Текст книги "Лезвие и цветок (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Иван Павлович промолчал, и это молчание было красноречивее любого ответа.

– Так вот, – Садовник понизил голос почти до шёпота, и от этой перемены – от того, как мгновенно слетела с него светская лёгкость, обнажив нечто ледяное и безжалостное, – доктору стало по-настоящему страшно. – Слушайте меня внимательно, потому что повторять я не стану. Если меня задержат – хоть сейчас, хоть через час, хоть после спектакля, – ваша жена и дочь умрут. Не сразу, разумеется. В течение суток. У меня есть люди, доктор. Верные люди, которые получили чёткие инструкции на этот счёт задолго до сегодняшнего вечера. Если я не подам условленный сигнал к полуночи – они выполнят приказ. И поверьте, они не станут разбираться, поймали меня живым или мёртвым. Для них не будет разницы.

– Вы блефуете, – прошептал Иван Павлович, хотя внутри у него всё оборвалось.

– Проверьте, – коротко, почти равнодушно отозвался Садовник. – Проверьте, доктор, если хотите рискнуть. Я даже не стану вас отговаривать. Только помните – если проиграете это пари, обратной дороги уже не будет. И вам придётся жить с этим знанием до конца своих дней.

Он выпрямился, снова обретая ту же театральную осанку, ту же безмятежность, что и минуту назад, – будто и не было этого короткого, страшного признания.

– А теперь, – произнёс он уже громче, снова обращаясь к притихшему, взволнованному залу, – предлагаю вернуться к нашему прекрасному спектаклю. Не находите, что публика заждалась развязки?

По толпе пробежались жидковатые хлопки.

– Вы заблуждаетесь, – тихо произнёс Иван Павлович, – если думаете, что я пойду у вас на поводу. Что буду стоять здесь, кланяться вместе с вами перед этой публикой, пока вы играете со мной, как кошка с мышью.

Садовник чуть склонил голову, с любопытством разглядывая доктора – казалось, ответ его забавлял, а не пугал.

– И что же вы намерены делать, Иван Павлович? Устроите сцену? Броситесь на меня с кулаками, при всех?

– Вы любите драму, – Петров говорил теперь совсем тихо, почти шёпотом, но каждое слово его звучало отчётливо, будто выточенное изо льда. – Вы ведь для того всё это и затеяли – сцена, зрители, монолог… Хотите драму на глазах у толпы?

Он медленно, не сводя глаз с лица Садовника, сунул руку за пазуху пальто.

– Что ж. Будет вам драма.

В следующее мгновение в его руке блеснул револьвер – тот самый, что дал ему Шлоссер ещё в машине, – и не успел Садовник даже переменить выражение лица, как грянул выстрел.

Звук разорвал тишину зала, будто удар грома, – оглушительный, невозможный здесь, среди бархата кулис и позолоты лож. Садовник покачнулся, на белоснежной манишке его сценического костюма стремительно расползлось тёмное пятно, и он медленно, будто в замедленной, кошмарной пантомиме, осел на пол сцены, среди декораций фамусовской гостиной.

Долю секунды в зале царила абсолютная, звенящая тишина.

А потом шестьсот человек закричали разом.

Глава 23

Больничный коридор Первой Градской тонул в полумраке, лишь одна тусклая лампа под потолком роняла жёлтый, дрожащий свет на выцветшие стены да длинный ряд деревянных скамеек, где сейчас, привалившись друг к другу плечами, сидели Иван Павлович и Валдис.

Прошло уже несколько часов с того выстрела на сцене, но руки у доктора всё ещё подрагивали – едва заметно, но подрагивали, – стоило ему вспомнить, как медленно, будто в дурном сне, оседал на пол Садовник среди декораций фамусовской гостиной, как расползалось тёмное пятно по белоснежной манишке.

– Ну ты и даёшь, Иван Павлович, – Валдис покачал головой, и, несмотря на усталость, в глазах чекиста плясали смешинки. – Это ж надо было додуматься – прямо на сцене, при полном зале, из револьвера! Мне потом Дзержинский битый час выговаривал, что мы, дескать, всю секретность операции псу под хвост пустили. А я ему – да какая уж тут секретность, Феликс Эдмундович, когда сам виновник торжества раскланивается перед зрителями да монологи о философии произносит!

– Ну я же не убил его, – Петров устало потёр переносицу, – а только ранил. Целился ведь в плечо, не в сердце. Мне же нужно было, чтобы он говорил, а не молчал в земле сырой. Считается, задержание преступника.

– Да уж, филигранная работа, – хмыкнул Валдис. – Хотя признаюсь честно – когда услышал выстрел, у меня сердце в пятки ушло. Думал, всё, конец операции, конец всем нашим надеждам найти Аню с Лилечкой.

Он вздохнул, откинувшись на спинку скамьи.

– Что там в зале-то творилось потом – сам знаешь, видел. Паника, крик, дамы в обморок падают, кто-то к выходу ломится, давка настоящая началась. Хорошо ещё, что Алешин с Шлоссером быстро сориентировались – стали кричать, что это, мол, часть эксперимента, новый приём режиссёрский, конструктивизм, будь он неладен, – кое-как народ и утихомирили, хоть и не сразу. Молодцы, ловко придумали! А уж когда мы его самого, раненого, со сцены сволокли – тут уж, конечно, никакого сомнения ни у кого не осталось, что дело нешуточное.

– Немирович-Данченко, наверное, до конца дней меня проклинать будет, – невесело усмехнулся Петров. – Спектакль сорвал, премьеру испортил.

– Да плевать на премьеру, – отмахнулся Валдис. – Тут дело поважнее премьер решается. Ты мне лучше скажи – как он там, этот твой пациент драгоценный? Ты ж его сам оперировал, сам пулю доставал.

– Пулю достал, – кивнул Петров. – Прошла удачно, если можно так сказать про пулевое ранение, – не задела ни лёгкое, ни крупных сосудов, только мышцу плеча повредила да ключицу зацепила. Крови потерял много, конечно, но жить будет. Должен выжить.

– Значит, сказать ему что-нибудь сможешь, – Валдис многозначительно посмотрел на друга. – Заставить сказать, я имею в виду.

Иван Павлович промолчал, глядя куда-то в пустоту коридора остановившимся, тяжёлым взглядом. Он и сам не знал, что будет делать, когда – если – Садовник очнётся и заговорит. Умолять? Угрожать? Снова хвататься за оружие, как несколько часов назад на сцене?

Тишину коридора вдруг нарушили быстрые, лёгкие шаги – из палаты, дверь в которую находилась в самом конце коридора, под охраной двух хмурых чекистов с револьверами на поясе, вышла медсестра. Молодая, бледная от усталости, с сбившейся набок косынкой, она торопливо направилась к скамейке, где сидели доктор и Валдис.

– Иван Павлович, – произнесла она, и голос её прозвучал взволнованно, – пациент очнулся.

– Давай попроведуем нашего театрала, – улыбнулся Валдис. – Тем более, что поговорить есть о чем.

Палата, куда зашли Иван Павлович и Валдис, была маленькой, одноместной – отдельной, как и полагалось особо важному арестанту под усиленной охраной. На узкой больничной койке, с забинтованным плечом и бледным, но уже осмысленным лицом, лежал Садовник.

Без грима, без сценического костюма, в простой больничной рубахе он выглядел совсем иначе, чем на сцене несколько часов назад, – обычным человеком лет сорока пяти, худощавым, с породистыми чертами лица и тем же холодным, изучающим взглядом разноцветных глаз, что и прежде.

– Ну-с, – Валдис уселся на табурет рядом с койкой, не спеша расстёгивая планшетку с бумагами, – начнём, пожалуй, с формальностей. Личность вашу мы уже установили, гражданин Уваров. Так что можете не трудиться, придумывая себе новое имя – всё равно не поверим.

Пленник чуть приподнял бровь, но промолчал, лишь пристально глядя на чекиста.

– Дмитрий Аркадьевич Уваров, – с удовольствием, почти торжественно продолжал Валдис, заглядывая в бумаги, – тысяча восемьсот семьдесят пятого года рождения, из дворян Тверской губернии. Окончил медицинский факультет Московского университета в тысяча девятисотом году, специализировался по гематологии – науке о крови, стало быть. Работал в клинике профессора Плетнёва, потом – в Мариинской больнице для бедных, где дослужился до заведующего гематологическим отделением. А в тысяча девятьсот тринадцатом году был с треском уволен – за проведение опытов на пациентах без их согласия.

Иван Павлович, стоявший у изголовья койки, почувствовал, как внутри у него похолодело.

– Что за опыты? – тихо спросил он.

Валдис перевернул страницу, продолжая читать.

– Переливание крови, – пояснил он. – В те годы дело это было ещё совсем новым, толком не изученным – про группы крови только-только начали догадываться, доктор Ландштейнер, помнится, годом раньше премию за это получил. А наш уважаемый Дмитрий Аркадьевич, видать, решил не дожидаться, пока наука дозреет, и начал ставить опыты на живых людях. Причём, заметьте, не спрашивая их согласия – брал кровь у одних пациентов, переливал другим, без всякого разбора групп, отслеживал реакции. Трое из подопытных, если верить архивным документам, скончались в страшных мучениях – от того, что мы теперь называем несовместимостью крови. Тогда об этом мало кто знал толком.

Уваров на койке пошевелился, поморщился от боли в раненом плече, но взгляда не отвёл – смотрел на Ивана Павловича с прежним, немного насмешливым спокойствием.

– Их смерть, – произнёс он вдруг хриплым, слабым после операции, но всё же узнаваемым голосом, – была необходимой жертвой на пути познания. Разве не так же поступают все великие первооткрыватели науки? Разве Пастер не ставил опыты, рискуя жизнями?

– Пастер ставил опыты на себе, – резко ответил Петров. – А не на беззащитных больных, доверившихся своему врачу.

– Мелочи, – Уваров слабо усмехнулся, но тут же болезненно поморщился от этого усилия.

Валдис, не обращая внимания на этот обмен репликами, продолжал листать бумаги.

– После увольнения из Мариинской больницы, – говорил он деловито, – следы гражданина Уварова теряются. Официально нигде больше не служил, ни в одной клинике, ни в одном учреждении не значится. Видимо, именно тогда и начал разрабатывать свою… – Валдис поискал подходящее слово, – свою частную практику. Ту самую, из-за которой мы все тут сейчас и собрались.

Он захлопнул планшетку и в упор посмотрел на раненого.

– Ну а теперь, Дмитрий Аркадьевич, самое время рассказать нам всё. С самого начала. Где вы прячете жену и дочь доктора Петрова – и, будьте так любезны, поживее, потому как терпение наше, знаете ли, тоже не безгранично.

Уваров молчал, изучающе разглядывая обоих – доктора и чекиста, – в глазах его снова заиграла та же холодная, почти издевательская усмешка, что и на сцене театра несколько часов назад.

– Боюсь, – произнёс он наконец медленно, с расстановкой, – что вынужден вас разочаровать, товарищи. Я не намерен ничего рассказывать.

– Даже так? – Валдис прищурился.

– Даже так, – кивнул Уваров, и, несмотря на бледность, несмотря на боль, явственно читавшуюся в его напряжённых чертах, голос его звучал по-прежнему уверенно, почти торжественно. – Позвольте напомнить, что я предупреждал доктора ещё в театре. У меня есть люди – верные, дисциплинированные люди, которые получили чёткие инструкции. Если я не подам им условленный сигнал к определённому часу – а час этот, замечу, стремительно приближается, – с женой и дочерью Ивана Павловича случится то самое непоправимое, о котором я уже говорил. И поверьте, ни ваши угрозы, ни ваша действия не заставят меня передумать. Я слишком хорошо знаю цену собственной жизни, чтобы разменивать её на пустые признания.

Валдис нахмурился, открыл было рот для очередной угрозы – но Иван Павлович вдруг остановил его коротким жестом руки.

– Максим, – тихо позвал он, обращаясь к стоявшему у двери Шлоссеру, – принеси-ка мне вон тот пузырёк с перекисью. Со столика в углу.

Шлоссер удивлённо посмотрел на доктора, но безропотно исполнил просьбу, протянув небольшой стеклянный флакон с прозрачной жидкостью.

Иван Павлович неторопливо, будто занимаясь самым обыденным делом, подошёл к капельнице, стоявшей у изголовья кровати Уварова, – тонкая трубка тянулась от стеклянной банки с физиологическим раствором прямо в вену на руке раненого.

– Знаете, Дмитрий Аркадьевич, – начал доктор спокойным, почти будничным тоном, разглядывая флакон на свет, – как гематолог, вы, конечно, прекрасно понимаете, что происходит с кровью человека, если в вену ввести не физиологический раствор, а, скажем, вот это.

Он покрутил пузырёк с перекисью в пальцах.

– Обычная перекись водорода. В медицине её применяют исключительно наружно – раны промывать, кожу дезинфицировать. А знаете почему? Да потому, что стоит этой безобидной, казалось бы, жидкости попасть прямо в кровоток – и начинается настоящий ад. Кислород, высвобождающийся при разложении перекиси, образует в сосудах воздушные пробки – эмболы, если по-научному. И эти пузырьки воздуха начинают путешествовать по венам, по артериям, добираясь в итоге до самых мелких капилляров лёгких, а то и мозга.

Он неторопливо отвинтил колпачок флакона, будто в задумчивости, продолжая говорить всё тем же ровным, лекторским тоном.

– Представьте себе, Дмитрий Аркадьевич, как коллега коллеге: сначала – резкая, разрывающая боль в груди, будто раскалённым шилом проткнули изнутри. Потом – судорожный кашель, розовая пена на губах, лёгкие ведь начинают буквально кипеть от лопающихся пузырьков. Дыхание прерывается, каждый вдох даётся с чудовищным трудом, будто грудную клетку сдавило тисками. А если пузырёк доберётся до мозга – начинаются судороги, паралич, слепота… И всё это, заметьте, в полном сознании, минута за минутой, без всякой надежды на облегчение.

Он взял с подноса медсестры чистую иглу и, будто невзначай, поднёс её к трубке капельницы, примериваясь.

– Мучительная смерть, надо признать. Долгая. Очень долгая, судя по описаниям в медицинской литературе – минут пятнадцать-двадцать, а то и больше, в зависимости от количества введённого вещества и скорости кровотока. Причём я, как назло, привык всё делать обстоятельно, не спеша – так что введу совсем понемногу, буквально по капле, чтобы уж наверняка растянуть удовольствие…

Он поднёс флакон к самой трубке, готовясь перелить содержимое в капельницу.

Уваров на койке вдруг резко дёрнулся, насколько позволяла раненая рука, лицо его исказилось неподдельным, животным страхом – вся прежняя холодная невозмутимость слетела с него в одно мгновение.

– Стойте! – прохрипел он. – Стойте, чёрт вас возьми! Вы что, с ума сошли⁈ Скажите ему!

– Я ничего не понимаю медицине, – пожал плечами Валдис. – А Иван Павлович доктор, если он сказал, что нужно ввести эту дрянь вам в кровь – значит так и надо. Я полностью на его стороне.

– Да вы что! Вы с ума сошли! Так нельзя!

– А убивать детей можно по твоему? – зарычал вдруг Валдис. – Кровь их забирать можно, подонок? – и кивнул своему спутнику: – Коли, Иван Павлович, смелее. В протоколе напишем, что сердце слабое, не выдержал операции.

– Да вы что… Я всё скажу! Всё, что знаю!

Иван Павлович замер, не убирая, впрочем, флакон далеко от капельницы, и посмотрел на побледневшего, покрывшегося испариной пленника с холодным, ничего не выражающим спокойствием.

Валдис за его спиной презрительно фыркнул, качая головой.

– Ну надо же, – процедил он с нескрываемым отвращением. – Как других мучить, пытать, детей до смерти обескровливать – так герой, философ, первооткрыватель, мучеником себя мнит. А как самого чуть прижали – сразу хвост поджал, запел соловьём. Хороша принципиальность, гражданин Уваров, нечего сказать. Жаль, конечно. Хотелось бы посмотреть как ты, падла, мучаешься.

– Записывайте, – прохрипел он, судорожно облизывая пересохшие губы. – Записывайте быстрее, пока я не передумал.

Валдис молниеносно раскрыл планшетку, приготовил карандаш.

– Они на даче, – торопливо заговорил Уваров, – в Кунцево, недалеко от станции. Дом стоит на отшибе, за старым яблоневым садом – единственный там, других поблизости нет. Раньше принадлежал купцу Возницыну, теперь я его снимаю, под чужим именем, разумеется.

– Адрес точный! – потребовал Валдис.

– Просека от станции, третий поворот направо, если идти от платформы… – Уваров болезненно поморщился, то ли от раны, то ли от собственных слов, будто каждое признание давалось ему физической мукой. – Дом с зелёными ставнями, за высоким забором. Там сейчас находятся двое моих людей – Матвей и… впрочем, неважно, как второго зовут. Матвей – здоровенный такой, бывший каторжник, прежде в шайке у Ящера ходил, пока я его к себе не переманил.

– А сигнал? – перебил его Иван Павлович, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле. – Какой у вас сигнал условленный?

– Телефонный звонок, – быстро ответил Уваров. – На станции Кунцево, в чайной лавке у Прохорова, есть телефонный аппарат – единственный на весь посёлок. Я должен был позвонить туда сегодня к полуночи, попросить позвать к трубке некоего Матвея Кузьмича – это и есть тот самый условный сигнал. Если звонка не будет – значит, операция провалилась, и тогда…

Он замолчал, не договорив, но все в палате прекрасно понимали, что означало это недосказанное «тогда».

– А если позвонить сейчас, – быстро сообразил Иван Павлович, – сказать, что всё в порядке, что они могут отпустить пленниц?

– Не сработает, – Уваров покачал головой, болезненно морщась. – У нас условлен пароль, особая фраза, без которой Матвей ничего не станет делать. Кроме того, звонить должен непременно я сам – он мой голос знает, любого другого сразу заподозрит в обмане.

Валдис резко поднялся с табурета, оборачиваясь к Шлоссеру, застывшему у двери.

– Максим! Живо гони на станцию, к аппарату! Свяжись с местным отделением ВЧК в Кунцево, пусть немедленно, тихо, без шума окружают дом! И чтобы никакой самодеятельности – пока мы не проверим этот телефон, брать штурмом нельзя, слишком рискованно для заложниц!

Шлоссер стремглав вылетел из палаты, а Валдис повернулся обратно к раненому, лицо его было мрачным и жёстким.

– Пароль, – потребовал он. – Какую фразу нужно сказать?

Уваров облизнул губы, взглянул на застывшего рядом с капельницей Ивана Павловича – тот всё ещё держал в руке злополучный флакон с перекисью, – и торопливо, будто боясь, что доктор вот-вот передумает проявлять милосердие, выпалил:

– «Роза расцвела вовремя». Именно эти слова, дословно. Матвей должен ответить: «Значит, можно поливать сад».

Иван Павлович медленно опустил флакон на прикроватный столик, чувствуя, как ледяное напряжение последних часов начинает отступать, сменяясь новым, ещё более острым ожиданием – теперь оставалось только ждать, дозвонятся ли до Кунцево вовремя, успеют ли чекисты добраться до дома с зелёными ставнями раньше, чем часы пробьют полночь.

* * *

Уварова, всё ещё слабого после операции, но уже способного держаться на ногах, привезли на станцию под усиленной охраной – двое дюжих чекистов вели его под руки прямо к маленькой деревянной чайной лавке Прохорова, где в углу, на закопчённой стене, висел единственный на весь посёлок телефонный аппарат.

Иван Павлович, не отходивший от пленника ни на шаг, чувствовал, как каждая секунда тянется мучительно, невыносимо долго. Часы над прилавком лавки показывали без семи минут двенадцать.

– Быстрее, – процедил он, подталкивая Уварова к аппарату.

Валдис, стоявший рядом с револьвером наготове, коротко кивнул хозяину лавки – тот, бледный от испуга, поспешно соединил с нужным номером через коммутатор и передал трубку арестанту, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из присутствующих.

Уваров поднёс трубку к уху дрожащей рукой. Иван Павлович стоял так близко, что слышал каждый гудок, каждый шорох в трубке.

– Алло, – раздался наконец на другом конце провода сиплый, заспанный мужской голос. – Кто это?

– Матвей, – Уваров говорил ровно, стараясь скрыть дрожь в голосе, хотя Иван Павлович видел, как побелели костяшки пальцев, сжимавших трубку. Валдис в этот момент незаметно, но выразительно поднёс к виску пленника дуло револьвера – молчаливое, но красноречивое напоминание о цене малейшей ошибки. – Роза расцвела вовремя.

Пауза на другом конце затянулась на долгую, мучительную секунду.

– Значит, можно поливать сад, – наконец отозвался Матвей, и в голосе его послышалось явное облегчение.

Уваров, не дожидаясь дальнейших вопросов, поспешно повесил трубку – руки его тряслись уже откровенно, без всякого притворства.

– Готово, – прохрипел он, обессиленно оседая на услужливо подставленный чекистами стул. – Пароль принят. Больше от меня ничего не требуется.

Валдис коротко кивнул своим людям.

– Немедленно выдвигаемся к дому. Максим, ты со мной. Иван Палыч – тоже с нами, разумеется.

* * *

Дом с зелёными ставнями показался из-за поворота просеки минут через двадцать – тёмный силуэт за высоким дощатым забором, единственное освещённое окно на первом этаже отбрасывало тусклый жёлтый свет на неухоженный, заросший яблоневый сад.

Чекисты, числом около дюжины, бесшумно рассредоточились вокруг участка, окружая дом со всех сторон. Иван Павлович, не в силах больше сдерживать колотящееся сердце, рвался вперёд, но Шлоссер крепко держал его за рукав.

– Дай людям сработать, – прошептал Максим. – Не время геройствовать.

По условленному сигналу – короткому свисту – чекисты разом бросились к калитке и к чёрному ходу. Раздался треск выбиваемой двери, короткая возня, приглушённые ругательства – и уже через пару минут из дома донёсся торжествующий голос Валдиса:

– Взяли! Оба взяли, целы и невредимы!

Двоих бандитов – грузного, коренастого Матвея с изуродованным шрамом лицом и его более щуплого напарника – выволокли из дома скрученными, под конвоем, но Иван Павлович уже не смотрел на них – он бросился мимо, в распахнутую настежь дверь, в тёмные сени, а оттуда – дальше, в глубину дома, откуда доносился слабый, но узнаваемый детский плач.

– Аня! – крикнул он срывающимся голосом. – Аня, где ты⁈

– Ваня⁈ – донёсся из дальней комнаты изумлённый, полный слёз женский голос. – Ваня, это ты⁈

Он рванул на себя дверь – и увидел её, Анну Львовну, бледную, измученную, с растрёпанными волосами, но живую, невредимую, прижимающую к груди плачущую, но такую же невредимую Лилию.

Иван Павлович бросился к ним, обнял обеих разом, чувствуя, как по щекам, вопреки всякой мужской сдержанности, текут слёзы облегчения.

– Живы, – шептал он снова и снова, зарываясь лицом в растрепавшиеся волосы жены, – живы… слава Богу, живы…