Текст книги "Наследник $$$ уровня VIII (СИ)"
Автор книги: Андрей Еслер
Соавторы: Сириус Дрейк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Глава 15
Проснулся я оттого, что затекла шея.
Диван в кабинете покупали для посетителей, а не для ночёвки, и за три часа сна жёсткий подлокотник успел отпечататься у меня на затылке. На часах было начало седьмого. Дождь за ночь выдохся, и с жестяного козырька над крыльцом срывались только редкие тяжёлые капли. Аэростат над Эмеральд-Тауэр висел на прежнем месте, огни на тросе бледнели в сером рассвете.
Была суббота, вторые сутки после Галереи.
Тянуло пищей, хлебом, в этой стране он всему голова почище России. Эстелла вовсю готовила, домой она так и не уехала. Я сразу пошёл в отдел разработки. Матео спал прямо за столом, щекой на сложенных руках, а на мониторе перед ним медленно ползли строки журнала нагрузки. Паскаль сидел в наушниках и держал кружку обеими ладонями, как держат что-то последнее тёплое в доме. Меня он заметил, поднял два больших пальца: всё работает.
Страница помощи за ночь не опустела. Люди продолжали находить своих: кто в военном госпитале, кто у родственников за городом, кто просто с разряженным телефоном в чужой квартире. Кнопку «Я в безопасности» нажали уже больше трёхсот сорока тысяч раз. Старшая смены модерации ушла спать в четыре и вернулась в шесть. Девочки сменялись по двое, и ни одна не ушла домой.
Под записями о пропавших люди писали слова благодарности. Неловко, коротко, иногда с ошибками, но писали.
А ниже, под благодарностями, понемногу поднималось другое течение.
Сначала единичные вопросы, потом всё больше. Через что договаривались те, кто заложил бомбу? Почему преступники выбирают именно Виду? Почему именно в эту неделю, когда о ней пишут все газеты? Кто-то выложил снимок первой полосы «Эвенто» недельной давности, где рядом стояли слова «рассадник» и «Вида», и подписал одно слово: «Совпадение?». Под снимком собралось четыре тысячи отметок.
Около семи по ленте пошла короткая запись без автора и источника: «Мой знакомый в полиции говорит, что исполнители переписывались в Виде. Разносите, пока не удалили». Модерация удалила её через двенадцать минут. К этому времени её успели переписать своими словами почти триста раз, и каждая копия уже жила сама по себе.
Я листал и чувствовал, как на затылке, рядом со следом от подлокотника, поднимаются волосы.
Пятёрка с Гранатовой хорошо поработала. Неделями газеты аккуратно, по капле, приучали людей к мысли, что всё зло этого города лежит у него в кармане. Ни одного прямого обвинения, только протоколы, анонимные матери, эксперты и полицейская хроника. Люди терпели, читали и откладывали в память. Теперь у них появились четырнадцать погибших, и память сложила два и два сама, без чьей-либо помощи.
Арест четверых ничего не менял. Обвинения им не предъявили, полиция молчала, а в ленте уже гуляла версия, что корпоратов взяли для отвода глаз, потому что настоящих виновных искать неудобно. Кто-то шёл дальше и писал, что дэ Фуэго слишком быстро открыл свою страницу помощи. Слишком быстро, а значит, знал заранее.
На Земле я видел, как работает такая логика. Опровергнуть её нельзя, потому что она не опирается на факты. Она опирается на страх, а у страха глаза велики.
Мария принесла утренние газеты в половине восьмого, вместе с кофе.
– «Эвенто» вышло, – сообщила она с таким видом, словно сообщала о покойнике, который встал и пошёл.
Я развернул. На первой полосе стоял снимок четверых с поднятыми руками у дома на Гранатовой. Заметка о задержании занимала половину колонки и была написана так осторожно, что из неё нельзя было понять даже, кого задержали. А на четвёртой полосе, на своём законном месте, вышла еженедельная полицейская хроника. Подготовили её, судя по всему, ещё в четверг, и никто в редакции не решился выдернуть её из набора без хозяина. Статистика задержаний, комментарий следователя, два случая из протоколов и скромная строчка о том, через какую сеть договаривались задержанные.
Владелец газеты провёл ночь в камере, а газета продолжала выполнять его последний заказ.
– У ворот люди, – добавил Захар, появившись в дверях без стука. – Человек пятнадцать с картонками, мол «Закройте Виду». В основном женщины. Стоят тихо, никого не трогают.
– Пусть стоят. Охране близко не подходить, вынести кофе.
Захар чуть поднял бровь.
– Кофе?
– Им холодно и страшно, а мы здесь сидим в тепле. Вынести кофе.
Он кивнул и ушёл. Через десять минут из окна было видно, как двое ветеранов несут к воротам термосы и стопку бумажных стаканчиков. Одна из женщин стаканчик взяла, остальные отвернулись.
Оправдываться я не собирался. Вчера я уже объяснил себе, что оправдывающийся всегда выглядит виноватым, и сегодня ничего не изменилось. Страница помощи работала, списки сверялись, фонд Карлы собирал деньги. Оставалось делать своё и ждать, пока у людей хватит сил отделить горе от злости.
Сил этих, как выяснилось, ждать не пришлось.
Мария влетела в кабинет в начале двенадцатого, и по её лицу я понял, что случилось что-то большое, ещё до того, как она открыла рот.
– Включите телевизор. Любой канал.
Телевизор в кабинете был, но я им почти не пользовался. Пульт нашёлся под стопкой исков. Экран мигнул, и я увидел студию новостей, только без привычной заставки и бегущей строки. Ведущий сидел за столом, сцепив пальцы, и молчал. В углу кадра горела надпись «Специальный выпуск».
Потом картинка сменилась.
Снимали сверху, из-под потолка, чуть наискосок. Чёрно-белая, зернистая запись, какие делают камеры наблюдения в банках. Комната с тёмными панелями, камин, длинный стол, кресла. В нижнем углу стояли дата и время. Звук был глуховатым, с треском поленьев, но каждое слово разбиралось отчётливо.
За столом сидели четверо.
Ольмо узнавался сразу, по манере держать бокал. Эспарса с газетой на коленях. Марио дэ Баргас с сигарой. Аурелио дэ Сепеда, папка и карандаш параллельно краю.
– Родригез наш ручной пёс, – произнёс с экрана Марио, выпуская дым к потолку. – Только лает он невпопад. Ему бы поменьше рассказывать про верфи и побольше делать, что сказано.
Запись оборвалась на полуслове и тут же сменилась другой, с другой датой в углу. Ольмо загибал пальцы, перечисляя:
– Минимальная оплата, проверки, налоги на землю, открытые тендеры. Если дэ Гарро победит, через два года половина из нас будет продавать активы.
Снова склейка. Свет в комнате другой, шторы задёрнуты.
– Нам просто надо утопить мальца, и делу конец, – Эспарса говорил устало и буднично, как говорят о погоде.
– Силовой подход по-прежнему остаётся крайней мерой, – ответил Ольмо. – Я думаю, мы можем обойтись без убийства.
В кабинете стало очень тихо. Мария прижала ладонь ко рту.
Дальше фрагменты пошли один за другим, и каждый ложился рядом с тем, что я и так знал, как ложится недостающая деталь в собранный пазл. Марио хвастался, что таможня держала мои контейнеры «как миленькая», потому что он лично договаривался. Аурелио ровным голосом докладывал, что в Виде больше ста тысяч страниц, которые работают на него. Эспарса жаловался, что семь газет, три канала и ток-шоу каждый вечер ничего не дали, а мальчишке всё сходит с рук. Ольмо подводил итог: прокуратура, таможня, налоговая, трудовая инспекция, банк, парламентская комиссия.
В одном из фрагментов Эспарса, жуя миндаль, отчитывался об агентстве.
– Девочки своё дело знают. Сиделка из дома престарелых пишет отчёты каждую неделю, винная любительница тоже. Только третий, этот чудак в перчатках, нашу отшил. Сказал, что они принадлежат к разным видам.
Марио захохотал на записи. В кабинете не засмеялся никто.
Последний фрагмент был короче остальных. Дата в углу стояла четверговая. Ольмо смотрел в огонь.
– Пора играть жёстче. Святая Дева видит, мы этого не хотели.
– Теракт? – Аурелио поморщился.
– А какой вариант у нас ещё остался?
Никто на записи не ответил. Четверо просто кивнули, один за другим, и камера ещё несколько секунд показывала, как они молча сидят над бокалами. Потом экран погас.
В студии ведущий долго не мог заговорить. Камера держала его крупным планом, и было видно, как он сглатывает. Наконец он произнёс только одно:
– Запись датирована четвергом. Взрыв в Галерее произошёл в пятницу, в тринадцать сорок две.
После чего выпуск ушёл на заставку.
Я переключил канал. Там показывали то же самое, другой ведущий так же молчал над теми же кадрами. На третьем канале запись крутили по второму кругу, с субтитрами. На четвёртом её не было, зато шла студия с бледным экспертом, который пытался объяснить, что запись ещё нужно проверить, и сам себе не верил.
– Как? – Мария опустилась на край стула. – Откуда это?
– Не знаю.
Я действительно не знал.
Катрин поделилась информацией.
– В «Периодике» пакет лежал на столе у главного в шесть утра. Без отправителя, без записки. Кассета и распечатка. В «Мундо» такой же, и, говорят, в «Эвенто» тоже. Главный два часа звонил юристам, потом махнул рукой. Мы выходим спецвыпуском в два.
– «Эвенто» тоже напечатает?
– Уже печатает. У них в редакции понимают, что если промолчат, их сожгут вместе с типографией. – Она помолчала. – Вик, мне нужно туда. Здесь все с ума сошли.
– Езжай.
Я положил трубку и ещё раз прокрутил в голове увиденное.
Снимали сверху, из-под карниза, и снимали долго, вечер за вечером. Значит, кто-то поставил камеру очень давно и терпеливо ждал, пока на плёнку ляжет то, ради чего её ставили. Кто-то, кто знал эту комнату, знал, когда в ней собираются, и сумел дотянуться до проводки в чужом доме. На всех кадрах за столом сидели четверо, а в глубине, у окна, стояло отодвинутое пустое кресло, будто хозяин вышел позвонить и сейчас вернётся.
Пятое кресло. Мне пришло в голову одно имя, и я отложил его до лучших времён. Отец со вчерашнего дня так и не перезвонил.
Главное было в другом. Запись доказывала, что они этого хотели. Она не доказывала, что они это сделали. Четверо кивнули, а вопрос, кто займётся, так и повис над столом без ответа. Лунтик сказал бы, что цифры показывают «что», но не «кто». Только сейчас это уже не имело значения. Дымящийся пистолет снова лежал на столе.
Суд разберётся потом. Страна разобралась прямо сейчас.
Через час женщины у наших ворот ушли.
Захар доложил об этом без всякого выражения: сложили плакат, допили кофе и пошли к мосту. Одна вернулась, отдала охраннику пустой стаканчик и сказала, что им жаль. Охранник растерялся и ответил, что ему тоже.
Через мост в тот день шли многие.
К трём часам у башни «Иберкома» собралась толпа, которую полиция оценивала в четыре тысячи человек, а лента в Виде во все пятнадцать. Стеклянные двери в лобби, те самые, через которые я когда-то входил на переговоры с Маркосом Вильяром, разлетелись после первого же брошенного камня. Охрана успела опустить решётки на лестницах и заперлась на верхних этажах вместе с секретарями. Двадцать восьмой этаж, с видом на реку и старый собор, смотрел теперь вниз на людей, которые жгли синие флажки с логотипом.
У салона «Денто-Моторс» на проспекте выбили витрину. Новенькие машины из премиальной линейки так и стояли внутри на постаментах, усыпанные стеклом, и никто их не тронул. Люди пришли не грабить, им нужно было, чтобы их увидели. У офиса нефтяной компании Ольмо полиция выставила оцепление в три ряда и до вечера держала толпу на противоположной стороне улицы.
Газеты «Эвенто» жгли на площади перед Эмеральд-Тауэр.
Снимок появился в ленте около пяти, и к ночи его видела вся страна. Кто-то принёс первую пачку из ближайшего киоска, следом подтянулись остальные, и через полчаса посреди площади горел костёр из свежих тиражей. Пламя поднималось выше фонарей, по брусчатке разлетались обугленные листы, а над всем этим на фоне тёмного неба спокойно висел наш аэростат с синими буквами VIDA.
Такой рекламы я бы не купил ни за какие деньги. И не хотел бы, будь у меня выбор.
Урны в деловом квартале к вечеру забили нераспроданными тиражами. Киоски отказывались принимать «Эвенто», а те, кто всё-таки принял, складывали пачки под прилавок и делали вид, что не получали.
Пресс-релизы выходили один за другим, по одному в полчаса.
Биржа закрылась в пятницу сразу после взрыва и до понедельника не открывалась. Именно поэтому советы директоров собирались прямо в субботу, по телефону, из загородных домов и с яхт. Каждый понимал простую вещь: в понедельник утром рынок откроется, и к этому моменту у компании должно быть новое лицо, иначе от неё останется одно название.
Первым высказался совет «Иберкома». Короткое заявление на фирменном бланке: Аурелио дэ Сепеда отстранён от всех должностей до окончания расследования, семья дэ Сепеда уведомила совет о выходе из оперативного управления. Ещё через час подтянулся «Денто-Моторс». Совет исключил Марио дэ Баргаса из своего состава, но в том же заявлении, в последнем абзаце, мелким шрифтом значилось, что одно место за семьёй сохраняется и занимает его Энтони дэ Баргас. Лоснящийся генеральный директор, который когда-то обещал запомнить мои слова, удержался. Видимо, гордости у него оказалось всё-таки меньше, чем мозгов.
С Ольмо вышло проще и тише. Формально он никогда не принадлежал к семье, чьими активами управлял, и семья это быстро вспомнила. К вечеру появилось заявление: доверенности отозваны, сеньор Ольмо больше не представляет интересы дома ни в одной из компаний.
Тяжелее всего пришлось тем, у кого не было совета, которым можно прикрыться.
Компании, где акции разошлись по рынку, могли пожертвовать одним человеком и спасти остальное. А семейные дома так не умели. У них не было ни совета, ни акционеров, ни кресла, с которого можно торжественно снять главу и показать толпе пустое место. Были фамилия и всё, что к ней прилагалось. И теперь эта фамилия тонула вместе с человеком, который её носил.
Дом дэ Эспарса выпустил три заявления подряд. В первом семья выражала соболезнования. Во втором уверяла, что ни один её член не знал о встречах на Гранатовой. В третьем просила не путать газету с её владельцем. Ни одно не помогло. Около семи вечера редакция «Эвенто» в полном составе подала в отставку, типография отказалась печатать завтрашний номер, а последние рекламодатели отозвали заказы по телефону, даже не дожидаясь понедельника. В девять семья объявила, что газета прекращает выход.
Восемьдесят лет на рынке, семь дочерних изданий, три канала. Всё закончилось за один день, на площади, у костра.
Бенхамин дэ Эспарса, наверное, не поверил бы, если бы ему рассказали. Он умел считать, и считал всегда правильно. Только посчитать толпу у него не получилось.
Вида тем временем тонула.
Тонула в хорошем смысле, если такое слово вообще уместно в этот день. Сразу после первого показа записи регистрации пошли вверх так резко, что Рубен решил, что опять началась атака, и полез проверять фильтры. Атаки не было. Были живые люди, которые хотели что-то сказать и понимали, что сказать это можно только здесь.
К трём часам новых регистраций было триста тысяч. К шести перевалило за пятьсот. К полуночи счётчик показал полтора миллиона за сутки, и Вида разом стала сетью с девятью миллионами пользователей.
Газеты в этот день раскупали быстрее горячих пирожков. У них были эксклюзивы, связи, расшифровки, имена сотрудников и подробности о том, кто кому был должен и кто с кем ездил на охоту. Но читать и думать люди шли к нам. Под каждой новостью о записи вырастали десятки тысяч комментариев, к вечеру сотни. Кто-то плакал, кто-то требовал суда, кто-то вспоминал, как неделю назад писал под нашими записями, что Виду надо закрыть, и теперь извинялся.
Семвик в тот день тоже рос. Отцовская сеть ловила тех, кто не хотел заводить страницу у младшего дэ Фуэго, и таких набралось немало. Но разница в цифрах к вечеру стала неприличной.
Серверы гудели так, что Рубен перестал снимать наушники даже в коридоре.
– Ещё сутки так, и крайний шкаф расплавится, – доложил он мне в шестом часу без всяких эмоций. – Нужны три стойки. Лучше пять.
– Заказывай пять. Рафаэлю скажи, пусть едет с тобой на склад поставщика сам. В субботу никто ничего не отгрузит, если на складе не будет стоять человек с деньгами.
– Деньги?
– Мария выпишет.
Мария выписала. Мне показалось, что, подписывая платёжку, она мысленно прощалась с ещё одним куском кредита на землю, но спорить не стала. Не тот был день.
«Мы утонули в работе», это я, конечно, говорю громко. Утонул штат, а мне оставалось держать его голову над водой и не давать никому захлебнуться.
Модераторы падали от усталости. Две девочки из ночной смены уснули прямо за столами, одна так и не выпустила из руки мышку. Старшая смены ходила между ними в очках, сдвинутых на лоб, раздавала кофе и бутерброды Эстеллы и сама, кажется, держалась только на упрямстве. Количество жалоб выросло вчетверо, спама ещё больше. Ботов «Иберкома» в этот день не было. Видимо, людям, которые ими управляли, нашлось чем заняться. Зато вылезли свои, доморощенные: сборы «на пострадавших», «расшифровки» записи с выдуманными репликами, поддельные страницы погибших.
Лунтик в этот день работал так, как я его ещё не видел.
Он пересел из своего угла за шкафом поближе к модерации, впервые на моей памяти добровольно оказавшись в одной комнате с десятком людей, и писал фильтры прямо по ходу, по жалобам, которые девочки зачитывали ему вслух. Девочка читала жалобу, он минуту молча смотрел в монитор, что-то набирал, и через десять минут очередная волна мусора исчезала из ленты. К вечеру его алгоритмы разбирали больше половины жалоб без участия людей, а модераторам оставалось только сложное.
– Ложных срабатываний меньше двух процентов, – доложил он мне, протирая клавиатуру салфеткой. – Люди очень однообразны, когда злятся. Это удобно.
Старшая смены, услышав это, перекрестилась и пообещала поставить за него свечку. Лунтик серьёзно попросил её этого не делать, потому что это повышает риск пожара.
Программисты ходили бледные.
Запись видели все. Её крутили в столовой, на мониторах, в Вифонах, и фраза про сиделку из дома престарелых и винную любительницу дошла до каждого раньше, чем до них успел дойти Захар со своей папкой.
Захар всё равно собрал их у меня в кабинете, ближе к вечеру. Встал у стола и говорил коротко, по-военному, не глядя ни на кого конкретно.
Агентство при одной из столичных газет дэ Эспарсы. Девушек подбирали под каждого отдельно: чем увлекается, где бывает, что любит. Лаура жила по чужому адресу, номер был зарегистрирован на подставное лицо. Мирея устроилась в дом престарелых за неделю до того, как Паскаль её встретил, а настоящая сиделка Консуэло, которая «приболела», получила от неизвестного благотворителя оплаченный отпуск. Сегодня утром обе исчезли. Мирея не вышла на смену, Лаура не отвечает.
Рубен выслушал всё, не меняясь в лице. Только кивнул один раз, тяжело, как кивают, когда врач подтверждает диагноз, о котором и так догадывался.
– Я же говорил, – тихо произнёс он, ни к кому не обращаясь. – У таких, как я, не бывает.
Паскаль молчал дольше всех. Потом спросил одно:
– А бабушка?
Захар впервые за весь разговор посмотрел ему прямо в глаза.
– Консуэло выходит в понедельник. Я с ней говорил. Она ничего не знала.
– Мирея ей волосы заплетала, – произнёс Паскаль так, будто это было самое важное из всего сказанного. – Бабушка её запомнила. Она никого не запоминает, уже давно, а её запомнила.
Ответить на это было нечего, и никто не стал.
Матео сидел в углу и смотрел в пол. Когда Захар закончил, он поднял голову.
– А Майра?
Захар помедлил секунду и кивнул.
Матео улыбнулся, криво и устало, совсем не так, как улыбаются семнадцатилетние.
– Значит, я хотя бы бросил её первым.
Лунтик, которого никто не звал, но который пришёл, потому что дверь была открыта на сорок сантиметров, стоял у стены в своих перчатках и внимательно наблюдал за остальными.
– Статистически это было ожидаемо, – сообщил он наконец. – Трое из четырёх подверглись воздействию. Устоял один. Я.
– Потому что ты не человек, – буркнул Рубен.
– Именно, – согласился Лунтик без всякой обиды. – Я ей так и сказал.
Рубен посмотрел на него, потом на Паскаля, и вдруг хрюкнул. Паскаль прикрыл лицо ладонью, плечи у него затряслись. Через секунду смеялись уже все четверо, нервно, на грани, как смеются люди, которым двое суток не давали спать. Захар стоял и ждал, пока они отсмеются, и на его лице не дрогнул ни один мускул.
Я дал им выдохнуть.
– Отпусков сейчас не будет, – сказал я, когда стало тише. – Не потому, что я жадный, а потому, что вам сейчас нельзя сидеть дома одним. Работа лучше всего лечит дурные мысли, проверено. Всё, что вы рассказали этим девушкам, уже лежит в чужих отчётах, и я об этом знаю. Ни один из вас не будет за это наказан. Вас обманывали профессионалы, за деньги. Наказывать надо тех, кто платил, и, судя по сегодняшнему дню, их уже наказывают.
Рубен кивнул первым, за ним Паскаль. Уходили они молча, но плечи у них были уже не такие опущенные, как час назад.
Хавьер вернулся в седьмом часу.
Я услышал его раньше, чем увидел: по коридору шли тяжёлые знакомые шаги, а следом за ними частый стук каблуков и голос Марии, который на пределе вежливости перечислял, чего ему нельзя делать. Нельзя поднимать тяжёлое, нельзя бегать, нельзя драться, нельзя забывать таблетки, которые лежат в правом кармане, нет, в левом, она сама положила.
Хавьер вошёл в кабинет в чистой рубашке, застёгнутой до горла. Под рубашкой угадывалась повязка, двигался он чуть осторожнее обычного, и только по этому было видно, что совсем недавно его выносили из ангара с пробитым лёгким.
– Сеньор, – произнёс он и встал у окна, на своё место, будто никуда не уходил.
– Тебе ещё неделю лежать.
– Лежать я могу и здесь. Тут диван.
– Диван жёсткий.
– Я заметил по вашей осанке.
Мария за его спиной закатила глаза и поставила на мой стол бумажный пакет с лекарствами.
– Он сбежал, – пожаловалась она. – Увидел запись по телевизору, встал и пошёл одеваться. Я ему говорю, что швы, а он говорит, что сейчас все на работе.
– Сейчас все на работе, – подтвердил Хавьер.
Катрин застала эту сцену в дверях, уже в плаще, с сумкой через плечо и ключами в руке. В «Периодике» её ждал отдел, который за сутки не выдал ни строчки без её подписи. Цейтнот в этот день был не только у нас.
Она оглядела Хавьера, задержалась взглядом на воротнике рубашки, под которым пряталась повязка, и коротко кивнула ему, как кивают сменщику.
– Сдаю пост.
– Принял, – отозвался Хавьер.
Катрин подошла ко мне, поцеловала в губы, коротко и крепко, и уже на пороге обернулась.
– Не давай ему поднимать тяжёлое. И спи хоть иногда, Вик. Ты похож на «Эвенто».
– Это как?
– Похож на мертвеца, – она подмигнула и ушла.
К ночи дэ Гарро был на всех каналах сразу.
Выглядело это так, будто в стране остался один политик. Родригез сошёл с дистанции около восьми вечера, и вышло это некрасиво. Он попытался выйти к прессе на ступенях Капитолия, начал говорить о том, что не знал этих людей лично, и успел произнести три фразы, прежде чем толпа за оцеплением засвистела. Потом в него полетели помидоры. Один угодил в плечо безупречного серого пиджака, второй в трибуну, третий в оператора. Охрана увела кандидата обратно за двери, а через час его штаб разослал короткое заявление: в связи с обстоятельствами сеньор Родригез приостанавливает участие в выборах.
Сын корабела и швеи, человек из народа, который всего добился сам. Народ посмотрел запись, где его называли ручным псом, и решил, что ему виднее.
Себастьяну пришлось отдуваться за всех политиков страны.
Он появлялся в каждом выпуске новостей, и ни в одном из них не говорил о выборах. Призывал людей успокоиться и не громить чужие витрины, потому что за витринами работают такие же люди. Обещал, что виновные будут наказаны, все до одного, и в его исполнении это звучало не угрозой, а констатацией. Соболезновал семьям, называя погибших по именам, которые министерство передало ему первому. Сообщал, сколько партия перевела в фонд Карлы, сколько автобусов возят доноров, где открыт ещё один пункт помощи. Пластырь на сгибе руки он так и не снял, и я подозревал, что не снимет до самого голосования.
Президент на этом фоне выглядел человеком, который пришёл на пожар, когда огонь уже потушили. Каждое его распоряжение выходило вторым. Он объявлял траур, а дэ Гарро уже объявил минуту молчания на всех каналах. Он поручал министерству организовать помощь пострадавшим, а парламент уже выделил деньги из резервного фонда на утреннем экстренном заседании, которое созвал сенатор. Он обещал привлечь армию к охране общественного порядка, а полиция уже работала по плану, который штаб дэ Гарро согласовал с министром внутренних дел ещё накануне.
Штаб Себастьяна решал административные вопросы быстрее, чем администрация президента успевала их сформулировать. Я не исключал, что кое-где он ещё и придерживал исполнение чужих распоряжений, чтобы свои успели выйти первыми. Сенат у него в кармане, комиссии, распределяющие городские деньги, тоже. Дэ Гарро в политике был акулой, и сегодня вся страна увидела, как акула выглядит в воде, когда вокруг кровь.
Меня он ни разу не упомянул. Ни на одном канале, ни одним словом. И это было самое умное, что он мог сделать.
Я смотрел на него на экране кабинетного телевизора и думал о том, что моя «соразмерная услуга» с каждым часом становится дороже. Человек, который через неделю, скорее всего, станет президентом, будет просить совсем другие вещи, чем сенатор, которому нужны голоса.
Отцу я позвонил ещё раз в одиннадцатом часу. Длинные гудки, потом автоответчик. Я не стал ничего наговаривать.
Город за окном постепенно затихал. Сирены звучали реже, костёр на площади перед Эмеральд-Тауэр потушили, и над чёрным пятном на брусчатке по-прежнему висел аэростат. Огни на тросе ровно мигали в темноте, будто ничего не случилось. У ворот фабрики дежурили ветераны Захара, и ни одного человека с плакатом там больше не было.
Хавьер дремал на диване, сидя, сложив руки на груди. Я не стал его будить.
Биржа закрылась в пятницу, в тринадцать сорок семь, через пять минут после того, как в рамах задребезжали стёкла. Всё это случилось в конце недели, и теперь вся страна ждала понедельника.
В понедельник утром откроются торги, и выяснится, сколько на самом деле стоят «Иберком» без дэ Сепеды и «Денто-Моторс» без Марио. Сколько стоит нефтяная компания, у которой больше нет человека, тридцать лет знавшего, кому и что обещано. Сколько стоят типографии «Эвенто», которым больше нечего печатать. Цифры, которые ещё в четверг казались незыблемыми, за выходные превратились в догадки, а догадки в понедельник станут ценой.
И кто-то на этом очень хорошо заработает. Тот, у кого в понедельник утром окажутся свободные деньги и холодная голова.
Я точно знал одного старика, который всю жизнь стоял у компаний и в день рождения, и в день гибели. Наверняка он тоже сейчас не спал.
* * *
Дэ Гарро позвонил утром, в начале девятого.
Телефон пришлось искать на ощупь, под пиджаком. Голос у сенатора был свежим, будто он проспал всю ночь, хотя накануне я видел его в эфире почти до полуночи.
– Доброе утро, Виктор. Разбудил?
– Разбудили.
– Тогда извини. Приезжай ко мне, если можешь, прямо сейчас. Нерея заварила чай, а мне нужно кое-что тебе показать. Не по телефону.
Он отключился раньше, чем я успел спросить, что именно.
Хавьер уже стоял, застёгивая пиджак поверх повязки. Предлагать ему остаться я не стал. Это было бесполезно, и мы оба это знали.
Воскресная Фавора выглядела так, будто накануне по ней прошёл ураган, а потом кто-то наспех подмёл за ним самое заметное. Витрину «Денто-Моторс» на проспекте закрыли фанерными щитами, и на фанере уже успели что-то написать краской. У башни «Иберкома» дежурили два полицейских фургона. Площадь перед Эмеральд-Тауэр отмыли, но чёрное пятно на брусчатке от вчерашнего костра никуда не делось. Над ним, как ни в чём не бывало, висел аэростат.
Город молчал. Без машин, без уличных торговцев, без колоколов. Жители сидели по домам, смотрели новости и ждали понедельника.
Сад у особняка дэ Гарро стоял мокрый и голый, из трубы тянуло дымом. Нерея открыла сама, в домашнем свитере, и на этот раз не шутила.
– Он в кабинете, – она взяла у меня пальто. – Я принесу чай.
Себастьян сидел у камина. Рукава закатаны, очки сдвинуты на лоб, на сгибе локтя по-прежнему белел пластырь. Даже дома он его так и не снял. На низком столике перед креслами стоял раскрытый ноутбук, экраном к стене.
– Садись, Виктор.
Нерея поставила поднос: чайник, две чашки и блюдце с лимоном. Разлила, коснулась плеча мужа и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Себастьян дождался, пока стихнут её шаги в коридоре.
– Ты видел вчерашнюю запись.
– Вся страна видела.
– Вся страна видела то, что ей показали. – Он развернул ноутбук ко мне. – А это то, что ей не показали.
Та же комната, тот же угол съёмки из-под потолка, то же зерно. Камин, длинный стол, бокалы. Дата в углу стояла почти месячной давности.
За столом сидели пятеро.
Кресло у окна, которое во всех вчерашних фрагментах пустовало, было занято. Человек в нём сидел вполоборота к камину и крутил в пальцах чашку с кофе. Лица я сначала не разглядел, зерно съедало черты. Потом он поднял голову, и разглядывать стало незачем. Эту манеру держать подбородок я знал с первого дня в этом мире.
– Голосуем, – произнёс с экрана Ольмо. – Марио?
– За.
– Бенхамин?
– Обеими руками, и полосу уже держу.
– Аурелио, с тобой ясно. Тайрон?
Отец отставил чашку.
– Моё условие остаётся в силе. Виктор не пострадает, ни в одном протоколе не будет его имени, и ни одна история не выйдет на него самого.
– Мы бьём по сети, а не по человеку, – ответил Аурелио раньше, чем Ольмо успел открыть рот.
– Тогда возражений нет.
– Единогласно.
Себастьян протянул руку и нажал клавишу. Изображение дёрнулось, и пошла следующая запись. Дата в углу была ближе, свет в комнате другой. Окна открыты, за ними поздний вечер.
– Пора переходить к плану, – Ольмо держал бокал на подлокотнике.
– Как у нас с почвой для плана «Б»? – Марио стряхнул пепел.
– Почва готова, – Эспарса отложил салфетку. – Полицейская хроника выходит каждую неделю, протоколы с Вифонами идут исправно. Если случится что-то непоправимое и следы приведут в эту сеть, никто даже не удивится.
– Может, взрыв – это уже слишком, – Марио смотрел на тлеющий кончик сигары. – Газеты и мошенники одно дело, а то, о чём мы говорим, совсем другое.
– А если дэ Гарро победит? – Ольмо не повысил голоса. – Он не просто усложнит нам жизнь. Он её закончит.
– Кто вообще оплачивает его кампанию? – Эспарса перестал жевать.
– Иностранцы. Зарубежные нефтяные компании. У меня есть сведения, что деньги в его штаб идут от них через третьи руки.
Я поднял глаза от экрана.
