Текст книги "Лезвие и цветок (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Бастилия, огонь, баррикады… Свобода, зовущая народ… Знаменитая Красная мельница – кабаре «Мулен Руж»… И Эйфелева башня с рекламой фирмы «Ситроен»!

– Смело! – повернувшись к доктору, прошептал Розенфельд. – Вообще-то, тут у них Великая французская революция! Ну, что поделать – конструктивизм. Кстати, Станиславский с конструктивизмом не так давно провалился. Не смотрели его «Каина»?

– Нет…

– И не смотрите! Ага… Вот и Лизонька Пятакова в роли Клеретты Анго! Новая прима.

На сцене, пританцовывая, возникло совершенно обворожительное создание – юная платиновая блондинка с модной прической «каре», худенькая, бледнокожая, стремительная… Ах, как здорово она танцевала! А когда запела, зал, как один, грянул аплодисментами после первого же куплета.

По сюжету, действие происходило в 1794-м году. Клеретта торговала цветами…

Цветы были. И – во множестве. Особенно, после окончания оперетты.

Труппа вышла на поклон. Впереди, парой – Элиза – Клеретта – и ее возлюбленный (по сюжету) поэт Анж Питу, в роли которой очень даже не худо смотрелся мускулистый молодой брюнет.

О, сколько было цветов!

Разноцветные тюльпаны, лилии, розы, ирисы… И в плетеных корзинках, и так, букетами, у кого на что хватило денег. Судя по аплодисментам, цветам и общему зрительскому благоволению – спектакль удался!

Аплодисменты и восторженные крики не стихали. Артисты снова вышли на поклон. Все, кроме примы, Элизы Пятаковой. Почему же не вышла та? Загордилась? Или для того были иные причины? Бог весть…

– А хотите, познакомлю, вас с Лизонькой? – вставая с кресла, неожиданно предложил Розенфельд. – Мне все равно у нее интервью брать. Идемте!

Иван Павлович переглянулся с женой. Та кивнула, восторженно сияя глазами.

Полутемный коридор, узкая лестница – кулуары. Чуть приоткрытая дверь гримуборной, светлой и полной цветов. Цветы там были повсюду: на гримерной тумбе, у зеркала, на подоконнике, на столе и просто на полу. Букетами, корзинами, навалом!

Сиреневые ирисы. Красные, желтые, фиолетовые тюльпаны. Розовые, оранжевые, желтые герберы с солнечными лучистыми лепестками. Белые лилии, красные и белые розы…

Среди всего этого великолепия, в кресле, полулежала красивая юная девушка– Лизонька Пятакова, Элиза. Нестерпимо бледная, с полупрозрачною кожей и синюшным лицом.

Вокруг суетились какие-то люди. Пахло нашатырным спиртом. Кто-то принес чай, кто-то просил вызвать доктора…

– Доктор уже здесь! – выступил вперед Иван Павлович. – Я из Наркомздрава. Товарищи, позвольте взглянуть. Да! И, кто может, покиньте, пожалуйста, помещение… Не надобно здесь такой толпы… Окно! Окно пошире откройте.

Анатолий немедленно бросился к окну…

– Ну-с, голубушка. И давно у вас эти обмороки?

Придвинув стул, доктор присел рядом с примой, и, взяв ее тоненькую руку, принялся считать пульс.

– Года два… – через силу улыбнулась артистка. – Но, это бывает, пройдет… У меня малокровие. Я ж с Поволжья, а там страшный голод… был…

– Руки-ноги холодные? Мурашки?

– Ага.

– Ну да, анемия… Вам бы, милая, на Юг, в какой-нибудь санаторий, – отпуская руку, посоветовал доктор. – Ну, или в деревню – яблок поесть. Впрочем, яблокам еще рано… Вот что! Я вам пропишу кое-что. Хотя бы гематоген, в центральной аптеке бывает, купите…

Дверь неожиданно распахнулась. Вошел человек во фраке – как видно, свой, театральный служитель – с корзиной больших красных роз!

Красные розы… Страсть и восхищение.

– Стояли в коридоре, у двери, – поставив цветы на пол, пояснил служитель. – Видать, опять тот ваш тайный поклонник, которого никто не видел.

– Господи! Думаете, снова он? – Элиза перекрестилась. – Я почему-то так его боюсь! Эти странные записки… пугающие, зовущие… А ну-ка, пододвиньте корзину… Ну! Так и есть!

– Розы для моей любимой розы… – вытащив из цветов записку, вполголоса прочла Лизонька. – Дальше по-французски. Я не очень владею…

– Давайте, я переведу, – Анна Львовна протянула руку. – Voici le remède pour vous. Здесь лекарство для вас… Cela aidera, sans aucun doute. Оно поможет, вне всяких сомнений… Ниже – подпись… Votre fan dévoué, le jardinier solitaire dans le monde de l’amour et des fleurs. Ваш преданный поклонник, одинокий садовник в мире любви и цветов… Странно как! le jardinier solitaire… Одинокий садовник…

Садовник! – тут же напрягся Иван Павлович. Неужели, след?

– Тут еще что-то…

Нагнувшись, Элиза вытащила из корзинки… обычную коробочку, перевязанную бечевкой. Без всяких надписей, с номером на крышке – 35.

Удивленно моргнув, девушка развязала бечевку:

– Это что же, и есть лекарство?

Внутри коробочки лежал тёмно-коричневый брусок, напоминающий гематоген. Плотный, упругий, со сладковатым запахом высушенной и обработанной человеческой крови.

Глава 17

В высоком лазурном небе медленно проплывали белые кучевые облака, похожие на сахарные головы и на взбитые сливки. Пахло цветущей сиренью, налетевший ветерок гнал по аллеям брошенные кем-то фантики и бумажки, повсюду неспешно гуляли люди, а от расположенной невдалеке карусели доносились восторженные детские крики и смех.

Еще вчера по всей Москве, по всей России-матушке, отгремела, отзвенела колоколами Троица, великий праздник, который – даже в настоящей реальности – в 1920-м еще никто и думал запрещать. Мало того, согласно советскому КзОТу 1918 года, многие религиозные праздники считались официальными выходными, как и праздники революционные, и никакой новый Григорианский календарь этому не мешал.

К примеру, наряду с 22-м января (по старому стилю – 9 января, «Кровавое воскресенье», и, скажем, 18-м марта (День Парижской коммуны), выходными так же считались Благовещенье Пресвятой Богородицы, Преображение Господне и Духов День.

Вот Духов День как раз сегодня и был – понедельник, 31-е мая 1920-го года. Законный советский выходной!

Иван Павлович сидел на скамеечке в саду Эрмитаж, на самой дальней аллее, оправив супругу и нянечку прогуляться с коляской. Сидел не один – с обворожительной девушкой Элизой Пятаковой, актрисой Малого художественного театра. К слову сказать, на людных аллеях Элизу узнавали, оборачивались вслед, просили автографы. Юная прима не отказывала никому, ей и самой это было приятно, аж щечки порозовели – девушка еще не успела привыкнуть к славе.

– Ах, Иван Павлович, – прикрываясь веером, улыбнулась Элиза. – Как же здесь хорошо! Признаться, прием у врача я как-то иначе себе представляла. Раздеться за ширмой… холодный стетоскоп, палочка в горло… Высуньте язык и скажите – а-а!

Барышня засмеялась столь заразительно и громко, что прохожие начали оборачиваться, и Лиза поспешно прикрыло лицо веером. Актриса была одета скромно, но миленько и модно – в короткое белое платьице с синим матросским воротничком. Платье это ей очень шло… и девушка это знала.

– А мы вместо какого-то страшного медкабинета, сидим вот здесь, на скамейке… Едим мороженое, болтаем! Ох, Иван Павлович! Вы даже не представляете, как я боялась врачей!

– Да вы, по-моему, и сейчас боитесь, – спрятал улыбку Петров.

– Боюсь!

Передернув плечами, Лиза лизнула мороженое, обычный фруктовый лед по двенадцать копеек. Любила именно такое с детства!

– А при виде шприца вообще падаю в обморок! Брр… Вы ведь мне уколы не будете прописывать, правда?

Синий пронзительный взгляд… быстрый, хваткий… Не хуже чем у Шлоссера! Но, с затаенным испугом…

Дались ей эти шприцы!

– Да уж, не худо было бы вам витамины поколоть…

– Господи!

– Но, не хотите – не надо, – улыбнулся доктор. – Просто покупайте в аптеках гематогены и люберецкие леденцы. Они в таких коробочках жестяных, как монпасье, продаются.

– А, знаю! Приторные такие, – барышня хитровато прищурилась. – Но, все же лучше, чем уколы.

Приторные… Надо сказать в Люберцах, чтоб немного изменили рецепт. Витамин С бы добавили, что ли…

– И вообще, высыпайтесь, гуляйте больше… Вот вы где роли обычно учите?

– В театре, в гримерке, – Элиза пожала худенькими плечиками. – Я в общежитии, там и от ВХУТЕМАСа… Соседи хорошие, но вечно шум.

– В хорошую погоду лучше на улице учите, – посоветовал Иван Павлович. – Сядьте вот на скамеечку и…

– Ага, на скамеечку! А вдруг этот… сумасшедший, с розами? Садовник! Сами же предупреждали…

Девушка напряглась и заволновалась. В синих глазах ее явственно промелькнул страх.

Что ж, следовало успокоить…

– О Садовнике мы еще поговорим… чуть позже… С одним хорошим человеком.

– Что за человек?

– Считайте – ваш ангел-хранитель!

– Ага! Понятненько… Из ЧеКа!

Ошарашенный Иван Палыч чуть было не выронил мороженое:

– Почему же сразу из ЧеКа? Может, из милиции?

– А, один черт, – артистка небрежно махнула рукою. – Клеился как-то ко мне один чекист. У нас еще там, в Заволжске. Противный такой, толстый. Кстати, женатый!

– Ну, вы так-то уж не обобщайте, – покачал головой доктор. – Хотя, да, этот человек… он женат… Почти.

– Что значит – почти? – Лиза вскинула брови… и сам же ответила. – Понятно – квартирный вопрос.

А она умная девочка.

Несомненно!

И все же, следует немного отвлечь…

– Лиза, а у вас какие еще роли планируются?

– О-о-о, много! – радостно сообщила девчонка. – Владимир Иванович звал в «Три сестры», а Константин Сергеевич – в «Ревизора».

– «Ревизор», это который с конструктивизмом?

– Ну, да! Там на сцене кинопроектор будет, перевернутая автомашина и еще – подъемный кран! Маленький такой…

– Зачем же подъемный кран? – искренне изумился Иван Павлович.

– А не знаю, – барышня пожала плечами. – Режиссерская задумка.

С ума сойти! Одни имена чего стоят! Станиславский, Немирович-Данченко… Однако, молодцы – сумели разглядеть юный талант.

– Лиза… Спрошу, как врач. Лет-то вам лет сколько?

– О, много уже. Двадцать!

– Какие ваши годы! Кстати, а вот и тот человек. Ангел-хранитель!

Завидев показавшегося на аллее Иванова, доктор помахал рукой:

– Валдис! Мы здесь.

– Да вижу!

Подойдя, чекист галантно поцеловал девушке ручку и уселся рядом:

– Значит, вы – Лизавета Ивановна Пятакова? Урожденная города Заволжска, проживающая по адресу Большой Каретный, шесть – творческое общежитие.

– Ого, – поежилась барышня. – А вы все про всех знаете?

– На том стоим! – усмехнувшись, Иванов потер руки. – Ну, что же Лизавета Ивановна, как говориться – ближе к делу! Вы помогаете нам, а мы – вам.

– Как в кассе взаимопомощи? – все же улыбнулась Элиза.

– Ну-у… Примерно так… – чекист покивал и стал совершено серьезным. – Я так понимаю, никаких записок от этого Садовника у вас не осталось?

– Нет, – брезгливо поежилась девушка. – Я их все сожгла. Ну, кроме последней…

– А содержание можете припомнить? Вообще, как давно он стал дарить вам цветы? И сразу – корзинами?

– Хм… – артистка ненадолго задумалась, опустив веер. – Где-то с весны, с марта, что ли… Ну да – с марта. Или – с начала апреля. Сразу корзинами, да… Поначалу было приятно. Но, вскоре вместе с цветами пошли и записки… нет, не пошлые… скорее – пугающие. Ну, например…

Девушка прикрыла глаза:

– Я – твое зеркало, твой избавитель… Я – Садовник твоей души. Я вижу тебя. Я знаю тебя, я чувствую биение твоего сердца. Еще было по-французски… верно, тоже подобное.

– И вы все так точно запомнили? – изумился Валдис.

– Я же актриса! Мне положено запоминать.

– Очень хорошо! Тогда слушайте, что вам надо будет сделать…

В театре решили устроить засаду. В конце очередного спектакля, в коридоре перед гримуборными.

– Где было бы удобнее, Лиза?

– Ой, да там у нас курилка под лестницей! Вечно народ… Кстати, папироской не угостите? А то я свои забыла.

– Да пожалуйста!

Чекист вытащил портсигар… Но тут уж возмутился доктор:

– Вы что же, курите, Лиза?

– Ну да! Сосредоточиться помогает.

Иван Павлович строго посмотрел на артистку:

– Мой вам совет, как врача. Бросайте это гиблое дело! С вашим-то здоровьем… Завязывайте с курением! Иначе… Иначе только уколы помогут!

* * *

Никто не явился! Возможно, Садовника насторожили смерти Лосева и Зайцева, ведь эти двое, несомненно, были с ним связаны. А, может, появилась какая-то иная причина, вполне тривиальная – заболел, или был чем-то занят.

Хм… чем-то? Да уж известно, чем! Искал новые жертвы. Кстати, быть может, ему просто банально не хватало сырья? Просто не из чего было делать «лекарство», соответственно – и Лизе предложить нечего.

Девушка все же узнала о том, что именно находилось в коробочке – Иван Павлович проговорился, увы. Артисточка содрогнулась, побледнела еще больше… но, быстро с собой справилась, пообещав держать язык за зубами и во всем помогать оперативникам.

В засаду хаживали по очереди, но чаще всех – новый сотрудник, разноглазый Игнат Алешин, бывший тюремный опер. Уж он-то был готов проводить в театре хоть каждый вечер! Доктор догадывался, почему – Игнату очень понравилась Лиза. Впрочем, она многим нравилась… И даже, наверное – тому же Садовнику!

Иван Павлович вдруг поймал себя на мысли, что вполне определенно считает таинственного Садовника главарем всей шайки! Но, ведь он вполне мог быть и простоодними из исполнителей, вроде того же покойного провизора. То, что он главный – еще никакой не факт, доказать надо.

Вот, вроде бы, он и рядом, можно сказать – на расстоянии вытянутой руки. Казалось, вот-вот – и попадется… Ан нет! Хитрый, гад! Острожный. Неужели, и вправду, затаился и лег на дно? Дожидайся теперь, когда покажется, когда принесет очередной букет… и коробочку с засушенной человеческой кровью?

Оставлять засаду и дальше Феликс Эдмундович, будучи целиком в курсе дела, посчитал нецелесообразным и посоветовал поконкретнее поработать с Элизой. Раз уж та вызвалась помогать…

На очередной встрече в саду Эрмитаж договорились так: если в коридоре перед гримеркой вновь появится корзина с цветами, запиской и, возможно – с коробочкой, Лиза сразу же или на следующий день, с утра, сообщит об этом в ВЧК по номеру спецсвязи. Тогда на следующий спектакль будет выставлена засада. Повезет ли, нет? Бог весть… Но, что-то ведь надо было делать!

Дзержинский еще посоветовал тщательно проверить цветочные магазины и рынки. Что и делали… Но, это было просто необъятно! А потому, скорого результата с этой стороны не ждали.

Председатель ВЧК, однако же, все хорошо помнил, и в ближайшее воскресенье снова собрал секретную комиссию. Не в ВЧК, а так сказать – на выезде, в красном уголке рабочего клуба на Пресне, где собирались представители Общества по связям с инопланетянами, почетным председателем коего являлся Феликс Эдмундович.

Красный уголок, однако же, был выдержан исключительно в пролетарском духе. Красное знамя, портреты погибших 1905-м году рабочих, устав местного жилтоварищества в строгой черной рамке, социалистические обязательства… И никаких летающих тарелочек и зеленых инопланетных существ! Впрочем, общество сие, Феликс Эдмундович, скорее всего, использовал, как прикрытие для конспиративных встреч.

– Ну? – строго оглядев собравшихся, прищурился Железный Феликс. – Жду докладов!

Трудоголик до мозга костей, Дзержинский работал и по воскресеньям, и вообще не считал выходные дни за выходные.

Иванов поднялся на ноги первым, откашлялся, доложил о напрасной засаде… За ним выступил Шлоссер. А вот у того было, о чем доложить!

– Согласно выделенному мне поручению, я занимался проверкой окружения покойного Лосева из Технического совета при ВСНХ. По месту работы гражданин Лосев характеризуется, как человек инертный, в общественной жизни участие почти не принимающий, даже несколько нелюдимый. Близких друзей в коллективе у него не было… Но! К нему в кабинете иногда заходил некий Володя.

Увидев заинтересованность шефа, Максим приосанился и продолжал уже громче:

– Владимир Константинович. Фамилию установить не удалось. Заходил за марками!

– За чем? – удивленно протянул Феликс Эдмундович.

Доктор же, услышав про марки, насторожился.

– За потовыми марками, – улыбнулся чекист. – Видите ли, Лосев занимался в совете внешними связями, а там обширная международная переписка. Конверты, марки… Вот он марки этому Володе и отдавал. Тот коллекционер, однако. Филателист! Словесный портрет имеется. На вид лет тридцать пять – сорок. Высокий, слегка сутулый, с бритым лицом.

– Хм, – Дзержинский покачал головой. – Эти приметы и ко мне подойдут! Очень даже… Однако же, и мне есть, о чем доложить. Связался я с Варшавой… у нас покопался в революционных архивах… и – вот!

Вытащив из нагрудного кармана френча небольшую фотографическую карточку, Феликс Эдмундович пустил ее по рукам…

«Фотографическое ателье пана Яромира Забудского. Варшава, улица Маршалковская, 35» – было отпечатано на виньетке.

На фото, на фоне пробиваемой космическим снарядом луны, красовались трое мужчин, один постарше и двое чуть помоложе.

– Ого! Крайний слева, похоже – Зайцев! – узнав, ахнул Иван Павлович.

– Среднего уже нет, – Дзержинский пригладил бородку. – Активный член ПСР… был. Сподвижник Пилсудского, бывший студент-медик… А вот тот, что слева… Некий Якоб Шрайдер из Риги. Есть у меня насчет него некоторые сомнения. Товарищ Шлоссер! Возьмите карточку, покажите в техсовете.

– А-а… можно и мне потом? – вкинул глаза доктор. – Раз уж, говорите, марки… Заядлого филателиста в книжном на Большой Ордынке должны бы пригнать. Там отдел марок. Очень хороший.

* * *

Шлоссер передал фотографию Петрову уже в понедельник, ближе к обеду. Прямо в наркомат и завез, на Солянку. Зашел к доктору в кабинет, протянул карточку, улыбнулся…

– Какая у вас секретарша, однако! Новенькая?

– Новенькая, новенькая… – Иван Павлович вскинул глаза. – Ты чего сияешь, как медный таз? Неужели…

– Узнали! – усевшись на стул, потер руки чекист. – В наркомате торговли – узнали. Этот вот, с фотографии… Якоб Шрайдер – Володя и есть! Филателист, что захаживал к Лосеву! Чуешь? Все одна шайка-лейка!

– Теперь бы еще в магазине проверить…

– Это уж без меня, уволь, – Максим поднялся на ноги. – Дел нынче по горло.

* * *

Показать фотокарточку в книжном доктор попросил Иванова. Все равно сговорились вместе перекусить, а на Большой Ордынке была хорошая пирожковая.

– Понимаешь, Валдис, ты, как чекист, никаких подозрений не вызовешь. У тебя работа такая – расспрашивать! А я? Я – разве только для анамнеза…

– Ну, хорошо, хорошо, – согласился Валдис. – Представлюсь милиционером… Мол, ищем похожего… А кого ищем, за что? Чтобы такое придумать, чтоб раньше времени не спугнуть?

– Распространение сифилиса! – не задумываясь, на полном серьезе предложил Иван Палыч. – Ну, переспал гражданин с зараженной дамой… Вот, теперь всех клиентов ее устанавливаем.

– Ну, ты, Иван Палыч, даешь! – чекист с искренним восхищением хлопнул доктора по плечу. – Действительно – повод! И не придерешься.

Отставив «Минерву»' у тротуара, приятели вошли в магазин. От входа сразу повернули направо, в отдел для коллекционеров, где, наряду с марками, продавались еще и открытки, и фотографии знаменитых киноартистов и актрис.

– Нет, не припомню, – глянув на фотографию, молодой человек за прилавком равнодушно подал плечами. – К нам много народу ходит, знаете ли. А вообще, я здесь недавно… Сифилис, говорите? Ужас какой! Вам бы с Николаем Евграфычем поговорить, он до меня здесь работал. Приятный, говорят, старичок был… Увы, не расскажет теперь ничего!

– А что такое? – приятели напряженно переглянулись.

– Да третьего дня автомашиной сбило, – с грустью поведал продавец. – Прямо вот здесь, на Ордынке. Автомобиль, говорят, так и не нашли.

– Ничего, сыщут, – уверенно бросил Валдис. – Дело времени.

В магазине было как-то пустовато – два-три посетителя, и то они больше интересовались книгами, а не марками.

Иван Павлович удивленно покачала головой:

– У вас всегда так?

– Да нет, по субботам людно бывает. И еще – ближе к вечеру. Но тут уж – когда как…

Забравшись на переднее сиденье «Минервы», Иванов искоса взглянул на доктора:

– Мы об одном и том же думаем?

– Да. Машина! – коротко кивнул Иван Палыч.

– Тогда давай в участок! Тут недалеко, на углу…

* * *

Участок. Так, по старинке, именовали милицейский отдел, располагавшийся неподалеку от Садового кольца, на первом этаже старинного доходного дома.

Поглядев на мандат Иванова, дежурный милиционер сдвинул на затылок фуражку:

– Старичка, говорите, третьего дня задавили? Есть такое дело. Товарищ Федоров ведет, второй кабинет по коридору. Там скамеечки еще…

На скамеечках тихонько переговариваясь, сидели люди. Как видно, свидетели по разным делам. Все к разным следователям, а, может, и к одному, к этому самому Федорову, у следователей обычно не одно дело в производстве, а сразу несколько, бывает, и десятка полтора – два.

Люди как люди. Женщина средних лет в цветастом платке и широкой юбке, рабочие парни, седенький старичок в канотье и штучных довоенных брюках. Старичок скромно сидел в самом углу и рассматривал… альбом с марками!

– Валдис, ты иди, узнавай, – шепнул Иван Павлович. – А я пока здесь…

– Ну-у… как знаешь.

Иванов стукнул в дверь кабинета и, не дожидаясь ответа, вошел, плотно прикрыв за собой дверь. Доктор же присел рядом со старичком и улыбнулся:

– Вижу, марками интересуетесь?

– С семьдесят девятого года, молодой человек! – тряхнув редковатой бородкою, с гордостью отозвался старик.

– Ух ты! – Петров восхищенно присвистнул. – Это ж, получается, при Александре еще?

– Так и есть! При государе императоре Александре Освободителе!

– А сюда – по делу несчастного Николая Евграфыча вызвали?

– Так да, – старичок дернул бородкой. – Не знаю, зачем только? Я ведь само-то происшествие и не видел. Но, да, с Николаем Евграфычем знаком был. Ах, вот ведь – судьба! Автомобили эти… Гоняют, как угорелые – улицу не перейти! Все куда-то спешат, торопятся… Вот, в старые-то времена! Эх, да что там и говорить-то…

Иванов вышел из кабинета быстро. Весь из себя озабоченный, деловой…

– Валдис! – привстав, окликнул доктор. – Фотокарточку дай-ка сюда! Аристарх Юрьевич! Прошу, взгляните. Никто здесь вам не знаком?

– Хм… да нет, вроде бы… – старичок вытащил из кармана пенсне. – Хотя… Вот этот вот, с краю… Кажется, это Володя… Ну да, ну да – он! Тоже марками увлекается. Частенько в отдел заходил… Одни раз, знаете, с каким-то пареньком о марках разговорился. По виду – с типичным таким гаврошем! Ну, с беспризорником, да…