Текст книги "Лезвие и цветок (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

– А вы, стало быть, и есть тот самый доктор, – медленно произнёс он. – Наслышан. Наслышан о вас, Иван Павлович.

По спине у Петрова пробежал неприятный холодок.

Пленника подняли, отряхнули от налипшей травы и повели обратно к даче, крепко держа под руки. Шрайдер больше не сопротивлялся, лишь мрачно косился по сторонам, будто прикидывая, не осталось ли ещё шанса на побег. Но шансов не было, Шлоссер держал его руку заломленной так, что при малейшем рывке хрустнули бы кости.

На веранде, куда его усадили в плетёное кресло, Шрайдер держался уже иначе, спокойнее, суше, с той холодной отстранённостью, что выдаёт человека, привыкшего к допросам. Даже растрёпанные волосы и грязь на щеке не портили этого впечатления собранности.

– Ну-с, – Иван Павлович уселся напротив, на табурет, принесённый перепуганной помощницей Рыбакова. – Начнём с простого. Имя, фамилия?

– Владимир Константинович Веретенников, – не моргнув глазом, отчеканил пленник.

– Ой ли, – Шлоссер, стоявший позади со скрещенными руками, презрительно хмыкнул. – А в старой Первой Градской вас как звали? Якоб Шрайдер, из Риги. Может, хватит уже комедию ломать?

Пленник промолчал, только желваки на скулах дёрнулись.

– Давайте так, – Петров придвинулся ближе. – Вы уже знаете, что мы знаем достаточно. Знаем про аптеку. Про Зайцева. Про Лосева. Про несчастных детей, чью кровь вы развозите по клиентам в картонных коробочках. Единственное, чего мы пока не знаем – кто отдаёт приказы. Кто «Садовник».

При этом слове что-то дрогнуло в лице арестованного – едва заметно, на долю секунды, но от внимательного взгляда доктора не укрылось.

– Не знаю никакого Садовника, – быстро ответил Шрайдер. – Первый раз слышу.

– Полноте! – не выдержал Алешин, доставая из карманов пленника содержимое обыска и раскладывая на столе. – Вот, значит, «первый раз слышите»… А это тогда что?

Он поднял небольшой сложенный вчетверо листок, театральную программку, потрёпанную, явно не первой свежести. На обороте, карандашом, торопливым, но чётким почерком было выведено несколько строк.

Иван Павлович взял листок в руки, развернул. Программка Малого художественного театра. «Дочь мадам Анго» – та самая премьера, на которую он сам недавно ходил с Анной Львовной.

А на обороте – короткая запись:

«Петров И. П., Наркомздрав. Потаповский переулок, дом 5, квартира 3. Дочь. Для сада»

Иван Павлович смотрел на карандашные строчки, и в первое мгновение мир вокруг него будто беззвучно качнулся и поплыл. Всё – веранда, плетёное кресло с пленником, встревоженные лица Шлоссера и Алешина – вдруг стало далёким, ненастоящим, будто он смотрел на них сквозь толщу воды. «Для сада»… Как товар, как коробочку под номером, как заказ, который нужно исполнить в срок. И вписан в этот проклятый список не абы кто – а он сам, доктор Петров. Его адрес проживания! Его, и его жены и… его дочки…

А значит… Знают про Анну Львовну. Знают про Галю-нянечку. И – Господи, только не это, – знают про Лилечку.

Он почувствовал, как враз онемели пальцы, сжимающие тонкий листок бумаги, как гулко, оглушительно застучало в висках собственное сердце – быстро-быстро, в лад с нарастающим внутри ужасом. Ведь это не абстрактная угроза, не туманные рассуждения о «сети» и «клиентах» – это конкретный, до тошноты реальный человек, знавший, где спит по ночам его годовалая дочь.

– Откуда… это у вас? – с трудом произнес Иван Павлович.

– Ничего не знаю, – быстро отозвался Шрайдер, и от этой поспешности стало ясно – знает, ещё как знает.

– А вот, глядите-ка, – Алешин, продолжавший ворошить найденное, вытащил ещё один клочок бумаги, поменьше. – Билет. На завтра. В «Горе от ума», Малый театр…

Иван Павлович вспомнил: именно этот спектакль – «Горе от ума» – Шлоссер поминал совсем недавно, у крыльца ВЧК. И Элиза в нём тоже была занята.

– Вы завтра там будете? – резко спросил доктор.

Пленник поджал губы, отвернулся, глядя куда-то в сторону сада за верандой.

– Не отвечаете – значит, будете, – заключил Шлоссер. – А может, и не один…

– Оставьте меня в покое, – глухо процедил Шрайдер. – Я всего лишь курьер. Мелкая сошка. Много ли я знаю? Ничего я не знаю!

Но Иван Павлович уже не слушал этих заверений – взгляд его снова и снова возвращался к строчке на программке.

Как же Садовник узнал его адрес? Через кого узнал про то, что его дочка, его Лилия, обладает гетерохромией? Ведь они никуда и не ходили с ней, не показывали. Только вот…

Ивана Павловича словно током ударило.

Доктор Кузьмин – вежливый, обходительный, с добрыми морщинками у глаз – приходил к ним в дом! Осматривал… Якобы чтобы проверить прививку.

А что, если проверял вовсе не прививку? Что, если тогда, в тот самый вечер, он оценивал – оценивал ребёнка, как оценивают товар, как выбирают ещё не созревший, но многообещающий плод? То странное, необъяснимое беспокойство, царапнувшее душу сразу после его ухода – оно ведь было не напрасным. Тело, интуиция, врачебное чутьё почуяли опасность раньше, чем разум успел её осмыслить, – и он, глупец, отмахнулся тогда, списал всё на усталость и обычную мнительность!

Внутри у Ивана Павловича разом смешались, схлестнулись два чувства – леденящий, парализующий страх отца, представившего вдруг самое немыслимое, и клокочущая, почти неудержимая ярость врача и человека, посмевшего вообразить, что кто-то – кто угодно – может протянуть свою поганую руку к его ребёнку.

Руки его, всё ещё державшие программку, задрожали. Он должен немедленно, сейчас же, сию секунду увидеть жену и дочь, убедиться, что с ними всё в порядке.

– А вот, глядите-ка, – Алешин, продолжавший ворошить найденное, вытащил ещё один клочок бумаги, поменьше. – Билет. На завтра. В «Горе от ума», Малый театр…

Иван Павлович вспомнил: Элиза в нём тоже была занята.

– Вы завтра должны были там будь? – резко спросил доктор.

Пленник поджал губы, отвернулся, глядя куда-то в сторону сада за верандой.

– Не отвечаете – значит, будете, – заключил Шлоссер. – А может, и не один…

– Оставьте меня в покое, – глухо процедил Шрайдер. – Я всего лишь курьер. Мелкая сошка. Много ли я знаю? Ничего я не знаю!

– Иван Палыч, – Шлоссер тронул его за плечо, заметив, как переменилось лицо доктора. – Ты чего побледнел-то? Случилось что?

Петров медленно поднял глаза на чекиста, потом снова опустил взгляд на потрёпанный листок в своих руках.

– Максим… – голос его прозвучал непривычно тихо. – Помнишь, я рассказывал про доктора Кузьмина? Который к нам домой приходил, якобы про повторный осмотр Лилии?

– Ну, помню, кажется… А что?

– А то, что тогда мне тоже почудилось что-то странное. Тогда я не смог понять, что именно. А теперь…

Он не договорил – только перевёл взгляд на Шрайдера, всё ещё сидевшего в кресле с плотно сжатыми губами.

– Кузьмин ведь тоже сказал тогда, что ему ещё по одному адресу нужно успеть. В тот самый вечер. Помнишь дату?

Шлоссер нахмурился, силясь припомнить, но Иван Павлович уже сам считал в уме – сопоставлял числа, вечера, разговоры, – и с каждым мгновением тревога в груди становилась всё отчётливей, всё холоднее, будто чьи-то невидимые пальцы медленно, но верно сжимались вокруг сердца.

Глава 20

– Игнат, остаёшься здесь, сторожишь этого, – Иван Павлович кивнул на Шрайдера, не глядя на него, будто пленник вдруг перестал что-либо значить. – Свяжи покрепче. И глаз с него не спускай, слышишь? Отвечаешь головой.

– А вы куда? – растерянно спросил Алешин, переводя взгляд с доктора на связанного курьера.

– Домой. В Москву. Немедленно.

Голос доктора прозвучал так, что переспрашивать никто не рискнул. Шлоссер, только что закончивший обыскивать карманы Шрайдера, поднял голову – и по одному лишь виду Ивана Павловича понял: случилось что-то страшное, ещё более страшное, чем всё, что было до сих пор.

– Иван Палыч, ты чего?

– Едем. Сейчас же. Объясню в дороге.

Он уже бежал к «Минерве», оставленной за домом, на ходу выхватывая из кармана ключи зажигания. Пальцы дрожали так, что с первой попытки не попал в замок.

– Да чёрт с ним, объясни хоть, куда мчимся-то! – Шлоссер вскочил на подножку, не успев толком усесться, а машина уже дёрнулась с места.

– Программка. «Для сада». Мой адрес, – коротко, отрывисто бросил Пётров, выкручивая руль и направляя машину на просёлок, к шоссе. – Наркомздрав. Солянка. Понимаешь, что это значит?

– Погоди… – Максим нахмурился, соображая. – Твой адрес? Так это… откуда?

– Кузьмин, – не слушая, продолжал Иван Павлович, вжимая педаль газа в пол, – Кузьмин приходил к нам домой. Неделю назад. Старичок такой добрый, доктор, чтоб ему… детский терапевт. Якобы повторный осмотр Лилии провести. И тогда мне что-то показалось не так, а я, дурак, отмахнулся! Отмахнулся, понимаешь!

«Минерва» вылетела на шоссе, взметнув облако придорожной пыли, и Пётров, не сбавляя скорости, погнал машину в сторону Москвы – так, как не гонял ещё никогда в жизни.

Дорога через Мытищи растянулась, казалось, на целую вечность.

Мимо мелькали дачные посёлки, платформы, редкие подводы, испуганно шарахавшиеся от ревущего автомобиля – а Иван Павлович гнал и гнал, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев, и мысли его метались, обгоняя саму машину.

«Ерунда, – уговаривал он себя, стиснув зубы. – Ерунда же, право слово.»

Но тут же, будто издеваясь над этими вымученными уговорами, память снова и снова подсовывала ему ту самую программку – карандашные строчки чужой руки, острые, с наклоном влево. «Для сада…»

«Да и что с того, – снова цеплялся он за соломинку, – что с того, если и знают мой адрес? Мало ли, кто где работает – не тайна за семью печатями! Может, случайно где услышали, обмолвился кто…»

Но следом, неумолимо, всплывало другое – тот вечер, стук в дверь, добродушное лицо Кузьмина на пороге. «Вы почему не пришли на повторный осмотр? Я ждал вас ещё вчера!» И потом – как он склонился над колыбелью, провёл пальцем по нежной коже детской ручки, будто бы проверяя место прививки. А глаза – глаза-то, вспоминал теперь доктор с ужасающей ясностью, – глаза у старика тогда были совсем не такие, как обычно. Что-то было в них – не то расчётливость, не то алчность, спрятанная под маской заботливого участия. И сам Кузьмин потом обмолвился, торопясь: «Еще по одному адресу надо сегодня успеть». По какому адресу? К кому спешил старый педиатр в тот поздний вечер?

«Не может быть, – Иван Павлович судорожно замотал головой, будто отгоняя наваждение, хотя руки его при этом крепче вцепились в руль. – Не может быть, чтобы Кузьмин… Он же врач! Столько лет прививки детям делает, весь квартал его знает, уважают… Нет, не может быть!»

Но что, если может? Что, если именно так, через таких вот уважаемых, всеми знаемых участковых докторов, и добывались сведения о редких, особенных детях – тех, у кого от рождения два разных глаза? Кто ещё, как не педиатр, обходящий все дома подряд с прививками да осмотрами, мог бы знать наверняка, у кого из младенцев какая аномалия?

– Иван Палыч! – донёсся сквозь рёв мотора встревоженный голос Шлоссера. – Да ты полегче на повороте-то, перевернёмся!

Петров едва расслышал его – машину и вправду занесло на повороте, взвизгнули шины, «Минерва» опасно вильнула, чуть не соскользнув в придорожную канаву, но вырулила, выровнялась и понеслась дальше, к городу, туда, где показались уже первые окраинные заводские трубы.

«Только бы дома, – билась в голове доктора одна-единственная, отчаянная мысль, заглушая все остальные. – Только бы Аннушка с Лилечкой были дома, живы, здоровы, и пусть я потом сам над собой посмеюсь за эту панику, пусть Валдис дразнит меня трусом и паникёром, только бы…»

Впереди уже показались первые московские заставы. Иван Павлович до отказа выжал акселератор, и старенькая, но верная «Минерва», взревев мотором, рванулась вперёд, будто и она чувствовала – счёт идёт на минуты.

«Минерва» с визгом затормозила у самого подъезда, едва не задев угол дома. Иван Павлович выскочил из машины прежде, чем она окончательно остановилась, и бросился к парадному, перепрыгивая через ступеньки.

Дверь квартиры была приоткрыта.

Не взломана, не распахнута настежь – просто приоткрыта, на узкую щель, будто кто-то второпях забыл прикрыть её плотнее. И эта деталь, самая незначительная на первый взгляд, отчего-то напугала доктора сильнее, чем если бы дверь висела на одной петле.

– Аннушка! – крикнул он, толкая дверь и врываясь в прихожую. – Аня!

Тишина.

Не та привычная, домашняя тишина, какая бывает, когда все спят или вышли ненадолго. Другая – плотная, вязкая, будто самый воздух в квартире загустел и не пропускал звука. Нехорошая… Такая тишина, какую Иван Павлович уже слышал однажды – в морге, склонившись над столом с очередной жертвой.

– Аня! Галя! – он метнулся в гостиную, и то, что открылось его взгляду, заставило сердце оборваться и упасть куда-то вниз.

Стул у стола был опрокинут, валялся на боку, одна ножка треснула. На полу, у самого края ковра, белели осколки разбитой чашки – той самой, из которой Анна Львовна пила по утрам чай, с синим ободком и трещинкой на ручке. Чай, судя по бурому пятну, впитавшемуся в ковёр, так и не был допит.

– Аня!!! – уже не крикнул, а хрипло, почти по-звериному взвыл Пётров, бросаясь в спальню.

Колыбель стояла пустой.

Одеяльце – то самое, в мелкий синий цветочек, которое сама Анна Львовна вышивала долгими зимними вечерами, – было брошено на пол, скомкано, будто сорвано впопыхах. Ни Лилии, ни жены, ни Гали нигде не было – ни в спальне, ни на кухне, ни в кладовой, куда доктор заглянул с безумной, отчаянной надеждой.

Он обошёл всю квартиру заново – уже медленнее, будто во сне, натыкаясь на мебель, зовя охрипшим голосом, который сам себе казался чужим, доносящимся будто издалека. Никто не откликался. Комнаты одна за другой оставались такими же немыми, такими же страшно опустевшими, как и первая.

Иван Павлович остановился посреди гостиной, машинально сжимая в руке скомканное детское одеяльце, и несколько долгих секунд стоял совершенно неподвижно, не в силах ни двинуться, ни заговорить – только сердце колотилось где-то в горле, готовое, кажется, вот-вот разорваться.

Потом что-то в нём – та самая часть, что годами приучалась не поддаваться панике, а работать, наблюдать, анализировать, даже когда весь мир рушится, – вдруг взяла верх.

Врач. Он врач. Он умеет видеть то, чего не видят другие. Поэтому взять себя в руки, успокоиться. И искать. Искать. Искать.

Петров медленно, будто со стороны наблюдая за собственными движениями, опустился на корточки у опрокинутого стула. Ковёр под ним был смят, сбит в складки – не просто оступились, а тащили, волокли, упирались каблуками. Вот здесь, у самой ножки буфета, – глубокая борозда.

Он поднялся, шагнул к двери. У самого косяка, на уровне плеча, разглядел свежую царапину. Неглубокую, дерево было ободрано совсем недавно.

На полу, у самого порога, блеснуло что-то маленькое, металлическое. Доктор наклонился и поднял находку – пуговицу. Обычную, но не с домашнего платья Анны Львовны – форменную, с якорьком, какие носят на форменных сюртуках или на пальто определённого покроя. Оторвана с мясом – на обороте всё ещё держались клочки нитки и лоскуток тёмной ткани.

А вот это уже улика. Ну Аннушка, молодец! Так отчаянно сопротивлялась, что пуговицу у негодяя вырвала!

Он поднёс пуговицу к лицу, машинально принюхался – и вдруг уловил лёгкий, едва различимый запах, задержавшийся в воздухе прихожей. Не одеколон, не табак – что-то другое, более едкое, медицинское. Не то карболка, не то хлороформ, не то ещё какой-то реактив, знакомый доктору по операционным.

– Кто-то пытался усыпить, – прошептал он одними губами. – Хлороформом, или чем-то похожим…

Только хлороформ действует не как в фильмах – мгновенно, едва его поднесут к лицу. Нет, нужно время, чтобы он подействовал. Именно это время Анна и сопротивлялась отчаяно.

За спиной послышались тяжёлые шаги – Шлоссер, поднявшийся следом, застыл на пороге, оглядывая разгром.

– Господи ты боже… Иван Палыч, что тут…

– Похитили, – глухо, отрешённо ответил Пётров, поднимаясь с колен и всё ещё сжимая в кулаке проклятую пуговицу. – Обеих. И Аню, и Лилю. Может, и Галю тоже.

* * *

С лестницы донёсся скрип и шаркающие шаги – соседка, старушка Прасковья Ефимовна, жившая этажом ниже, высунула голову из-за приоткрытой двери, бледная, встревоженная.

– Иван Павлович, голубчик, вы уж простите… Я хотела прийти, да побоялась – думала, может, обойдётся…

– Что вы видели? – Петров бросился к ней так стремительно, что старушка испуганно отшатнулась. – Говорите, ради всего святого!

– Да я толком-то и не видела… – она нервно теребила край фартука. – Может полчаса тому, может, чуть больше – слышу, будто крик наверху, короткий такой, оборвался сразу. Ну, думаю, мало ли, ребёнок расплакался. А потом – топот на лестнице, будто несут кого. Выглянула – а тут как раз пролётка какая-то у подъезда стоит, чёрная, закрытая. Двое каких-то мужчин, в тёмном, быстро так… Аннушку вашу под руки ведут, вроде как под хмельком она, шатается вся, голова набок… А третий узелок какой-то несёт, замотанный. Я и не поняла сперва, что это… а потом сообразила – да ведь это ж Лилечка!

Голос старушки задрожал, она поднесла к глазам угол фартука.

– Хотела крикнуть, позвать кого – да так испугалась, что и голоса лишилась. А они уж и укатили. Кучер этакий кнутом стеганул – и вмиг скрылись за поворотом, к Покровке.

– Номер пролётки не заметили? Приметы кучера?

– Да куда там, Иван Павлович, милый… – старушка всхлипнула. – Тёмная пролётка, вот и всё, что скажу. А лошадь – гнедая, кажется… Простите вы меня, ради Христа, что не крикнула тогда, не позвала никого…

Иван Павлович стоял неподвижно, глядя мимо соседки, в пустоту лестничной клетки, и в голове его одна-единственная мысль колотилась, набатом отдаваясь в висках: они успели. Они уже успели. Пока он гонялся за курьером, пока распутывал ниточки и радовался маленьким победам – там, дома, в это самое время безжалостно и расчётливо забирали самое дорогое, что у него было.

* * *

«Минерва» рванула с места так резко, что Шлоссера мотнуло назад, и ему пришлось вцепиться в дверцу, чтобы не вывалиться на повороте.

– Иван Палыч, – начал он осторожно, искоса поглядывая на побелевшее, окаменевшее лицо доктора, – ты только… ты слушай меня. Кузьмин – это ведь пока догадка. Одна лишь догадка, понимаешь? Может статься, вовсе и не он.

– А кто же ещё? – не отрывая взгляда от дороги, глухо процедил Пётров. – Кто ещё в доме бывал, Лилию осматривал, про глаза её знал?

– Мало ли кто ещё мог знать! – Максим повысил голос, стараясь перекричать рёв мотора. – Соседи, знакомые, кто-нибудь в поликлинике… Да тот же Кузьмин мог просто в карточке записать, а карточку кто-то другой прочёл! Ты пойми – если мы сейчас налетим на него, как на преступника, без доказательств, без ордера – и он окажется ни при чём, мы же самое время потеряем! А время нынче – дороже золота.

– А если при чём? – Петров резко повернул голову, в глазах его метнулось что-то настолько отчаянное, что Шлоссер невольно осёкся. – Если при чём, Максим, а я его пожалею, церемонии разводить стану – доказательства ему подавай, ордер… Да пока я тут любезничать буду, они уже с Лилечкой, может, к самой аптеке подъезжают! Понимаешь ты это⁈

Максим промолчал, стиснул зубы. Он и сам понимал – прекрасно понимал. Понимал разницу между расследованием и этим – когда дело касается не абстрактной жертвы, не безымянного беспризорника, а собственной крестницы, можно сказать, дочки лучшего друга.

– Ладно, – только и сказал он наконец, вздохнув. – Только… без глупостей, Иван Палыч. Обещай. Мне тебя потом из-под трибунала не вытащить будет, если что.

Петров не ответил – лишь сильнее вдавил педаль газа.

* * *

Приёмная доктора Кузьмина располагалась в тихом флигеле неподалёку от Сретенки – небольшая квартирка на первом этаже, с латунной табличкой на двери: «Прием больных с 10 до 2-х». Сейчас, впрочем, время приёма давно закончилось, и в окнах горел лишь неяркий свет настольной лампы.

Иван Павлович забарабанил в дверь так, что задребезжало стекло.

– Кто там? – донёсся изнутри знакомый, чуть надтреснутый голос.

– Открывайте, Николай Иванович! Дело срочное!

Загремел засов, дверь приоткрылась, на пороге показался сам Кузьмин, в домашнем халате, с пенсне на кончике носа, с выражением искреннего, как показалось бы постороннему, удивления на лице.

– Иван Павлович? Голубчик, что случилось? На вас лица нет!

– Где они? – не здороваясь, шагнул вперёд доктор, оттесняя старика вглубь прихожей. – Где моя жена и дочь?

– Помилуйте, о чём вы? – Кузьмин попятился, растерянно поправляя пенсне. – Откуда же мне знать, где ваша семья?

– Не притворяйтесь! – Петров рванулся к нему, Шлоссер едва успел прикрыть за собой дверь. – Вы приходили к нам домой. Неделю назад. Осматривали Лилию. Зачем⁈

– Так ведь… повторный осмотр же… я же вам тогда объяснял… прививка… – старик заметался взглядом между доктором и молчаливым, но грозным чекистом за его спиной.

– Врёте! – не выдержал Иван Павлович, сорвавшись почти на крик. – Вы разглядывали её глаза! Гетерохромию проверяли – не осложнения от прививки! И сегодня, пока я гонялся по всей Москве за вашими подельниками, кто-то похитил мою жену и дочь из собственной квартиры! Слышите вы меня – похитили!

Кузьмин побледнел, отступил ещё на шаг, наткнулся спиной на вешалку.

– Я… я понятия не имею, о чём вы говорите…

Этого Иван Павлович уже не выдержал. Он рванулся вперёд и, схватив старика за грудки халата, притиснул к стене с такой силой, что с вешалки со стуком посыпались на пол чьи-то шляпы и зонт.

– Хватит врать! – прорычал он прямо в перепуганное лицо доктора. – Хватит, слышите⁈ Кому вы про мою дочь рассказали⁈

– Иван Павлович… – прохрипел старик, беспомощно цепляясь скрюченными пальцами за руки доктора. – Я… я не знаю, о чём вы…

– ЗНАЕТЕ! – Петров тряхнул его так, что голова старика мотнулась из стороны в сторону, а пенсне слетело и повисло на шнурке. – Знаете! Говорите правду, или, Богом клянусь, я вас…

– Иван Палыч! – Шлоссер бросился вперёд, схватил доктора за плечи, силой оттаскивая от побледневшего, задыхающегося старика. – Хватит, слышишь? Так толку не добьёшься! Пусти его!

Петров разжал пальцы не сразу – будто через силу, тяжело дыша, – и Кузьмин, обмякнув, сполз по стене на пол, схватившись рукой за грудь.

– Сердце… сердце у меня… – прохрипел он.

– Ещё и сердце у него! – процедил доктор, но отступил на шаг, хотя весь всё ещё дрожал от ярости. – А у детей, кровь которых вы помогали добывать, сердце тоже было! Было, пока не остановилось!

Старик закрыл лицо руками, и вдруг, неожиданно, плечи его затряслись – не то от страха, не то от долго сдерживаемых рыданий.

– Я не знал… – прошептал он сквозь пальцы. – Клянусь вам, Иван Павлович, я не знал, для чего ему это нужно…

– Говорите. Всё, – Шлоссер присел рядом на корточки, но голос его прозвучал уже жёстко, без всякого сочувствия. – Иначе я вас прямо сейчас в подвал на Лубянку доставлю, и там уж с вами по-другому разговаривать станут.

Кузьмин медленно опустил руки. Лицо его, всегда такое благообразное, доброе, теперь казалось постаревшим на добрый десяток лет – серым, обвисшим, с мокрыми от слёз дорожками на щеках.

– Полгода уже, может, чуть больше… – начал он тихим, надтреснутым голосом. – Пришёл ко мне человек. Представился – Альберт. Ни фамилии, ничего. Сказал, что ведёт научную работу… что собирает статистику по редким наследственным особенностям у детей. Гетерохромия, дальтонизм, ещё что-то там… Просил, чтобы я, как участковый врач, сообщал ему адреса, если встречу такого ребёнка на приёме. Платил щедро – очень щедро, Иван Павлович. Вы же знаете, у меня жена больна, лекарства нынче дороги, а жалованье наше врачебное – сами понимаете…

– И вы согласились, – глухо произнёс Пётров, всё ещё стоявший над ним, сжав кулаки.

– Согласился, – Кузьмин всхлипнул. – Думал – что за беда? Ну, статистика, ну, научный интерес… Мало ли какие исследования нынче проводят, время такое, новое, всё изучают, всё пересматривают… Я себя уговаривал, что худого в этом нет. А душа-то… душа чуяла неладное, да я гнал от себя эти мысли…

– И сколько же детей вы ему сдали? – сквозь зубы спросил Шлоссер.

– Не… не считал я… – старик снова закрыл лицо руками. – Человек пять, может, шесть за всё время. Только адреса давал, имена родителей – и всё, больше ничего! Я не знал, что он с ними делает, богом клянусь, не знал!

– А про мою дочь? – Петров наклонился к нему совсем близко. – Когда вы ему сказали про Лилию?

– Дней пять-шесть назад, – прошептал Кузьмин, не поднимая глаз. – После прививки. Он всегда сам приходил, узнавал, не появился ли кто новенький в моём участке…

– Где вы с ним встречаетесь? – Иван Павлович рывком поднял старика с пола за отвороты халата, не церемонясь больше. – Где⁈

– У театра… – прохрипел Кузьмин, едва удерживаясь на ногах. – Всегда у театра. У Малого художественного, на Тверской. Он там завсегдатай, у него, кажется, свои люди в дирекции… Встречаемся обычно в антракте, у бокового подъезда, там, где актёров пропускают…

– Когда следующая встреча?

Старик замялся, отвёл глаза – и этого хватило, чтобы Петров снова стиснул кулаки на его халате.

– Николай Иванович!

– Сегодня! – выпалил Кузьмин, зажмурившись, будто ожидая удара. – Сегодня вечером! На «Горе от ума»… В антракте, как обычно…

Шлоссер и Петров переглянулись – и в этом коротком взгляде промелькнуло разом и ледяное потрясение, и мрачное, острое узнавание: тот самый билет, найденный в кармане Шрайдера. Тот самый спектакль.

– Что вы должны были ему передать? – Максим шагнул ближе, голос его звучал теперь совсем сухо, по-деловому. – Ну! Говорите, не тяните!

– Адрес… – Кузьмин судорожно сглотнул. – Ещё один адрес. Мальчик, семь лет, на Мясницкой… У него один глаз серый, другой карий, я на прошлой неделе на приёме заметил…

– А ещё что? – Петров не отпускал его, взгляд его горел лихорадочным, почти безумным огнём. – Ещё что он вам говорил? Про новую партию товара, про… про мою дочь⁈

– Он мне ничего такого не говорит, Иван Павлович, поймите! – старик замотал головой, чуть не плача. – Я – мелкая сошка для него, поставщик сведений, только и всего! Но… – он вдруг осёкся, будто что-то вспомнив, и лицо его исказилось новым, ещё более сильным страхом.

– Но что? – в один голос спросили оба.

– Сегодня утром, – прошептал Кузьмин, – он мне прислал записку… с мальчишкой каким-то, посыльным. Просил передать адрес не в обычном месте, а… а в другое время. Раньше обычного. Сказал – сегодня у него особый вечер. Важное событие. Просил быть непременно, никак не опоздать, потому что… потому что он, дескать, хочет отпраздновать нынче нечто важное. Я думал – премьера какая, юбилей… я не спрашивал, зачем мне…

По спине Ивана Павловича прошёл ледяной, парализующий холод – куда более страшный, чем вся его недавняя ярость.

«Особый вечер. Важное событие. Отпраздновать…»

– Времени совсем нет, Максим. Спектакль начинается в семь.

Петров уже был у двери, на ходу застёгивая пальто трясущимися пальцами.

Он бросил взгляд на висевшие в прихожей стенные часы Кузьмина – маленькие, с потемневшим от времени циферблатом.

Было без четверти пять.