёс подарок.

– Здравствуй, Иван Палыч! – Валдис отставил кружку и поднялся, протягивая руку. – Ну, рассказывай! Как съездили? Как наша Лилия?

– Всё хорошо, – ответил Петров, проходя в комнату, где стояла колыбель. – Прививки сделали, доктор сказал, что она здорова, развивается нормально.

Он осторожно опустил дочь в колыбель, поправил одеяльце, убедился, что она не проснулась. Потом вышел на кухню, сел за стол напротив Валдиса.

– Извини, задержался, – сказал он. – Приём был долгий, очереди. Весна, знаешь, все болеют. Не знал, что ты в гости приедешь, Предупредил бы хоть.

– Да я и сам не планировал, – Валдис махнул рукой. – Мимо шел, дай думаю зайду.

– Я пойду, посмотрю на Лилию, – сказала Анна Львовна. – А вы пока поговорите.

Она вышла из кухни, оставив их вдвоём. На мгновение в комнате повисла тишина, слышно было только, как за окном шумит весенний ветер да как в соседней комнате посапывает ребёнок.

Валдис допил чай, поставил кружку на стол. Потом потянулся к своему портфелю, стоящему рядом на полу, и достал небольшой, аккуратно перевязанный бечёвкой свёрток. Протянул Петрову.

– Это тебе, – сказал он. – От меня и Шлоссера. Запоздало, знаю, но лучше поздно, чем никогда. Дел было выше головы, сами понимаешь. Но мы не забыли.

Иван Павлович взял свёрток, развернул. Внутри оказалась детская погремушка – деревянная, выточенная вручную, с яркой красной ручкой и тремя колокольчиками, которые тихо звенели, когда он её встряхивал.

– Она ещё мала для этого, – улыбнулся Петров, – но вырастет – оценит. Спасибо, Валдис. Это очень… трогательно.

– Не за что, – отмахнулся тот. – Я умею только такое дарить. Шлоссер хотел что-то посерьёзнее, но я сказал: у ребёнка должно быть детство. Погремушка – это правильный подарок. Но там и для тебя кое-чего имеется. Мы с ребятами скинулись деньгами… в общем, бери. Молодой семье это сейчас пригодиться.

– Да я же… – начал Иван Павлович, найдя купюры.

– Не возражай. Купите с Анной Львовной ребенку что-нибудь, одежонку там, или еще чего. Сейчас ребенку много чего понадобиться на первое время. Так что бери.

– Спасибо!

– Да не за что!

Он помолчал, потом вдруг посмотрел на Петрова взглядом, который Иван Павлович хорошо знал: внимательным, изучающим, чуть тревожным. Валдис хотел что-то сказать, но колебался.

– Иван Палыч, – начал он осторожно, – у меня к тебе один вопрос. Можно?

– Конечно, – Петров отложил погремушку, насторожившись. – Что случилось?

Валдис вздохнул, провёл ладонью по лицу. Видно было, что ему трудно начать.

– Проконсультироваться у тебя хотел. Ты же у нас врач, – сказал он, – и хороший. Я вот подумал… Может, ты знаешь что-то про переливания крови? Ну, как это делается, какие там сложности…

Петров удивлённо поднял бровь.

– Переливания? – переспросил он. – Ну, знаю. Я в курсе, конечно. У нас в госпиталях делают. А что? Кому-то нужно?

Валдис покачал головой. Он снова замолчал, и в его молчании было что-то тяжёлое, почти мрачное.

– Понимаешь, – начал он нехотя, – у меня тут… дело. Сложное дело. В Москве случилось убийство. И мне поручили разобраться.

Он сцепил пальцы в замок, положил на стол.

– Нашли тело. Мальчик, шестнадцать лет. Бродяга. Был известный в своих кругах. Его нашли в подвале на окраине. Так вот… – он запнулся, – Начали изучать, а там… у пацаненка крови совсем нет.

Петров замер. Он смотрел на Валдиса, пытаясь переварить услышанное.

– Как это – нет?

– Ну вся кровь откачана, – Валдис понизил голос, хотя в соседней комнате их никто не мог слышать, – До последней капли. На теле есть следы – тонкий укол на руке, как от иглы, и следы на запястьях. Видимо, его связали.

Он перевёл дыхание, и в его глазах мелькнуло что-то, что редко появлялось у этого всегда уверенного, холодного чекиста. Отвращение.

– Я в таких делах не разбираюсь, Иван Палыч. Я – оперативник. Могу найти, могу допросить, могу арестовать. Но, – он развёл руками, – я не врач. Я не знаю, что это значит. Зачем кому-то понадобилась кровь подростка? Может быть, это какой-то ритуал? Сектанты? Но ведь просто так не получится же кровь выкачать. Это какими-то определенными знаниями нужно обладать. Поэтому я и пришёл к тебе. Хоть какую-то зацепку может удастся взять.

Петров молчал. Валдис прав переливание крови процедура сложная. И вряд ли какой-то маньяк мог провести её сам. Это требовало знаний, навыков, оборудования.

– Ты сказал, следы на запястьях, – медленно произнёс Иван Павлович. – Связан был. И укол. Какой именно укол? Тонкая игла? Как от шприца?

– Да, – кивнул Валдис. Он явно был растерян. – Как от шприца. Но крови там не было – только след. Всё чисто. Иван Павлович, я честно в этом ничего не смыслю!

Петров потёр переносицу.

– Я хочу посмотреть документы, – сказал он. – Протокол осмотра, описание тела. Мне нужно понять, с чем мы имеем дело.

Валдис помедлил. Он взглянул на дверь, за которой была Анна Львовна, потом снова на Петрова.

– Это секретно, – сказал он. – Гриф «Совершенно секретно». Я не могу просто так показать.

– Валдис, – твёрдо сказал Петров, – если ты хочешь, чтобы я тебе помог, я должен видеть факты. Без бумажек я ничего не скажу.

Чекист помолчал. Потом вздохнул, полез в портфель и достал тонкую папку с грифом, которую до этого держал при себе. Протянул Петрову.

– Читай, – сказал он. – Но только здесь. И никому ни слова. Анне Львовне – тем более.

Иван Павлович взял папку. Пальцы его слегка дрожали, когда он развязывал тесёмки. Внутри оказалось несколько листов, исписанных мелким, казённым почерком. Протокол осмотра места происшествия, описание тела, заключение судмедэксперта. Он читал быстро, отмечая детали.

Возраст – около шестнадцати лет. Телосложение – худощавое. Признаки истощения – умеренные. Тело без внешних повреждений, кроме… Иван Павлович пробегал глазами по строчкам, отмечая главное – укол на руке, следы верёвок на запястьях, отсутствие крови. Всё было так, как сказал Валдис.

И вдруг его взгляд зацепился за фразу в конце. Это еще что такое…

Петров почувствовал, как внутри всё холодеет. Он перечитал строчку ещё раз, потом ещё, словно надеясь, что ошибся.

– Валдис, – сказал он, – что это… здесь написано?

Он повернул папку к Валдису, ткнул пальцем в строчку.

То наклонился, взглянул. Пожал плечами.

– Что? Так-с… «Цвет глаз разный…» А, это… Да, у мальчика и в самом деле были разные глаза. Один голубой, один зелёный. Я сначала тоже удивился. Думал – ошибка. Но потом мне кто-то из экспертов сказал, что это называется… – он нахмурился, вспоминая, – гетер… гетер…

– Гетерохромия, – тихо закончил за него Петров. – Это называется гетерохромия.

– Точно! – Валдис кивнул. – Он и сказал – гетерохромия. Умное слово. Я сам такое в первый раз слышал. Но ты, я смотрю, знаешь. Иван Палыч? Ты чего? Побледнел весь.

Глава 2

Иван Павлович продолжал смотреть в одну точку, не в силах оторваться от строчки в протоколе. Пальцы его, лежавшие на бумаге, слегка подрагивали, но он сам не замечал этого.

Совпадение. Просто совпадение. Да, очень необычное, редкое, но… совпадение. Или… нет?

– Иван Палыч? – Валдис нахмурился, встревоженно заглядывая в лицо друга. – Ты чего побелел-то?

Петров поднял на него глаза, но взгляд был рассеянным, будто он смотрел сквозь Валдиса. Он видел перед собой не протокол осмотра трупа шестнадцатилетнего бродяги. Перед глазами стояло личико, маленькое, беззащитное. Её глаза. Такие же – разные. Один голубой, один зелёный. Да, не так заметно издали, может быть разница на тон-два, но она есть, бесспорно есть, и врач Кузьмин это заметил.

– Совпадение, – пробормотал Петров, но голос его прозвучал глухо и неубедительно. – Просто совпадение.

– Чего? – не понял Валдис.

– Гетерохромия встречается, говорю. Редко, но встречается. Ты сам сказал – эксперт упомянул. Это не редкость абсолютная.

– Ну, да, – кивнул Валдис, не понимая к чему тот ведет. – Но ты так… странно отреагировал. Что-то не так?

Петров провёл рукой по лицу, прогоняя наваждение. Он заставил себя выдохнуть, собраться.

– Просто у Лилии… Нет, ничего. Просто задумался.

– Вот и я задумался. Дело конечно странное. Вот к тебе за советом и…

– Валдис, – перебил его Иван Павлович, – ты сказал, что это тело нашли… недавно. А до этого были ещё случаи?

Валдис пожал плечами:

– Я не знаю. Но я могу проверить – вдруг были похожие случаи. Ты думаешь, это может быть серия?

– Не знаю, – честно ответил Петров. – Но я хотел бы изучить тело. После твоего разрешения конечно же.

– Зачем? – Валдис удивился.

– Вдруг какие-то детали найду, – пожал плечами Иван Павлович. – Мне нужно посмотреть на следы укола. На состояние сосудов. На всё, что мог пропустить ваш эксперт. Я могу помочь тебе, Валдис, но для этого я должен увидеть всё своими глазами.

– Иван Павлович, так его же осмотрел уже врач. Не могу я просто так… дело ведь подконтрольное, сам понимаешь, а ты вроде бы как и не при делах, ты уж не обижайся. Я просто неофициально к тебе зашел.

– Так и тело тоже покажи неофициально.

– Ох, не одобрит всего этого мое начальство. Да и черт бы с ним, но вот Анна Львовна что скажет? Она же меня придушит!

– Не придушит! – улыбнулся Иван Павлович. – Некогда ей. А скажем… что прогуляться пошли.

Валдис колебался. Потом медленно кивнул.

– Ладно, – сказал он. – Если есть хоть какая-то связь, мы должны её найти. Как все устрою сообщу тебе. Но если Анна Львовна узнает что я…

– Не узнает. Если это действительно маньяк, то нужно найти его до того, как он убьёт следующего.

На мгновение в комнате повисла тишина. Затем Валдис поднялся.

– Все же думаю это не маньяк. Надеюсь на это. Да, слишком все странно, кровь еще эта, точнее ее отсутствие…

– Не успокаивай себя, Валдис, – хмуро произнёс Иван Павлович. – Сам же все прекрасно понимаешь.

– Понимаю, – вздохнул тот. – Ладно. Завтра в семь утра, если все будет хорошо, заеду за тобой, – сказал он, забирая папку. – Поедем в морг. Я договорюсь, чтобы тебя пропустили. Скажешь, что ты мой консультант.

– Хорошо, – кивнул Петров.

Распрощались и Валдис ушел.

* * *

Ближе к вечеру приехал водитель от Семашко – вызывают. Ругаясь и ворча, Иван Павлович собрался.

В кабинете наркома горела керосиновая лампа, и свет её падал на усталое, осунувшееся лицо Николая Александровича. Тот сидел за столом, опершись локтями на стопку бумаг, и смотрел перед собой так, будто решал какую-то сложную задачу.

– Закрывай дверь, Иван Павлович, – сказал он тихо. – Садись.

Петров прикрыл дверь и сел напротив.

– Что-то случилось, Николай Александрович? – спросил он, уже готовясь к чему-то неприятному.

– Случилось, – кивнул Семашко. – У меня к тебе просьба. Личная. И очень важная.

Личная? Это уже интересно. Никогда Николай Александрович к нему с личными просьбами не обращался.

– Какая?

– Ты знаешь товарища Рыбакова? Антона Антоновича?

Петров задумался. Фамилия была смутно знакома, но имя не вызывало никаких ассоциаций.

– Нет, – признался он. – Не знаю. Что-то связанное с промышленностью?

– Мытищинский завод, – уточнил Семашко. – Главный инженер. Замечательный специалист. Старый большевик, ещё с дореволюционных времён. Человек, который без преувеличения держит на себе целое направление. Если он выйдет из строя – завод встанет.

– Болен? – догадался Иван Павлович.

– Тяжело, – Семашко покачал головой. – Уже несколько месяцев. Врачи разводят руками. Сначала думали – язва, потом – опухоль. Толком не знают. А он, Иван Павлович, упёртый, как старый осёл. Отказывается от официальной медицины. Говорит, что не доверяет «этим вашим больницам».

– И что же он делает?

– Лечится сам. Травки всякие пьет, настои, извини меня, молиться…

– И как, помогает?

– Судя по тому что ему становится хуже, то нет. – Семашко вздохнул, провёл ладонью по лицу. – И никакие ему врачи… я поговорил с ним, объяснил чем это ему грозит. В общем, он согласен обследоваться только у тебя.

– У меня? – Иван Павлович удивился. – Почему я?

– Потому что он о тебе слышал. О том, как ты в Спасске людей спасал. И о том, как на пароходе оперировал. Да о тебе газеты же пишут день, через день! Известная фигура! Он сказал: «Если доктор Петров меня не вылечит, то никто не вылечит».

Иван Павлович нахмурился. Внутри закипало раздражение – не на Семашко, не на Рыбакова, но на саму ситуацию.

– Николай Александрович, – сказал он твёрдо, – это, извините, абсурд. У нас есть государственные больницы, есть врачи, есть протоколы. Если он болен – пусть едет в больницу, как все. Мы не можем делать исключений для каждого, кто считает себя особенным.

– Я знаю, – Семашко поднял руку, останавливая его. – Знаю, что это не по правилам. Знаю, что ты перегружен. Знаю, что у тебя дома маленький ребёнок, что ты устал… Я всё знаю. Но, Иван Павлович, это – мой друг. Старый друг. Я знаю его ещё с революции, раньше даже. Он – хороший человек. И если я его потеряю, я себе этого не прощу.

Он замолчал, и в комнате повисла тишина. Иван Павлович смотрел на своего начальника и вдруг увидел, как тот постарел за последние месяцы. Глубокая усталость, тени под глазами, седина, которой раньше не было.

– Иван Павлович, – тихо сказал Семашко, – ради меня. Помоги. Пожалуйста.

Петров молчал. Он думал о Лилии, о том, как она улыбнулась ему утром, о том, как Анна Львовна ждала его с ужином. О том, что у него самого сил почти не осталось. И о том, что старый друг Семашко просит его о помощи, и если он откажется, то подведёт не только начальника, но и человека, который верит в него.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я поеду. Но только посмотрю. И если это действительно не моя компетенция – я скажу, и он будет лечиться в больнице, как все.

– Согласен, – кивнул Семашко, и лицо его на мгновение осветилось улыбкой. – Спасибо, Иван Павлович. Спасибо, дорогой!

– Когда ехать то?

– Сейчас. Машина уже ждёт.

Иван Павлович вздохнул, поднялся.

– Я только домой заскочу, скажу Анне Львовне.

– Я уже послал к ней весточку! Не переживай, все сообщат. Да там дел на пятнадцать минут – смотаетесь туда и обратно. А завтра тебе выходной выпишу. Отдохни ради такого дела.

Иван Павлович усмехнулся.

– Вы всё продумали, Николай Александрович.

– Я же нарком, – улыбнулся Семашко. – Я должен думать на несколько шагов вперёд.

* * *

Усадьба находилась в Подмосковье, в сосновом лесу, на берегу небольшого озера. Дом был старый, купеческий, с колоннами и мезонином, но ухоженный – видно было, что за ним следили. Свет в окнах горел тёплый, уютный, и пахло здесь сосной и весенней сыростью.

«Вот бы в таком месте жить! – невольно подумал Иван Павлович, выходя из машины и делая глубокий вздох. – Воздух – закачаешься! И тишина-а!»

Ивана Павловича встретил сам Рыбаков – высокий, худой, но ещё крепкий старик лет семидесяти, с седой, аккуратно подстриженной бородкой. Он опирался на трость, но держался прямо, с достоинством.

– Иван Павлович, – сказал он, протягивая руку. – Очень рад. Спасибо, что приехали.

Голос у него был низкий, мягкий, и Петров почувствовал, как его раздражение, накопившееся за день, начинает таять. Этот человек не казался капризным или избалованным. Да и боевые шрамы на лице говорили о том, что отсиживаться дома и прятаться он не привык.

– Здравствуйте, Антон Антонович, – ответил Петров, пожимая его руку. – Выглядите… неплохо.

– Для больного старика – да, – усмехнулся Рыбаков. – Но мы же не будем обсуждать мою внешность? Проходите, я заварил чай. С мятой и липой. Говорят, полезно.

Они прошли в гостиную – большую, с высокими потолками и камином, в котором весело потрескивали дрова. Иван Павлович сел в кресло, Рыбаков устроился напротив, поставил на низкий столик поднос с чайником и двумя фаянсовыми чашками.

– Спасибо, что согласились, – сказал он, наливая чай. – Я знаю, что вы – человек занятой. Я извиняюсь, что побеспокоил… Да я бы вообще не стал никого беспокоить, это все Николай Александрович, он настоял. Беспокоится.

Старик махнул рукой. Потом, глянув на гостя, спросил:

– А у вас, говорят, дочь родилась?

– Да, Лилия, – ответил Иван Павлович, чувствуя, как внутри разливается тепло при одном упоминании имени.

– Славное имя, – Рыбаков улыбнулся. – Цветок. Я всегда любил цветы. У меня здесь, – он кивнул в сторону окна, – небольшой сад. Весной он очень красив. Дети – это конечно цветы жизни. А мы… – он тяжело вздохнул. – Так, сорняки уже.

– Ну что ж, – сказал Иван Павлович, отставляя чашку. – Давайте посмотрим, что у вас.

Рыбаков кивнул, и осмотр начался – привычный для Петрова, но здесь, в этой уютной гостиной, он казался почти камерным, личным. Он слушал, осматривал, задавал вопросы, и Рыбаков отвечал открыто, не скрывая ни боли, ни страха.

– Я лечусь травами, – сказал Антон Антонович. – Ведь все полезное в природе. Вот оттуда и надо черпать здоровье.

– Травы – это хорошо, – кивнул Иван Павлович. – Но иногда надо и лекарства посильнее использовать.

– Я боюсь, – задумчиво вдруг произнес Антон Антонович, – что это конец. Мы ведь с вами образованные люди. Ну какое здоровье может быть у восьмидесятилетнего старика? Механизмы изнашиваются. Сердце ни к черту. Желудок барахлит.

– Это не конец, – твёрдо сказал Иван Павлович. – Мы разберёмся. Я обещаю.

Рыбаков на это лишь многозначительно вздохнул.

Осмотр закончился, когда за окном уже стемнело. Иван Павлович аккуратно сложил инструменты, вымыл руки в тазике, стоявшем в углу, и вернулся к креслу, где сидел Антон Антонович. Старик выглядел уставшим, но держался бодро, даже пытался шутить.

– Ну что, доктор, – сказал он, – выносите приговор? Я готов. Хоть в тюрьму, хоть в больницу.

– До тюрьмы не дойдёт, – улыбнулся Иван Павлович, садясь напротив. – Но без больницы, боюсь, не обойдётся.

Рыбаков нахмурился, но промолчал.

– Антон Антонович, – начал Иван Павлович, – предварительно я могу сказать следующее. По всем признакам – у вас язва желудка. Возможно, осложнённая. Те боли, которые вы описываете, их характер, время появления, связь с едой – всё это указывает на язвенную болезнь. Но я не могу быть уверен на сто процентов, пока не увижу анализы.