Текст книги "Наследник $$$ уровня VIII (СИ)"
Автор книги: Андрей Еслер
Соавторы: Сириус Дрейк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
Сенатор не удержался и рассмеялся. Негромко, но микрофон уловил каждый звук, и этого хватило, чтобы Родригез запнулся на последнем слове и сбился окончательно.
– Простите, – Себастьян поднял ладонь. – Простите, сеньор Родригез, это не над вами. Просто вы сейчас описали больного, который решил, что раз у здоровых людей ниже температура, то надо запретить градусники.
Он оперся о трибуну.
– Частные университеты показывают хороший результат не потому, что они платные. А потому, что государственные у нас плохие. Несколько недель назад заместитель министра образования ушёл из своего кабинета в наручниках, вместе с ректором Столичного университета. Стипендии студентам доходили наполовину. Деньги на компьютеры уходили в чужие карманы, а сами компьютеры покупались втридорога. Вот почему государственные университеты отстают. Не потому, что за учёбу там не платят, а потому, что за ними никто не следил. Если мы сделаем их платными, мы не поднимем нацию. Мы просто закроем двери перед теми, у кого нет денег, и назовём это реформой. Работать надо над тем, чтобы государственный университет стал хорошим, а не над тем, чтобы в него перестали попадать.
Аплодисменты зазвучали смелее.
Себастьян опустил взгляд на трибуну. Карточки лежали перед ним ровной стопкой, исписанные аккуратным почерком пресс-секретаря. Тезисы про МРОТ, про малый бизнес, про региональную политику. Всё правильное, выверенное, согласованное со штабом. Он подержал стопку в пальцах, а потом сложил пополам и отодвинул на край.
– Знаете, – проговорил он, и зал притих, – мы слишком часто говорим о том, как вырастить чемпионов. Как помочь лучшим стать ещё лучше, богатым стать ещё богаче, сильным обойти слабых. Строим полосу препятствий и потом торжественно чествуем тех, кто добежал до конца первым. А тех, кто упал на втором барьере, просто не замечаем. Мне кажется, работа государства в другом. Делать жизнь людей проще, а не сложнее. Поднимать общую температуру по больнице, а не хвастаться тем, что в отдельной палате у нас лежит здоровый.
Он помолчал, чувствуя, что зал ждёт продолжения.
– Если мы тянем вверх только верхний и средний уровень, разрыв с нижним растёт с каждым годом. Через десять лет одна половина страны будет жить в небоскрёбах на месте парков, а вторая будет смотреть на эти небоскрёбы из районов, где тридцать лет не латали дороги. Такую страну не удержать ни налогами, ни полицией. Подтягивать нужно тех, кто внизу. Потому, что иначе мы просто разорвёмся на две страны, которые перестанут понимать друг друга.
Родригез заерзал на стуле. Он больше не скрещивал руки, теперь его пальцы нервно барабанили по краю трибуны.
– Красиво, – выдавил он. – Очень красиво. Тогда, может, расскажете нам, что конкретно вы запланировали? Или кроме слов у вас ничего нет?
Дэ Гарро посмотрел на него почти с сочувствием.
– Говорить будут действия, сеньор Родригез. Словами ещё никто не наедался.
Он кивнул модератору, вежливо поблагодарил зал и сошёл со сцены, не дожидаясь, пока журналисты опомнятся. За спиной сразу поднялся гул, кто-то выкрикнул его имя. Защёлкали затворы, вспышки ударили в спину, но он не обернулся.
Дорадо догнал его в коридоре за сценой. Андре шёл быстро, прижимая к боку портфель, и лицо у него было одновременно бледным и красным пятнами, что случалось с ним только в минуты сильного волнения.
– Себастьян. – Он поймал его за локоть и понизил голос, хотя вокруг никого не было. – Это было совсем не по плану. Мы три дня готовили ответы. Ты хоть понимаешь, что завтра напишут?
– Понимаю. Родригез сам предложил поднять налоги корпорациям, которые его спонсируют. Понимаешь, Андре, он только что обосрался.
– И что ты сказал «действия»? – наконец нашёлся он. – Какие действия? У нас ничего не готово. Мы не можем обещать того, чего нет.
Себастьян остановился у окна в конце коридора. Внизу, во дворе Ассоциации, у машин уже толпились журналисты, а за оградой мокли под зонтами люди с самодельными плакатами, и на одном он разглядел собственное имя.
– Андре, сколько раз мы пытались выиграть эти выборы?
– Ты знаешь.
– Четыре срока. Четыре кампании, правильных, выверенных, согласованных. И каждый раз проигрывали. – Он повернулся к Дорадо. – Может, пришло время что-то поменять? Время экспериментов, Андре.
Дорадо помолчал, медленно выдохнул и опустил портфель на подоконник.
– Хорошо. Допустим. – Он потёр лоб. – Так что мы будем делать?
Себастьян вынул из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист, на котором вчера вечером набросал карандашом несколько строк, сидя у камина рядом с тубусом, оставленным одним молодым дьяволом.
– Сейчас расскажу.
Глава 8
Звонок из Америки раздался ближе к вечеру.
– Сеньор дэ Фуэго? Это Джон Элиас.
– Доброе утро, мистер Элиас, – отозвался я по-английски. – У вас, если не ошибаюсь, ещё утро.
– Раннее. Уэйн сварил кофе и стоит у меня над душой, так что тянуть с разговором не буду.
На заднем плане действительно хмыкнули, и звякнула о блюдце ложка.
– Мы всё обсудили, – продолжил Элиас. – Несколько раз, если честно. Уэйн сначала упирался, ему было жаль компании, которую мы так и не успели открыть. Потом пришло письмо из банка, и он стал сговорчивее. – Элиас коротко рассмеялся. – Вы почти слово в слово угадали, что они попросят.
– Это было несложно.
– Видимо. В общем, мы согласны. Технология ваша, мы работаем на вас.
Я отвалился на спинку кресла, и кожа негромко скрипнула под лопатками. Только сейчас стало понятно, насколько я ждал этого звонка, хотя старательно делал вид, что занят другим.
– Рад это слышать. Тогда не тяните. Собирайте вещи и приезжайте, сразу и со всем, что нужно для работы.
– Прямо сейчас? – В голосе Элиаса прорезалась растерянность. – У нас помещение снято на полгода вперёд, договор с поставщиками, прототипы, оборудование…
– Аренду и неустойку я оплачу. Прототипы и оборудование упакуете, Тадео поможет с перевозкой и бумагами. Всё, что не поместится в чемоданы, отправим отдельным грузом.
– А жильё?
– Будет. И лаборатория тоже. Мне не нужно, чтобы вы переезжали частями, мистер Элиас. Каждая неделя, которую вы проведёте между двумя странами, это неделя без работы.
Сквозь треск пробился второй голос, ниже и глуше. Элиас прикрыл микрофон ладонью и что-то ответил партнёру.
– Уэйн интересуется, правда ли у вас тепло зимой.
– Правда. Передайте ему, что ему здесь понравится.
На этот раз рассмеялись оба. Мы условились, что Тадео возьмёт билеты на ближайший рейс, какой удастся найти, и сообщит мне. Элиас поблагодарил ещё раз и отключился, а я какое-то время держал у уха гудящую трубку, прежде чем опустить её на рычаг.
Мультитач теперь принадлежит мне. Не лицензия, которую через год могут перепродать кому угодно, и не патент, а двое людей, которые десять лет крутили эту технологию в руках и знают о ней всё. Японцы сделают экран, Элиас с Уэйном научат его понимать пальцы, а Рафаэль соберёт из этого телефон, рядом с которым остальные телефоны будут смотреться экспонатом из музея связи.
В моём мире этот путь занял годы и потребовал одной очень терпеливой корпорации. Здесь хватило звонка Тадео и правильно заданного вопроса про банк.
Я вернулся к отчёту, но цифры больше не складывались в голове. Солнце опустилось ниже, и по стене напротив вытянулась рыжая полоса от оконной рамы. Внизу у программистов кто-то включил радио, и сквозь перекрытия едва доносилась музыка.
Свободный вечер выпал мне впервые за последние недели. Мария ещё с обеда уехала к Хавьеру, Катрин засела в «Периодике» на совещании, а все срочные бумаги я подписал ещё до ужина.
И тут я вспомнил о Карле.
Не сразу, и от этого стало неловко. Она звонила на днях, а я разговаривал с ней, не отрываясь от документов, отвечал коротко и, кажется, даже не поинтересовался, как у нее дела. Тогда это казалось нормальным, голова была забита сотней других вещей. Сейчас, когда мысли прояснились, разговор выглядел иначе.
В последний раз мы виделись ещё до ситуации с дэ Мачадо. Потом были похищение, перестрелка, ФБН, газеты, признание, и в этом потоке Карла как-то затерялась. Она не звонила, я тоже, и мне даже в голову не приходило задуматься почему. Скорее всего, Габриэль попросил дочь держаться подальше, пока моё имя не сходит с первых полос, и винить его за это сложно. Я и сам на его месте попросил бы о том же.
Но это ещё не повод пропадать самому.
Я набрал её номер.
– Виктор?
– Ты дома?
– Дома. А что?
– Хочу заехать. Минут через сорок, если ты не против.
В трубке что-то упало, и Карла торопливо выдохнула в трубку:
– Не против. Приезжай.
Захар курил внизу у машины и щурился на тучи. Услышав адрес, он молча затушил окурок о подошву, сел за руль и за всю дорогу не проронил ни слова, только раз недовольно цокнул языком, когда нас подрезал хлебный фургон.
Особняк дэ Леонов прятался за высокой оградой из светлого камня. Охранник у ворот узнал машину, передал что-то по рации, и створки поползли в стороны. Гравий захрустел под колёсами, по обе стороны аллеи тянулись подстриженные кусты, уже тронутые осенней ржавчиной.
Карла выбежала на крыльцо, едва Захар заглушил мотор. В светлом домашнем платье и мягких туфлях, волосы цвета платины собраны наспех. Она сбежала по ступеням и обняла меня за шею, крепко, и на несколько секунд замерла, уткнувшись лицом мне в плечо.
– Приехал, – выдохнула она мне в воротник.
– Обещал же.
– Ты ничего не обещал. – Карла отстранилась и посмотрела на меня снизу вверх. – Просто сказал, что приедешь.
– Захар торопился.
Захар, стоявший у машины, невозмутимо отвернулся и принялся изучать кусты.
Кожа у неё слегка потемнела от солнца. Загар ей шёл, хотя на дворе стояла осень, и я ещё успел мимоходом удивиться, где она успела его заработать.
В холле огромный букет лилий стоял на круглом столе посреди мраморного пола, белые раскрытые цветы на длинных стеблях, и от их тяжёлого сладковатого запаха слегка закладывало нос. Цветочный клуб Симоны, судя по всему, работал без выходных.
Габриэль вышел из кабинета нам навстречу, на ходу застёгивая пиджак. Симона спускалась по лестнице, придерживаясь за перила, неторопливо, светлые волосы уложены волосок к волоску.
– Виктор. – Габриэль протянул руку. Пожатие вышло крепким, но короче обычного. – Неожиданный визит.
– Простите, что почти без предупреждения. Выдался свободный час, и я решил заехать.
– Ничего, ничего. Мы всегда тебе рады.
Прозвучало это вежливо и правильно, но глаза у Габриэля остались внимательными. Причину я прекрасно понимал. Отец, который, скорее всего, просил дочь держаться от меня в стороне, теперь видит меня у себя в холле, а дочь при этом держит меня под руку.
Симона подошла и подставила щёку для приветствия.
– Виктор, как приятно. Мы все так переживали, когда читали газеты. – Она окинула меня придирчивым взглядом. – Выглядишь уставшим. Тебе бы тоже отдохнуть, как Карле. Посмотри, как она посвежела за неделю в горах.
– В горах? – уточнил я.
– В предгорье, у нас в поместье. – Симона мягко улыбнулась и положила дочери ладонь на плечо. – Генри устроил ей чудесную неделю. Верховые прогулки, свежий воздух, охотничьи угодья. Карла прекрасно держится в седле, Генри до сих пор не может успокоиться.
Габриэль негромко кашлянул, и посмотрел на жену долгим тяжёлым взглядом.
– Симона, Виктор приехал не за нашими семейными новостями.
Симона в ответ лишь чуть приподняла бровь, давая понять, что ничего особенного не произошло. Карла застыла рядом со мной, и пальцы на моём локте у неё напряглись.
Про горы я слышал впервые. По телефону Карла ни словом не обмолвилась ни о поместье, ни о Генри. Зато теперь понятно, почему её не было слышно все те дни, когда газеты рвали меня на части. Отец тут, похоже, был ни при чём.
Ревновать к Генри глупо, я понимаю это лучше многих, и всё же внутри неприятно кольнуло. Новость сама по себе ничего не значит. Задевает другое: о ней пришлось узнать от её матери.
При этом Симона произнесла всё совершенно невинно. Мать рассказывает гостю, как хорошо отдохнула дочь, что тут такого? Только у женщин её круга случайных фраз не бывает, особенно сказанных при дочери и при мне. Симона давала понять, что у Карлы есть выбор, и что Генри нравится ей куда больше, чем я.
Что ж, это тоже информация, и полезная.
– Рад, что тебе удалось отдохнуть, – спокойно ответил я Карле. – После всего, что творилось, это было кстати.
Карла открыла было рот, покосилась на мать и промолчала. Щёки у неё порозовели.
– Останешься на ужин? – Габриэль, похоже, решил закрыть неловкую тему единственным способом, который оказался под рукой. – Повар обещал говядину, и, честно говоря, я буду рад собеседнику, который не обсуждает цветы.
Симона безмятежно улыбнулась мужу.
– Спасибо, но не сегодня. – Я покачал головой. – У меня ещё дела. Я заехал буквально на несколько минут.
– Жаль. – Габриэль, впрочем, настаивать не стал. – Тогда в другой раз.
– Обязательно.
Я попрощался с Симоной, которая снова подставила щёку и пожелала мне беречь себя, и пожал руку Габриэлю. На этот раз он задержал мою ладонь в своей чуть дольше.
Карла вышла меня проводить. Над крыльцом уже зажёгся фонарь, с сада тянуло холодом, и она зябко обхватила себя руками за плечи, спускаясь со мной по ступеням.
– Я хотела рассказать, – проговорила она негромко, чтобы не услышал Захар. – Про горы. Просто по телефону ты был такой занятой, а потом мне показалось, что это вообще неважно.
– Это и правда неважно.
– Правда?
– Правда. – Я убрал ей за ухо прядь, которую растрепал ветер. – Ты здесь, я здесь. Остальное подождёт.
Она улыбнулась, на этот раз по-настоящему, привстала на носки и поцеловала меня в губы.
– Позвони мне. Только не между подписанием очередных документов.
– Постараюсь.
– Виктор.
– Позвоню, – пообещал я.
Когда машина выехала на аллею, я обернулся. Карла стояла на крыльце под фонарём, помахала рукой и только потом скрылась за дверью. Расстались мы хорошо, и всё вроде бы встало на свои места.
Захар вырулил за ворота и, не оборачиваясь, поинтересовался, куда дальше.
– Банки же еще работают?
– Да, еще час до закрытия, – подтвердил он.
Я назвал нужный адрес и машина вырулила на трассу.
* * *
Симона дэ Леон.
Шорох гравия за окном стих, и ворота с лязгом закрылись за машиной Виктора. Карла ещё постояла на крыльце, потом вернулась в холл, прикрыла за собой дверь и долго возилась с задвижкой.
Габриэль ушёл в кабинет, как только Виктор попрощался. На пороге он бросил на жену короткий взгляд, в котором не было ни злости, ни упрёка, одна только усталость… Так муж смотрел на неё каждый раз, когда считал, что она перегнула, но спорить при свидетелях не собирался. Свидетель уехал, а спор, судя по закрытой двери кабинета, откладывался до ночи.
Симона это переживёт, не впервые. За двадцать с лишним лет брака она научилась выбирать, какие ссоры стоят её сил.
В столовой только подали ужин, и по дому начал расплываться ароматный запах мяса с розмарином, прислуга гремела приборами. Карла прошла мимо матери к лестнице, не поднимая глаз.
– Подожди, милая.
Дочь остановилась и обернулась.
– Что, мама?
– Ты видела его лицо? – Симона подошла ближе и положила руку на перила рядом с ладонью дочери. – Я рассказала про Генри. А он даже бровью не повёл. Ни ревности, ни обиды, ни одного вопроса. Он ледышка, Карла.
– Он просто умеет держать лицо.
– Держать лицо умеет твой отец. А этот мальчик просто не стал тратить на тебя время. – Симона говорила мягко, почти ласково, именно так, как говорят с дочерью, которую жалеют. – Если бы ты была ему важна, он бы остался на ужин. Нашёл бы хоть одно слово, сделал бы хоть что-то. А он появляется набегами раз в неделю, и то на пару минут, между своими встречами.
Карла сжала перила так, что побелели костяшки.
– У него сейчас слишком много всего навалилось.
– Вот именно. А Генри, между прочим, настроен серьёзно. Это видно невооружённым глазом.
– У Генри нет такого количества проблем, – вяло отозвалась Карла.
– Так может, это и к лучшему?
Симона ждала, что дочь пожмёт плечами и уйдёт к себе, как уходила в последние дни от любого разговора о Викторе. Но Карла спустилась обратно, встала напротив, и в серых глазах у неё зажглось что-то упрямое, явно от отца.
– У Генри вообще ничего нет, мама. Ни своего дела, ни своей цели. Он живёт на деньги семьи и катается по миру, куда прикажет отец и пока ему не скучно.
– А что есть у Виктора? – Симона приподняла бровь. – Крошечная доля в компании, которой управляет не он, и подростковый бунт против собственного отца. Тебе двадцать два, ему девятнадцать. Мальчики взрослеют позже, это знает любая мать. Ты готова ждать, пока он перебесится? Год, три, пять?
– Он не бесится.
– Что у него есть, кроме врагов? – продолжила Симона, не повышая голоса. – Он заводит их быстрее, чем друзей. Перес, Баргас, Мачадо, газеты, половина Гранатовой улицы, если верить слухам. Вокруг него стреляют, Карла. Его людей увозят на скорой. И ты хочешь стоять рядом, когда в следующий раз выстрелят в него?
Карла выдержала её взгляд.
– Если у тебя есть враги, значит, в этой жизни ты за что-то борешься.
Симона устало вздохнула и покачала головой. Красивые фразы о борьбе она слышала ещё в юности, от молодых людей, которые потом проигрывали семейные состояния за карточным столом или сгорали на скачках.
– Книжная мудрость от давно умерших людей тебе не поможет, милая.
– Это сказал папа.
Симона открыла рот и закрыла. Габриэль действительно мог так сказать, и, что хуже всего, наверняка говорил это дочери в каком-нибудь из их долгих разговоров у камина, куда Симону не звали. Возразить на это, не затронув мужа, было нельзя, а задевать Габриэля перед дочерью она не станет никогда, даже когда он неправ.
В холле повисло молчание, и в эту тишину ворвался звонок у входной двери.
Карла вздрогнула и отпустила перила. Симона мельком взглянула на часы на каминной полке, позволила себе едва заметную улыбку и пошла открывать сама, опередив горничную, которая уже спешила из глубины дома.
Генри стоял на пороге в темном влажном пальто. В каждой руке он держал по букету, завёрнутому в хрустящую бумагу, и улыбался той открытой американской улыбкой, которая поначалу казалась Симоне немного простоватой, а теперь вызывала только тёплое одобрение.
– Сеньора дэ Леон. – Он склонил голову и протянул ей первый букет, тяжёлые кремовые розы с тёмной зеленью. – Простите за поздний визит. Проезжал мимо цветочной лавки и не смог удержаться.
– Генри, какой вы внимательный. – Симона приняла цветы и с удовольствием втянула их тонкий прохладный аромат. – Святая дева Мария, вы промокли, проходите, не стойте на ветру.
Второй букет предназначался Карле. Белые пионы, пышные, явно привезённые издалека, потому что в Валентии в это время года их не найти. Генри протянул их через порог.
– Это тебе. Я помню, что ты говорила про пионы.
Карла взяла цветы и улыбнулась ровно настолько, насколько требовали приличия.
– Спасибо, Генри.
Симона за его спиной сделала большие глаза и чуть заметно кивнула на гостя. Смотри, мол, и улыбайся, вот какой жених. Приехал без звонка, но с цветами, и не на пару минут между встречами, а потому что соскучился.
Карла посмотрела на мать, потом на пионы у себя в руках, и вдруг побледнела.
– Что-то мне нехорошо, – пробормотала она и приложила ладонь ко лбу. – Простите. Я, наверное, перегрелась в горах.
– Тебе принести воды? – встревожился Генри.
– Нет, не надо. Я просто прилягу.
Она развернулась и пошла вверх, быстро, почти бегом, прижимая букет к груди. Симона проводила её взглядом и повернулась к гостю с самой любезной улыбкой.
– Девочка устала, Генри. Столько всего навалилось за эти дни. Оставайтесь на ужин, Габриэль будет рад.
Дверь в комнату Карла захлопнула за собой ногой.
На комоде у окна, на туалетном столике и на подоконнике стояли четыре вазы с цветами. Розы, лилии, снова розы и какие-то голубые колокольчики, названия которых она так и не запомнила. Генри присылал их через день все последние две недели, и горничные с умилением расставляли букеты в её комнате, а мать каждый раз заглядывала, чтобы полюбоваться. От густой смеси запахов в комнате было нечем дышать.
Карла фыркнула, распахнула окно настежь, и в лицо ударил холодный сырой воздух. Внизу темнел сад, где-то у ограды шумели под ветром кипарисы.
Пионы полетели вниз первыми. За ними отправились розы из ближней вазы, потом лилии, потом вторые розы, с которых капала на подоконник вода. Колокольчики она швырнула вместе с вазой и даже не стала слушать, разбилась та о дорожку или нет.
Потом Карла рухнула на кровать лицом вниз, уткнулась в подушку и закричала. Долго, во весь голос, так, чтобы подушка глушила звук. Она колотила по покрывалу кулаками и пинала матрас ногами, пока не сбилось дыхание.
* * *
Список банков Мария принесла ещё днём, до звонка Элиаса, и к вечеру он сократился до двух претендентов. Остальные пять банков, как она и предупреждала, соглашались разговаривать только под залог фабрики, а закладывать здание, в котором работает Вида, я не собирался ни при каких условиях.
Оставался другой залог, который банки в Валентии уважают куда больше, и этим залогом была фамилия.
Из двух банков я выбрал старый, из тех, что кредитовали ещё отцов-основателей, когда страна выбиралась из кризиса. Мария договорилась о встрече на конец дня, за час до закрытия, когда управляющий уже не принимает посетителей и может позволить себе разговор без спешки.
Здание стояло в старом центре Фаворы, на площади с фонтаном, и выглядело так, как полвека назад было принято строить храмы денег: колонны, широкие ступени, бронзовые двери высотой в два человеческих роста. Фонари на площади уже горели. Мария ждала у подножия лестницы, прижимая к груди толстую папку. Судя по тому, что из-под плаща у неё выглядывал домашний свитер, к банку она приехала прямиком от Хавьера.
– Успели, – выдохнула она вместо приветствия. – Я уже начала думать, что придется объяснять Бельтрану, где вы.
– Спасибо, что дождалась.
Мария скользнула взглядом по моему лицу, но расспрашивать не стала.
Захар остался в машине напротив входа. Швейцар в ливрее распахнул перед нами двери.
Внутри было прохладно и почти пусто. Под высоким сводом каждое слово отдавалось негромким эхом. У дальнего окна охранник уже опускал жалюзи.
Нас ждали, и молодой клерк с безупречным пробором проводил нас через операционный зал к лестнице, а оттуда на второй этаж, где ковровая дорожка глушила шаги и высокие окна выходили на площадь.
Управляющий, сеньор Бельтран, поднялся из-за стола нам навстречу. Невысокий, сухой, лет шестидесяти, с аккуратной седой бородкой и в очках без оправы. Посреди пустого стола у него лежала одна-единственная папка, и, судя по толщине, Мария прислала ему всё, что смогла найти.
– Рад видеть, сеньор дэ Фуэго. – Рукопожатие у Бельтрана оказалось сухим и вежливым, и по его тону было ясно, что он прекрасно помнит, с чьим сыном говорит. – Сеньорита. Прошу, садитесь. Кофе? Признаться, в этот час я сам уже на третьей чашке.
– Спасибо, не нужно.
Бельтран опустился в кресло и положил ладонь на папку.
– Я ознакомился с запросом. – Он сделал паузу, подбирая слова. – Сумма, прямо скажем, необычная. Миллиард песо частному лицу, без залога недвижимости и без поручительства главы семьи. За тридцать лет в этом кабинете я выдавал такие суммы, но не людям вашего возраста.
– А людям с моей фамилией?
Бельтран чуть улыбнулся краем рта.
– Людям с вашей фамилией я выдавал и больше.
Дальше пошёл разговор, который я мог бы провести с закрытыми глазами. В прошлой жизни таких было сотни, только кабинеты были стеклянные, а управляющие моложе. Бельтран спрашивал о выручке Виды, о продажах Вифонов, о том, как я собираюсь обслуживать долг. Мария раскладывала перед ним бумаги, отвечала на цифры раньше, чем он успевал договорить вопрос, и пару раз поправляла его расчёты так вежливо, что старик только хмыкал и делал пометки карандашом.
Сколько я заплачу и когда, его на самом деле интересовало мало. Всё это у него было в папке. Ему важно было понять другое: стоит ли за мной семья, или я пришёл сам, в обход отца, и банк потом окажется крайним в чужой ссоре.
– Цель кредита, – уточнил он наконец. – В запросе указано приобретение земли и коммерческой недвижимости.
– Именно так.
– Могу я поинтересоваться, где?
– Можете. Но я предпочту не отвечать до тех пор, пока сделки не закрыты.
Бельтран стянул очки и долго протирал стёкла уголком платка. Он явно не привык к отказам, но и спорить с дэ Фуэго в собственном кабинете не стал.
– Разумно, – признал он. – Банк, однако, должен понимать, что в случае неисполнения обязательств ответственность ляжет на имя. Не на вашу фабрику и не на ваши счета, а на имя дома дэ Фуэго. Вы понимаете, что это значит?
Это я понимал и без него. Газеты, которые и так пишут обо мне каждое утро, получат новую историю, а отцу придётся либо платить за меня, либо публично от меня отказаться. Впрочем, рисковать фамилией в этой семье умеют все, только остальные делают это в клубах и на скачках, и никакой выгоды дому от этого нет.
– Понимаю, – ответил я. – Именно поэтому я здесь, а не в банке поменьше.
Старик несколько секунд разглядывал меня поверх очков, потом подвинул к себе папку и открыл её на последней странице.
Внизу гулко лязгнул засов на бронзовых дверях, и где-то в коридоре погасили часть ламп. Бельтран даже не повернул головы.
Подписывали мы почти час. Договор, приложения, график платежей, бумаги на каждый транш. Мария читала каждый лист прежде меня и дважды заставила клерка переписать пункт о досрочном погашении. Бельтран наблюдал за ней с интересом, а когда она наконец кивнула, повернулся ко мне.
– Если когда-нибудь решите расстаться со своей помощницей, сеньор дэ Фуэго, дайте мне знать.
– Не решу.
Мария сделала вид, что не услышала, но на ступенях банка улыбалась.
Площадь за это время совсем опустела. От фонтана тянуло сыростью, вечерний ветер гонял по брусчатке мокрые листья, и Мария зябко подняла воротник плаща. Захар вышел из машины, окинул нас взглядом и молча открыл заднюю дверь.
– Тебя подвезти? – обернулся я к Марии.
– Нет, спасибо. – Она покачала головой и покосилась на часы. – Мне в другую сторону.
Она махнула рукой проезжавшему такси, а я сел в машину.
Мой телефон зазвонил, когда мы выехали с площади и встали на светофоре за последним вечерним трамваем. На экране высветилось «Отец».
Новости в этом городе бегут быстро, чернила на договоре ещё толком не высохли.
– Слушаю.
– Мне только что звонил Бельтран, из банка, – без предисловий начал Тайрон. Голос у него был спокойный, но я слишком хорошо знал эту интонацию, чтобы принимать её за спокойствие. – Из вежливости, как он выразился. Сообщил, что мой сын взял кредит под нашу фамилию, и поинтересовался, в курсе ли я. Я, разумеется, ответил, что в курсе.
– Спасибо.
– Не благодари. Объясни. – В трубке скрипнуло кресло, и я представил, как он откидывается на спинку, сцепив пальцы на животе. – Если тебе нужны были деньги, почему ты не обратился ко мне?
– Не хотел тебя напрягать. У тебя и так хватает забот с «Периодикой» и другими проэктами.
Тайрон недовольно хмыкнул в трубку.
– Напрягать. Ты мой сын, Виктор. Ну возьми деньги у меня, я же не жадный отец. Сколько тебе нужно? Сто миллионов? Двести?
– Миллиард.
На том конце повисла такая тишина, что я на секунду решил, что связь прервалась. Трамвай впереди тронулся, рассыпая искры с провода, Захар отпустил сцепление, и машина покатилась следом.
– Миллиард, – наконец повторил Тайрон. Без вопроса, медленно, пробуя слово на вкус. – Песо.
– Песо.
– И Бельтран тебе его дал.
– Дал.
Отец опять замолчал, и я почти слышал, как в голове у него щёлкают костяшки счётов. Миллиард песо даже для дома дэ Фуэго деньги очень серьёзные, а свободную наличность семьи, насколько я знал, сейчас сжирали переоборудованные заводы.
– Во что ты собираешься их вложить? – Голос у Тайрона стал деловым. – В расширение Виды?
– Нет. Вида пока сама себя кормит. Появился новый проект.
– Какой?
– Недвижимость. В Буэнависте.
– Вот как, – откликнулся отец, и в голосе прозвучало недоумение. – В гетто за мостом? Где твоя фабрика?
– Да.
Снова пауза, на этот раз короче.
– Ты что, так впечатлился речью дэ Гарро? – В голосе Тайрона прорезалась знакомая насмешка, с которой он обычно проверял, сам я до чего-то дошёл или меня надоумили. – Видел я эти дебаты. Красиво говорит, спору нет. Поднимать температуру по больнице, тянуть тех, кто внизу. Только не верь ему, Виктор. Он политик. А политики манипуляторы, все до единого. Сегодня он обещает чинить дороги в твоём гетто, а завтра забудет, как оно называется.
Я смотрел в окно на проплывающие мимо тёмные витрины и прикидывал, что дэ Гарро действительно умеет говорить красиво. Только про Буэнависту он заговорил после того, как полчаса просидел над моей картой у камина, а не наоборот.
– Я буду осторожен, – ответил я.
Мне показалось, что Тайрон хотел что-то добавить, может быть, спросить напрямую, но передумал.
– Надеюсь, – произнес он и отключился.
* * *
Себастьян дэ Гарро.
Кабинет в здании партии Себастьян не любил. Высокие потолки, тёмные дубовые панели до середины стены, портреты прежних председателей, которые смотрели с одинаково кислыми лицами, и окна, выходившие во внутренний двор, где с утра до вечера курили водители. Дома думалось лучше, но говорить с людьми, которых предстояло сегодня обзвонить, из собственной гостиной было нельзя.
На стене напротив стола, поверх карты избирательных округов, висел ватман из тубуса. Андре прикрепил его кнопками ещё утром, и теперь аккуратные подписи юной девушки-дизайнера соседствовали с жёлтыми и синими пятнами последних опросов.
Себастьян стоял перед картой, сунув руки в карманы, и разглядывал цифры в соседнем углу, где штаб отмечал столичный кластер.
Столица оставалась его больным местом все четыре кампании. Студенты и молодёжь в последний месяц качнулись к нему, университетские кварталы порозовели, но основную массу горожан это не сдвинуло ни на миллиметр. Фавора голосовала за левых по привычке, по убеждению и назло, а Себастьян шёл от правых, и для столичного избирателя одного этого уже хватало.
Но хуже было другое, потому что для Фаворы он выглядел очередным аристократом. Род дэ Гарро числился в списке родовитых семей с тех времён, когда половина нынешних корпоратов ещё торговала рыбой, и никакие оговорки этого не отменяли. То, что своего бизнеса у него нет, что семейные доли разнесены по родственникам и жене, что сам он уже двенадцать лет числится акционером без должности, а его собственные деньги лежат в слепом трастовом фонде, которым управляют люди, не обязанные ему ничем, столичного избирателя не интересовало. Приставка «дэ» действовала на него как красная тряпка, и никакие радикальные речи не могли её перекрасить. В громкие заявления Фавора не верила. Она их слышала от каждого второго кандидата и давно разучилась на них реагировать.
