Текст книги "Наследник $$$ уровня VIII (СИ)"

Автор книги: Андрей Еслер

Соавторы: Сириус Дрейк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 10

Я забрал у Марии папку. Пальцы она разжала не сразу, и картон оказался тёплым и чуть влажным там, где она его держала.

– Сядь. – Я придвинул ей кресло Евы. – Начни с поставок.

Мария опустилась на край и заговорила деловым тоном, но голос всё равно срывался на окончаниях.

– Последний поставщик стекла прислал уведомление в обед. Отгрузку переносят на три недели «в связи с производственной необходимостью». По контроллерам питания трубку больше не берут. Партию с Сарды таможня отправила на углублённый досмотр, срок не называют. Я звонила дважды, во второй раз мне просто зачитали номер распоряжения.

– Сколько осталось на складе?

– До завтрашнего обеда. Потом линию придётся останавливать.

Я пролистал бумаги. Уведомление поставщика на бланке с тиснением, копия таможенного распоряжения с размашистой подписью, а под ними лист с гербом прокуратуры столичного округа.

«Гражданину Матео Варгасу, владельцу сетевого ресурса „Вида“. Предлагается явиться завтра к десяти часам для дачи пояснений в рамках проверки по обращениям граждан.»

Ни номера дела, ни статьи. Обращения граждан, удобная формулировка, за которой можно спрятать что угодно, от жалобы пенсионерки до заказа из очень высокого кабинета.

Катрин отошла от окна, прочитала через моё плечо и негромко выдохнула сквозь зубы.

– Завтра в десять. Быстро.

– Очень быстро, – согласился я.

Стекло и контроллеры ещё можно списать на Аурелио, «Иберком» давит на поставщиков не первый месяц и даже не скрывается. Но таможня уже не его уровень. Чтобы остановить частный груз под нейтральным флагом, нужен человек, который звонит в министерство. А прокурор, вызывающий за сутки владельца крупной сети без возбуждённого дела, сидит ещё выше.

Подобное я видел на Земле. Наш конкурент однажды слишком громко заговорил с людьми, с которыми громко не разговаривают, и за месяц к нему пришли пожарные, налоговая, санэпидемстанция и трудовая инспекция. В России это называли просто: пришли все сразу. Компанию никто не пытается убить одним ударом, потому что его можно отбить и потом гордо рассказывать об этом журналистам. Её топят в мелочах, каждая из которых не смертельна, но вместе они не оставляют времени ни на что другое.

Сейчас перед нами первые две такие мелочи, а значит, остальные уже в пути.

– Кто ещё знает про повестку? – обернулся я к Марии.

– Курьер оставил в приёмной, я сразу забрала. Матео пока не в курсе.

– Ему я скажу сам. И предупреди всех, сегодня никто не уходит домой.

– Всех?

– Программистов, модерацию, обе смены. Ночные часы оплачу втройне. Кому никак нельзя остаться, пусть подойдёт ко мне, отпущу. Остальных я прошу, так и передай.

Мария поднялась, на ходу доставая блокнот.

– А Матео?

– Матео ко мне. И найди Еву, пусть приезжает.

Когда она вышла, по карнизу застучали тяжёлые капли. Дождь, весь день лениво накрапывавший, наконец взялся за дело.

Катрин опустилась на подлокотник моего кресла.

– Что делать мне?

– Помнишь, как в армии разбирали вражеские операции? Не одну атаку, а всю кампанию целиком.

– Мы рисовали стрелки на карте, пока их не становилось слишком много.

– Вот этим и займёмся. Только вместо карты у нас будет Вида.

Захар явился через двадцать минут, в мокрой куртке поверх клетчатой рубашки, выслушал меня стоя и провёл ладонью по седому ёжику.

– На таможне у меня есть человек, служили вместе. Кто подписал распоряжение, узнаю. С прокуратурой хуже, там никого.

– Прокуратуру оставь Еве.

– Понял. Охрану на ночь удвою. Полон дом уставших и злых людей, для провокации лучше момента не найти.

Он ушёл, а я спустился к программистам.

Обычно к этому часу Рубен щёлкал выключателем у двери, и весь ряд ламп над серверной гас разом. Сегодня в зале было светло. Тео на коленях тянул под столом новый кабель, а Рубен вполголоса материл принтер, зажевавший бумагу.

Матео сидел в своём углу, и по его вскинутой голове я понял, что Мария до него всё-таки дошла.

– Пойдём наверх.

У себя я налил ему чаю и положил перед ним повестку. Матео прочитал её, и уши у него медленно налились пунцовым.

– Меня? Сеньор Виктор, я в жизни не разговаривал с прокурором.

– Я тоже. По крайней мере, в этой.

Шутка пролетела мимо. Чай в его кружке мелко дрожал.

– Что я ему скажу?

– Правду. Почти всю. – Я подвинул к нему блокнот. – Всё, что касается кода, серверов и модерации, ты знаешь лучше всех в этом здании. На такие вопросы отвечай подробно, можешь даже прочитать ему лекцию, прокуроры это любят.

– А если он спросит про деньги?

– Финансами и договорами занимается генеральный директор, то есть я. Так и говоришь: этот вопрос к генеральному директору, я готов предоставить его контакты.

– А если спросит почему?

– Потому что ты программист и терпеть не можешь бумаги. Это даже не ложь.

Он слабо улыбнулся.

– И ещё. «Не знаю» тоже ответ. Если путаешься, говори «не знаю» или «не помню». Начнёшь сочинять на ходу, он это почует.

Матео вывел в блокноте печатными буквами: «НЕ ЗНАЮ ТОЖЕ ОТВЕТ».

Я смотрел на его лохматую макушку. Легенду о мальчике-гении, который сам написал сеть и сам ею владеет, мы придумали, когда Виду никто не принимал всерьёз. Тогда она работала безотказно. Теперь против нас играют люди, которые проверяют каждую красивую историю на прочность, и начали они с самого тонкого места.

Каблуки Евы простучали по лестнице в начале девятого. Она вошла, стягивая зубами перчатку с левой руки, правую по привычке держала в кармане плаща.

– Ради праздника ты бы меня не звал. Рассказывай.

Я рассказал. Ева слушала, постукивая ногтем по подлокотнику.

– Прокуратура столичного округа, – протянула она. – Там сидит Окампо. Я несколько раз ходила к нему, когда судилась с Гильермо. Всегда он обещал разобраться и ничего не сделал, потому что в приёмной сидел адвокат дэ Мачадо. Он не злодей, просто флюгер. И раз он вызвал Матео, значит, где-то подул очень сильный ветер.

– Матео нужен адвокат.

– Очень хороший адвокат, и такой, кто не работает ни на кого из тех, кого мы обидели. А мы обидели почти всех. – Она раскрыла левой рукой записную книжку. – Есть один. Старый, вредный и дорогой. Вёл дела моего отца, и Гильермо так и не смог его перекупить. Правда, ему за семьдесят, он уже спит.

– Разбуди.

Ева усмехнулась.

– Вот за это я тебя и люблю.

Онорио Пастор приехал в половине одиннадцатого, сухой и сгорбленный, в старомодном пальто, с зонтом-тростью, и первым делом потребовал чаю, причём не из пакетика. Эстелла, оставшаяся вместе с детьми, заварила ему листового, и после чашки старик взялся за Матео.

Слушал он долго, задавал вопросы, от которых Матео краснел, и около полуночи повернулся ко мне.

– Мальчик честный. Прокурору с такими работать неудобно, но и врут честные люди хуже всех. А мальчику, насколько я понимаю, есть о чём умолчать.

Отвечать я не стал, и Пастор, похоже, другого и не ждал.

– Внутрь пустят только меня, вы ему по бумагам никто. В половине девятого буду здесь. Пусть мальчик поспит.

Матео, разумеется, так и не уснул.

* * *

К часу ночи фабрика гудела не хуже, чем днём.

Старшая смены модерации, полноватая женщина в очках в толстой оправе, поделила своих девочек надвое: одни разбирали текущие жалобы, другие поднимали архив за месяц. Объявления о продаже, жалобы на мошенничество, блокировки, споры из-за фотографий.

Лунтик сидел у серверной за шкафом с документацией, и рядом с его мониторами остывала нетронутая тарелка с бутербродами с сыром.

– Игнасио, что у тебя?

– Жалобы на объявления о продаже выросли в четыре раза за три недели, – произнёс он, не оборачиваясь. – А сами объявления только в полтора. И жалобы приходят волнами. Каждый раз по триста-пятьсот за сорок минут. Люди так не жалуются.

В аккуратных пиках на экране было что-то знакомое. Так выглядит работа, которую кто-то оплатил.

– А аккаунты?

– Зарегистрированы три-пять месяцев назад. Ничего не пишут. Просыпаются в девять вечера, жалуются и засыпают. Я могу их заблокировать.

– Не надо. Сохрани всё.

– Это мусор.

– Это чья-то зарплата, Игнасио. И однажды я захочу узнать, чья.

Лунтик подумал и молча застучал по клавишам.

К трём часам вернулся Захар. Его человек с таможни говорить по телефону отказался и вытащил его в ночное кафе у причалов. Распоряжение о досмотре подписал заместитель начальника управления, вчера вечером, когда судно ещё не дошло до порта.

– Он знал, что везут, – подытожил Захар. – Звонили, по его словам, из министерства. Кто именно, не знает.

Я внёс это в блокнот под строчкой про жалобы. Список рос, и мне всё сильнее казалось, что мы рисуем стрелки на карте, которую противник давно разметил.

Катрин сидела на подоконнике с кружкой и заглядывала в мои записи.

– Почерк у тебя испортился. К утру разбирать будет некому.

– К утру разбирать будет некогда.

Она хмыкнула и долила мне кофе. Он был горький и почти остывший, но я выпил.

Под утро дождь стих, и кипарисы у ворот стояли чёрные и мокрые. В модерации одна из девушек уснула на клавиатуре и проснулась с отпечатком клавиш на щеке. Эстелла поставила тесто, и к шести по коридорам потянуло горячим хлебом.

Я подвёл черту. Жалобы по расписанию, таможня по звонку, поставщики, прокуратура. По отдельности всё объяснимо, а вместе складывается в рисунок, на который ушло очень много ресурсов.

Первый курьер приехал в девять пятнадцать и оставил на ресепшене картонную коробку, перевязанную бечёвкой.

Мария вынимала конверты по одному и раскладывала веером. Жёлтые, с печатями районных судов Фаворы, Севильи, Корсы, двух городков на западе и какого-то посёлка в предгорьях.

– Тридцать семь исков за одно утро, сеньор.

Фотограф из Севильи требовал сорок тысяч песо за снимок собора, который выложила в ленту пенсионерка. Аптекарь из Корсы обвинял Виду в клевете из-за отзыва, где его назвали грубияном, и требовал раскрыть данные автора. Женщина с запада нашла свои фотографии на чужой странице и требовала компенсации, хотя модерация удалила ту страницу два месяца назад. Покупатель чудодейственного фильтра для воды, не получив товар, считал виноватой сеть, разместившую мошенническую рекламу. Заблокированный за спам пользователь требовал восстановить аккаунт и возместить упущенную выгоду.

Дальше я читал быстрее. Суммы смешные, все вместе не набирали и пары миллионов, и ни один иск не мог всерьёз навредить Виде. В этом и был смысл.

– Сколько у нас юристов?

– Двое, на договорах, – ответила Мария. – Явка обязательна по каждому делу, первые заседания через две недели, в трёх городах в один день.

Один большой иск можно выиграть: нанимаешь лучших адвокатов, готовишься, побеждаешь, и журналисты пишут, как молодая компания отбилась от сильного противника. Тридцать семь мелких выиграть тоже можно, только для этого надо тридцать семь раз приехать и объяснить судье, почему сеть не отвечает за пенсионерку с собором. А пока ты ездишь, приходит следующая коробка.

– Сегодня будет ещё, – заметил я. – Тридцать семь звучит неубедительно. Им нужно, чтобы газеты могли написать «больше сотни».

– Я найду фирмы в разных городах, – кивнула Мария. – По фиксированной ставке за дело.

– И покажи образцы Пастору.

Ева вошла, когда Мария была уже у двери, и присела на край моего стола, сдвинув веер конвертов.

– Плохие новости, босс. Четыре крупных рекламодателя приостанавливают размещение: сеть бытовой техники, пивоварня, страховая и напитки, которая месяц назад сама упрашивала поднять её баннер повыше. Пересмотр стратегии, внутренний аудит, сезонное сокращение. Пивоварня заявила, что осенью люди меньше пьют пиво.

– А на самом деле?

– Честно со мной поговорил только знакомый из страховой. Им позвонили и объяснили, что связываться сейчас с Видой неразумно, а лицензию страховым компаниям продлевают ежегодно.

Почти треть рекламной выручки. Неприятно, но пока не смертельно.

– И ещё вот. – Ева положила передо мной письмо. – Из банка, через который идут платежи за игры и рекламу.

Банк вежливо сообщал, что в связи с ростом объёма операций и поступившими сигналами все входящие платежи Виды будут проходить дополнительную проверку и зачисляться на резервный счёт. Срок проверки до тридцати рабочих дней, с возможностью продления.

Потерю рекламодателей компания переживёт, а задержку денег за игры вряд ли. Семьдесят процентов с каждой покупки мы раз в месяц отдаем разработчикам, и именно это держит их на платформе. Студенты, маленькие команды, ребята вроде Тино пришли к нам, потому что впервые в этой стране кто-то платит вовремя. Если деньги не придут, письма банка никто читать не станет. Решат, что Вида их кинула.

– Выплаты из своих потянем?

– Один раз точно, два, если ужмёмся. Ты ведь не собираешься им говорить?

– Нет. Платим как обычно.

– Мария будет в восторге. – Ева спрыгнула со стола. – Матео уехал с Пастором десять минут назад. Эстелла провожала их до машины и, по-моему, плакала.

* * *

Матео.

Прокуратура стояла на тесной улочке за ратушей и была серой как снаружи, так и внутри. В коридоре третьего этажа часы напротив перескакивали стрелкой с громким сухим щелчком.

Пастор дремал рядом, опершись на рукоять зонта.

– Сеньор Пастор, а если я скажу что-нибудь не то?

Старик приоткрыл один глаз.

– Тогда я наступлю вам на ногу под столом. Ботинки у меня мягкие.

Матео так и не понял, шутка это или нет, но на всякий случай поджал ноги.

Ровно в десять их вызвали. В тесном кабинете за столом сидел худой мужчина лет пятидесяти, в очках и в сером костюме, широковатом в плечах. На верхней папке перед ним крупно значилось: «ВИДА».

– Советник юстиции Карраско. Сеньор Варгас, сеньор…

– Пастор. Адвокат.

На лице советника что-то едва заметно дрогнуло, имя ему было знакомо.

Поначалу было не страшно. Карраско расспрашивал, как устроена сеть, где стоят серверы, как принимаются решения о блокировке, и с каждым ответом голос Матео становился твёрже. Это было его. Он рассказал про систему жалоб и про фильтры, которые писал ночами ещё в Корсе, и даже подумал, что Виктор, наверное, ошибся.

Потом Карраско открыл вторую папку.

– За три месяца в протоколах столичной полиции сеть «Вида» упоминается двести четырнадцать раз. Мошенничество, кражи, сбыт краденого, наркотики. В ста восьмидесяти случаях у задержанных изъяты «Вифоны» с перепиской в вашей сети. Почему преступники выбирают вас, а не «Семвик»?

– Потому что у нас удобнее, – вырвалось у Матео.

Под столом на его ботинок аккуратно опустился мягкий носок.

– Мой клиент имеет в виду, что сеть удобна для всех трёх миллионов пользователей, – невозмутимо вмешался Пастор. – Преступники пользуются и автомобилями, и почтой. Владельцев почтовой службы, насколько я знаю, на беседу пока не вызывали.

Карраско поджал губы, но записал.

– Вы передаёте переписку полиции?

– По законному запросу всегда, – ответил Матео. Это они с Виктором проговаривали.

– А сами сообщаете о подозрительной активности?

– Мы блокируем мошенников каждый день…

– Блокируете, но не сообщаете. – Карраско перевернул страницу. – Кто подписывает договоры с рекламодателями?

– Генеральный директор. Сеньор дэ Фуэго.

– А вы?

На вопрос «а вы?» ответить «не знаю» было нельзя.

– Я пишу код, – выдавил Матео.

– Вы владелец сети, сеньор Варгас. Так написано в каждой газете. И при этом не знаете, сколько зарабатывает ваша компания и куда уходят её деньги?

– Этот вопрос к генеральному директору. Я готов предоставить его контакты.

Карраско долго рассматривал его поверх очков. У Матео горели уши, а по спине под рубашкой ползла холодная капля.

– Странная у вас компания. Владелец не знает, сколько у него денег, а директор решает за него всё. Очень удобно.

– Многие молодые гении не любят цифры, – мягко заметил Пастор. – Это не преступление.

– Нет. – Карраско выровнял папку по краю стола. – Пока.

Ещё сорок минут советник спрашивал про политическую рекламу, удалённые сообщения и о том, как часто сеньор Варгас видится с сеньором дэ Фуэго. Матео отвечал всё короче и дважды ответил «не помню».

На улице снова лило. Пастор раскрыл зонт над обоими, хотя Матео был выше его на голову.

– Я всё испортил.

– Вы продержались час перед человеком, который рассчитывал управиться за пятнадцать минут, – сухо возразил старик. – Для первого раза неплохо. Для второго этого будет мало.

– Для второго?

Пастор не ответил и прибавил шагу.

* * *

Матео вернулся бледным, молча помотал головой Эстелле и заперся в серверной. Пастор пересказал мне беседу почти дословно.

– Они ищут не преступление, сеньор дэ Фуэго, а трещину между вами и мальчиком. И нашли. Теперь будут расширять. – Он поднялся, опираясь на зонт. – Подумайте, как вы будете выглядеть, когда её увидят все.

После обеда приехал курьер из парламента с толстым конвертом под сургучом. Комиссия по связи и информационной политике приглашала владельца сети Матео Варгаса и генерального директора Виктора дэ Фуэго на открытые слушания. Тема была выделена жирным:

«О причинах превращения сети „Вида“ в площадку для мошенников, преступных групп и экстремистских материалов».

Ниже шёл список вопросов, и на предпоследнем я задержался:

«Используется ли алгоритм ленты сети „Вида“ для продвижения материалов, связанных с отдельными кандидатами на пост президента, и проводились ли подобные действия по договорённости с избирательными штабами».

Матео перед телекамерами и залом людей, которые спрашивают куда лучше Карраско. А рядом я, связанный с дэ Гарро так прочно, что об этом знает каждый читатель газет.

– Это ведь не про мошенников, – негромко произнесла Катрин у меня за спиной.

– Не только про них.

Вечером позвонил Дорадо.

– Вы видели «Эвенто»? Третья полоса, «Чей голос у Виды?». Ваша сеть якобы продвигает сенатора и прячет его соперников. Доказательств никаких, только анонимные «бывшие сотрудники» и график неизвестно по какой оси. К вечеру повторят по телевизору, а завтра нас спросят, сколько мы вам заплатили.

– Вы мне ничего не платили.

– Я знаю. А избиратель запомнит заголовок.

– Тогда ещё новость, Андре. Комиссия по связи вызывает нас на слушания, и об этом там тоже спросят.

На том конце долго молчали.

– Себастьян должен узнать сегодня же.

– Передайте, что я ничего не скрываю. Алгоритм ленты продвигает только котиков и чужие свадьбы.

– Боюсь, на слушаниях эта шутка не сработает.

– Знаю, – согласился я. – Но пусть лучше он узнает от меня.

Кто-то превратил мою связь с сенатором в улику. Удобный ход: бьёшь по Виде и заодно задеваешь дэ Гарро, а если повезёт, он сам отпрыгнет в сторону. Пресс-релиз о дистанцировании у Андре наверняка снова лежит наготове, и во второй раз убедить Себастьяна убрать его в ящик будет куда сложнее.

* * *

Следующее утро началось с рекламы, только не нашей.

– Три крупнейших владельца щитов в Фаворе не продлевают договоры по Вифону, – доложила Мария. – Мост, площадь у вокзала, въезд в деловой квартал. Я предлагала плюс сорок процентов, отказали все.

Наш щит на мосту я помнил: тёмно-синий Вифон на всю ширину пролёта. Многие купили телефон после того, как каждый день видели его из трамвая.

– Кто займёт места?

– Не ответили. Но у делового квартала рядом с нашим уже висит белое полотно без логотипа. Силуэт телефона, который закрывается, и дата.

Аурелио выходит на рынок и заранее расчистил себе лучшие места в столице.

– Ищи другие площадки. Мелких владельцев, остановки, борта автобусов. И перенеси часть бюджета в Виду.

Мария записала, хотя и ей было ясно, что без мостов и вокзалов нас станут видеть хуже, а Аурелио целится как раз в тех, кто ещё не выбрал телефон.

Следом постучала старшая смены модерации с распоряжением министерства связи. Отныне Вида как ресурс с аудиторией свыше миллиона пользователей обязана еженедельно сдавать отчёт: случаи мошенничества, удалённые материалы с причинами, политическая реклама, жалобы и сроки их рассмотрения. На бумаге, за подписью директора и главного бухгалтера. Форма занимала двенадцать страниц мелким шрифтом.

– У нас несколько тысяч жалоб в день, – тихо проговорила старшая смены. – Мы их разбираем, но не записываем каждую в журнал. Начнём записывать, разбирать будет некому.

«Семвик» больше нас, значит, такие отчёты обязан сдавать и он. Только «Семвик» теперь принадлежит Тайрону, и чиновник вряд ли станет вчитываться в бумаги старшего дэ Фуэго. А у младшего прочтут каждую строчку и найдут ошибку, после которой у комиссии появится ещё один пункт.

– Наберите отдельную группу под отчёты, – распорядился я. – Студентов, временных, кого угодно, лишь бы аккуратно заполняли таблицы.

К полудню приехала налоговая. Две женщины в одинаковых тёмно-синих костюмах и молодой Эрик с тяжёлым портфелем предъявили Марии предписание о выездной проверке.

– Сколько это займёт? – уточнила Мария.

– Сколько потребуется, – дежурно улыбнулась старшая. – Обычно два-три месяца.

Их разместили в бывшей кладовой на втором этаже.

Нарушений у нас нет, Ева и Мария вычистили бухгалтерию ещё вначале. Но нарушения никому и не нужны. Нужно, чтобы несколько месяцев мои люди искали бумаги и объясняли, почему платёж прошёл в среду, а не во вторник. На Земле я знал компанию, которую налоговая проверяла четыре года подряд. Штрафов не нашли, зато за эти годы её обогнали все, кто раньше смотрел ей в спину.

Трудовая инспекция пришла в три. Двое в прорезиненных плащах, один за шестьдесят, другой едва за тридцать. Старший отправился осматривать помещения, младший попросил отдел кадров.

Отдела кадров у нас не было, была Мария и шкаф с личными делами.

Старший инспектор постоял у лесов в старом крыле, послушал, как свистит сквозняк в рассохшейся раме дальнего крыла, и что-то записал. В зале программистов он остановился над Тео, сидевшим на полу среди кабелей.

– Кабель на пути движения людей. Без защитного короба.

– Я его как раз прокладываю, – растерянно моргнул Тео.

– Вижу. А пожарный выход где?

Пожарный выход оказался за шкафом, которым отгородил себя Лунтик. Инспектор заглянул туда, обнаружил запертую дверь и Лунтика, взиравшего на него с ужасом, и перевернул страницу.

Младший тем временем выяснил, что модерация почти вся работает по временным договорам, студенты на практике числятся за университетом, и никто не может сразу сказать, кто им платит.

– Учёт рабочего времени ведётся? – поинтересовался он.

– Через пропускную систему, – ответила Мария.

– Отлично. Покажите журнал за две недели.

Я знал, что он там найдёт. Позавчерашний вечер, почти сотня отметок о входе и ни одной о выходе до следующего полудня.

Захар принёс журнал сам, потому что за отказ предоставить документы полагался отдельный штраф.

Младший инспектор провёл пальцем по столбцу отметок и молча придвинул к себе планшет.

* * *

На утро «Эвенто» вышло с моим лицом на первой полосе.

Снимок был старый, ещё из Корсы, где я щурился на солнце и выглядел сытым бездельником. Под ним тянулся заголовок о сети, которая знает о вас всё. Сама статья занимала разворот и обходилась без единого прямого обвинения. Анонимный «специалист по связи» рассуждал, что технически ничто не мешает владельцам сети читать личную переписку. Анонимная мать рассказывала, что сын перестал разговаривать с ней за ужином. Анонимный следователь сожалел, что преступники всё чаще договариваются в сообщениях, до которых полиции не добраться.

К обеду Мария принесла ещё шесть газет. Две столичные и четыре провинциальные, и в каждой статья про Виду. Формулировки разные, порядок абзацев тоже, но анонимный специалист и анонимная мать гуляли из одной в другую почти дословно.

– «Вестник запада», «Утренняя Севилья», «Голос Корсы», – перечисляла она, раскладывая их по столу. – Все так или иначе печатаются в типографиях дэ Эспарсы или живут на его рекламе. Две столичные ему принадлежат напрямую, только вывески другие.

– А телевидение?

– Вчера вечером два канала, сегодня утром ещё один. Ток-шоу, где три эксперта спорили, можно ли считать Виду угрозой национальной безопасности. Сошлись на том, что можно.

Я сложил «Голос Корсы» пополам.

Бенхамин дэ Эспарса работает обстоятельно. Один громкий материал легко опровергнуть, а когда одно и то же печатают семь газет и говорят три канала, у человека складывается впечатление, что об этом пишут все. Он читает про Виду в утренней газете, слышит то же по радио в машине, вечером видит по телевизору и к ночи уверен, что знал это всегда.

На Земле подобное называли информационной кампанией и заказывали через агентства. Здесь такое не нужно, достаточно владеть половиной типографий страны.

Слухи быстро распространялись.

Первой забеспокоилась модерация, и старшая смены поднялась ко мне с распечаткой обращений в поддержку, и обычная её невозмутимость дала трещину.

– Сеньор дэ Фуэго, за сегодня больше девяти тысяч писем. Обычно мы получаем шестьсот.

– О чём?

– Почти все об одном. – Она протянула лист. – Правда ли, что Вида читает личные сообщения. Правда ли, что продаёт данные рекламодателям. Правда ли, что передаёт переписку полиции без всякого запроса. Некоторые просто удаляют аккаунты и пишут напоследок, что мы предатели.

– Сколько удалили?

– Около четырёх тысяч. – Она поправила очки. – Это немного, я понимаю. Но вчера было двести.

Четыре тысячи из трёх с лишним миллионов, капля. Только капли обычно падают перед ливнем.

Я собрал программистов в зале. Паскаль предложил сразу выпустить опровержение, и спорить с ним не стали, потому что звучало разумно. Матео написал короткий текст: Вида не читает личные сообщения, не продает данные и передает сведения полиции только по законному запросу. Паскаль выложил его в официальном сообществе.

К вечеру под опровержением было восемьдесят тысяч комментариев.

Я листал их, и кофе остывал в кружке. «Если бы не читали, не стали бы оправдываться». «Значит, правда». «А как вы узнали, что про вас пишут, если не читаете?» Последний вопрос набрал больше всего отметок, и я, честно говоря, оценил его остроумие.

Слух живёт, пока о нём говорят, а опровержение тоже разговор. Мы дали людям ещё один повод его обсудить, и тысячи человек, которые вчера ничего не слышали, сегодня узнали о слухе из нашего же сообщения. В прошлой жизни на этом погорела не одна компания, и я, кажется, должен был помнить это лучше.

Катрин, жевавшая тост у окна, заглянула мне через плечо.

– Может, удалить?

– Будет ещё хуже. Скажут, что мы прячем следы.

– А если не отвечать вообще?

– Скажут, что нам нечего ответить.

Она хмыкнула и отломила мне половину тоста. Хлеб был тёплый, с хрустящей коркой, и пах маслом, и на несколько секунд это показалось мне важнее всех комментариев.

Вскоре к слухам добавились родители.

Началось с колонки в «Эвенто», подписанной директором столичной гимназии. Директор писал, что ученики приходят на уроки невыспавшимися, на переменах уткнувшись в экраны, а в классе пересылают друг другу сообщения прямо под партой. Он не называл Виду ни разу, ему и не требовалось, потому что половина страны и так знала, о каком приложении речь.

Следом родительский комитет той же гимназии потребовал запретить телефоны в школах. То же самое потребовали в Севилье и на западе. Министерство образования пообещало «изучить вопрос».

А газеты нашли детей.

Мальчик из провинции, который просиживал в играх ночи напролёт и завалил экзамены. Подросток, потративший на внутриигровые покупки деньги, отложенные семьёй на ремонт крыши. Каждая история сопровождалась снимком: мать на кухне, отец у сломанного забора, пустая детская комната с выключенным телефоном на кровати.

Ева читала вслух.

– «Мой сын раньше помогал мне в лавке, а теперь только смотрит в эту коробку». Я знаю эту лавку, она через два квартала от фабрики.

– Ты можешь это доказать?

– Могу. – Ева опустила газету. – Только кого это будет интересовать?

Ева права, и интересовать это не будет никого. Опровержение про лавочника прочитают триста человек, а слёзы его жены видела вся страна.

Хуже другое: не все эти истории выдуманы. Где-то действительно есть мальчик, который не спит ночами из-за игр, и мать, которая не знает, что с этим делать. На Земле я видел, как это выглядит, и знаю, что корпорации годами притворялись, что их это не касается. Здесь игры появились совсем недавно, и никто ещё не успел придумать для родителей ни ограничений по времени, ни настроек для детей.

Я записал это в блокнот отдельной строчкой и обвёл.

Захар принёс полицейскую хронику.

Где он её достал, я спрашивать не стал. Сводки столичного управления за последние две недели, отпечатанные на серой бумаге, с синими штампами и подчеркиваниями от руки.

– Читайте с карандашом, – посоветовал он. – Я пометил.

Пометок набралось на несколько страниц. Наркоторговцы в Буэнависте договаривались о закладках через личные сообщения. Две уличные банды с разных берегов реки назначали друг другу встречи в Виде. Сутенёр из порта держал страницу с фотографиями девушек и ценами, замаскированную под салон массажа. Мошенники продавали несуществующие билеты на концерты, собирали предоплату за аренду квартир, которых не было, и просили у пенсионеров денег от имени внуков.

– Это правда? – Я поднял глаза на Захара.

– По большей части да. – Он сел напротив. – Преступники всегда идут туда, где удобнее. Раньше договаривались в барах и по телефонам-автоматам. Теперь у них есть Вида.

– И модерация этого не видит.

– Модерация видит то, на что жалуются. Личные сообщения она не читает, вы сами так решили. – Захар пожал плечами. – Сейчас за это решение вас ругают, а не будь его, ругали бы за слежку.

Страницу сутенёра модерация удалила ещё на прошлой неделе, по жалобе. Две трети мошеннических объявлений тоже. Но в сводке этого не было, а газетам и подавно было всё равно. Для прессы такие сводки подарок: живые преступники, настоящие протоколы и название сети в каждом втором абзаце.

Я вспомнил, как в прошлой жизни одного основателя мессенджера вызывали в суд из-за того, чем пользовались преступники. Он мог бы спорить о технических подробностях хоть неделю, но судили его не за технику, а за то, что его продукт оказался удобен не тем людям.

Потом вышла новость, что погиб мальчик.

Ему было шестнадцать, он жил в Буэнависте, в трёх кварталах от фабрики, учился в школе на набережной и подрабатывал на рынке грузчиком. В Виде ему написал незнакомый парень постарше и предложил заработок: отнести пакет с одного адреса на другой, двести песо за ходку. Мальчик носил три недели. На четвёртой его встретили люди из другой банды, которые считали эту улицу своей.

Его нашли под мостом на рассвете.

– Полиция уже связалась с нами, – произнесла Мария. – Просят сохранить переписку. Запрос оформлен, я проверила.

– Отдайте всё, что нужно. Сразу.

– Уже. Матео сам выгрузил. – Мария помолчала.

Я смотрел на мокрое окно.